Текст книги "Подснежники (СИ)"
Автор книги: Ирина Боброва
Соавторы: Юрий Шиляев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)
– Толя-электрик, в натуре вовремя, – громыхнул Паша Молоток.
– Щас я тебе и резервный включу, и запасной, – ворчал Коля-электрик.
Мне было и странно, и смешно видеть с фонариком в зубах «товарища Сталина», который орудовал кусачками над моим шлемом.
– Квириты, а вы не боитесь, что подполковник Приходько спросит вас за нарушение приказа? – раздался голос Цезаря. – И у меня к вам вопрос, как вы патриция Молотка сюда вдвоем притащили?
– На каталке, – пискнул один из Витей-Толей. – мы решили, пока сонный час идет, провести эксперимент…
Я увидел, как наш Толя-электрик махнул пассатижами куда-то в бок, и тут же раздался шум падающего тела. Тело упало на что-то бьющееся.
– Так разбиваются мечты, – тихо прокомментировал звон лабораторных склянок Толя Электрик, и это была самая длинная фраза, которую мы от него слышали за все время прибывания в «Подснежниках». Потянуло спиртом.
Когда включился свет, Коля Электрик посмотрел на нас с Пашей, потом на Цезаря и сообщил:
– С вас три рубля шестьдесят две копейки.
– Слышь, братан, давай, в натуре, по бартеру? – громыхнул Паша Молоток и, сграбастав Толю, прижал его к малиновому пиджаку где-то в районе золотой цепи. Ноги электрика болтались в полуметре от пола.
Когда «Толя-электрик-Сталин» оказался стоящим на ногах, он не мог вымолвить ни слова, только потирал бока. Паша достал из кармана бутылку – ту самую, по три шестьдесят две, которую в гаражах за шрифт на этикетке называли «коленвалом».
– Чё смотрите, в натуре? – ответил он на наш невысказанный вопрос. – Там эта, продавщица Валя, типа мимо проходила.
Толя-электрик, увидев «коленвал», наконец-то вышел из ступора, вдохнул полную грудь воздуха и, глянув на двухметрового амбала снизу вверх, скрипуче, отделив частицу "А" от слова, потребовал:
– А сырок?..
Не думал, что Барбоса можно чем-то озадачить, но вот тут он растерялся. Сырка у Паши не было.
– Не бывает полного счастья, – вздохнул электрик и вышел из лаборатории.
– Ну чё, пацаны, – торжественно произнес Барбос, и показал нам шлемы, с которых грустным спагетти свисали провода, – пошли на физика посмотрим?
Отмычками Паша пользовался виртуозно. Когда Цезарь остановился у двери, закрытой на замки, Барбос сделал неуловимое движение – и дверь распахнулась.
Физик-ядерщик оказался удивительно знакомым и мне, и Паше. По всем тем фотографиям, с высунутым языком и седой гривой. Сейчас у него был тоже высунут язык и волосы так же топорщились в разные стороны.
– Альберт, типа сорян, не знаю вашего отчества, – произнес вдруг оробевший Паша и протянул ему шлемы. – Тут это, типа…
Физик-ядерщик бодро соскочил с кровати, взял шлемы, поднял к свету и одобрительно поцокал языком.
– Отлично… отлично… этого мне как раз и не хватало… – пробормотал он.
Подошел к стене, нажал на какие-то, незаметные нам выступы, и, когда панель отъехала в сторону, сунул туда новое «оборудование» – к тому, чем уже была забита ниша. Я краем глаза успел заметить радиоприемник, микроскоп, осциллограф, набор отверток и еще каких-то непонятных мне приблуд. Шлемы удобно легли между подзорной трубой и антенной, правда не уверен, что это именно антенна.
– Мне еще по списку доставьте комплектующие. Полевые транзисторы обязательно, диоды, сопротивления… Там по списку посмотрите. Я понимаю, что достать их сложно, но вы, с вашими способностями, думаю, справитесь, – сказал он с совершенно спокойным выражением лица, не кривляясь и глядя на нас усталым взглядом.
Но тут же снова загромыхал металлом, нырнув в свою «лабораторию» почти по пояс.
– Дверь за собой закройте, – не поворачиваясь, обратился он к нам. – С той стороны, пожалуйста.
– Не такой уж он и псих, – заметил я, когда вышли из палаты и Паша закрыл за нами замок. – Изображает из себя неадеквата, чтобы ему не мешали работать. Вот если бы делали ставки, я бы поставил, скорее на него, чем на анархистов.
– Так что тупим? Погнали, – и Паша потряс связкой ключей от карцера, – ща мы с ними закорешимся, в натуре.
И, напевая тихонько "Батька Махно смотрит в окно", направился к лифту в подвал.
Глава 7
– Квириты, смею сообщить, что у нас время прандиум, – напомнил нам Цезарь, поправляя венок на голове. – А после прандиум – симпосион с патрицием Виссарионом и патрицием Леонидом. Так же обращаю внимание квиритов, что карцер – в подвале, и там сейчас никто не спит.
Он взмахнул простыней, закинул длинный конец на плечо и зашагал по коридору в направлении пищеблока.
– Батя дело говорит, – и Паша затопал за ним, я пошел следом.
В столовой, как я по своей привычке называл пищеблок, народу почти не было. Мы успели к самому закрытию. Повар стоял возле нашего углового столика и трясся с Пашиным «меню».
– Товарищи, я приготовил на всех, – сказал он жалобно, расставляя на столе тарелки с рисом и вареной на пару рыбой. – Здоровая пища, кушайте пожалуйста.
И тут же убежал, бросив взгляд в угол, где в нише за колонной стоял один из чекистов в черном костюме и шляпе.
– Этот недавно работает здесь, еще не привык к нам, – сообщил Цезарь, кивнув на колонну. – Он последним уходит в комнату охраны, ужинать. Кстати, квириты, тут была забавная история, – он ухмыльнулся, поправил сползший на ухо венок и уже тише продолжил:
– Фемины этажом выше устроили гладиаторские бои, визжали так, что на нашем этаже было слышно… – и он замолчал, выдерживая паузу.
Говорил пожизненный диктатор красиво, как профессиональный оратор, с паузами и ораторскими периодами, с выделением голосом ударных моментов и понижая голос в нужных местах. Слушать его было одно удовольствие! Как я заметил, Цезарь не прочь был посплетничать. Не осуждаю, во-первых, тут любая информация – ценность, а, во-вторых, что еще делать человеку, завоевавшему полмира? При его-то кипучей энергии?
– Тот фрументарий, что пытается сейчас слиться с колонной, – он снова кивнул в сторону «человека в черном», – вчера пытался помирить Екатерину Великую и Княжну Оболенскую. Он сделал это такими словами: «Товарищ княжна и товарищ Императрица, вы позорите великое почетное звание советского человека», – и засмеялся.
Паша Молоток поперхнулся рыбой, закашлялся. Я постучал ему по спине, чувство было такое, будто стучу по бетонной плите.
– А они ему по чайнику с двух сторон, – прокашлявшись, проворчал Паша.
– Нет, по голове, патриций Молоток. Чайника у женщин не было, – сказал Цезарь, а я в очередной раз вздохнул, но объяснять снова не стал.
В пищеблок залетел майор Сорока. Следом за ним в двери протиснулась старшая медсестра.
Я хмыкнул: все идет по плану!
– Зиночка, я сейчас занят, срочный вызов, – попытался отвязаться от «поклонницы» майор Сорока. – Надо за подснежником лететь, еще один вылез, – врал он совершенно беззастенчиво, но, учитывая габариты старшей медсестры, я его понимал.
– А я на минуточку, я долго не задержу, – едко «промурлыкала» старшая медсестра и быстро сунула руку в майорский карман.
Красные кружевные трусы в ее откинутой руке развернулись, как флаг. Зинаида растянула их, проверяя размер и грозно спросила:
– Это чьё?!
– Подарок, Зиночка, тебе выбирал, – заюлил Сорока.
– Вот если этот ментяра по бабам шастать любит, то выбирал бы их размерами поменьше, – заметил Паша, не отрываясь от еды. – Такие «танки», как Зиночка, одной только массой задавят, – и махнул в сторону выясняющей отношения парочки куриным окорочком, который достал из припасенного в обед контейнера.
Я встал, прошел мимо, и будто случайно споткнулся. Таблетки выпали из ладони прямо в открытый чайник с какао, который разносчица, тоже поглощенная разбором полетов майора, забыла закрыть.
– Зиночка, ты же у меня стройная, как девушка с веслом в парке ЦПКО имени Горького, я и перепутал размер, – сипло чирикнул Сорока и попытался протиснуться мимо медсестры.
Не тут-то было! Она встала в дверях, заблокировав выход. За окнами послышался гул вертолета и майор Сорока задергался.
– Зинаида Петровна, прошу пропустить, служба. Новеньких привезли, – еще раз соврал он, доставая рацию.
Я засмеялся. Чекисты редко выпадают из состояния «облико морале», но Сорока – просто исключительный бабник! Видимо, относительно простая служба в «Подснежниках» расслабила.
Зинаида вдруг пробкой вылетела из дверей обратно в столовую, и тут же, маршируя, вошли Наполеоны. Они устроились за дальним от нас столом и затянули какой-то бодрый марш. Кстати, довольно фальшиво. Под этот маршик старшая медсестра Зина залепила по щеке равному по званию, но не по габаритам «дружку».
Майор покачнулся, вцепился в красную ткань, что так и свисала с Зининого кулака, стараясь сохранить равновесие. Зинаида Петровна, приобняв его за талию, вывела из столовой. Пока все смотрели на них, снотворное в кастрюлю с какао, которую собрались нести в ординаторскую, тоже было благополучно добавлено.
Вернувшись в палату, я первым делом поставил на зарядку свой телефон и с огромным облегчением вздохнул, когда увидел мигание индикатора. Связи здесь, естественно, не будет, но можно использовать в режиме полета. Прикрыл его подушкой, от посторонних глаз.
Сталина-электрика-Толи не было, он вряд ли сегодня появится, после «коленвала».
Цезарь сел на свою кровать, расправив складки своей ситцевой «тоги».
Паша Молоток хотел сесть на стул, приподнял его, рассмотрел, и решил не рисковать, бухнулся на кровать. На его месте я бы и с кроватью не рисковал, интересно, сколько дней она выдержит Пашин вес?
В дверь постучали и тут же вошел настоящий Сталин. Даже будучи в теле обычного рабочего, он все равно больше походил на самого себя, чем все его двойники, вместе взятые. Мимика, манеры, жесты – все такое знакомое! Он обвел нас взглядом и сказал:
– Сидите, товарищи! – Жуков-Папай за его спиной нервно сглотнул.
Сталин-рабочий прошел к столу, выдвинул стул и сел так же, как Паша в столовой – спиной к стене, лицом к двери и так, чтобы все присутствующие попали в поле зрения.
Дверь открылась, в палату заглянул телохранитель Генсека, окинул присутствующих цепким взглядом и только после этого вошел Леонид Ильич.
Телохранитель остался стоять в дверях, плотно прикрыв их за спиной.
– Хорощо охрана у вас работает, профессионально, – одобрил действия Медведева Сталин и обратился к нам с Барбосом:
– Ну что, товарищи, обменяемся мнением по сложившейся ситуации и наметим планы дальнейших действий. Как ви думаете, товарищь Молоток, как советские люди могли допустить реставрацию капитализма и развала Союза? Или ви нас вводите в заблуждение?
– Век воли не видать! Падлой буду, правда! – ответил Барбос и выудил из малинового пиджака свернутую вчетверо газету. Развернув, протянул ее вождю народов. Я увидел лозунг на первой полосе: «Готовится суд над коммунизмом!», а газета, на минуточку, «Комсомольская правда» от тридцать первого августа девяносто шестого года.
– И всё-таки, почему народ, который бился за Советский Союз с фашистами, позволил уничтожить все наши достижения? – настаивал Сталин.
Барбос, надо сказать, со всеми чувствовал себя свободно, только недавно оробел увидев Эйнштейна. Он ухмыльнулся и ответил:
– А довели перед этим, в натуре! Сначала карточки на хавчик, потом на водку, там такие очереди стояли, чтобы бутылку водки купить. Я еще мелким был, смотрел, как в давку сверху прыгали – типа к амбразуре. Чтобы сразу затариться типа. Ну у меня батя сидевший, он одному такому прыгуну перо подставил. В колхозы мародеры из города едут – коров воровать. Колхозники с ружьями на баррикадах. Типа буренок защищают. Деньги платить перестали. Мамка рулон ткани с работы принесла, потом сидели из нее трусы с бабкой шили, типа семейники, потом на базар. Че, я от хорошей жизни таким стал? Бардак. И этот, типа с пятном на лысине, такой зачесывает: «Плюрализм, товарищи!». А после него синяк конченый, вот прям конченый, в натуре, стал президентом. В жопу пьяный оркестром в Берлине дирижировал, Калинку, в натуре Малинку играли. Под нее советские войска, типа, домой пошли. А в России их в чистом поле поставили и типа такие, живите как хотите.
– Что?! – синхронно воскликнули Брежнев со Сталиным, а Жуков вздохнул:
– Вот уж где не в коня корм… Мы столько людей положили, когда Зееловские высоты в лоб штурмовали, хотели союзников опередить. Опередили… А они… под Калинку Малинку назад, к фашизму.
– Примерно так, – вступил в разговор я. – Я из две тысячи двадцать пятого года, и у нас снова война, и снова с фашизмом. Но кто конкретно фашист – я не могу понять. Такое чувство, что обе стороны. А в телевизоре пир во время чумы, и снова, как вон Паша рассказывал, народ доводят до того, что совершенно плевать, будет ли Россия, или страну на области и края разорвут, как раньше Союз на независимые государства растащили.
– Ну что, ситуация понятна, детали уточним на месте, – резюмировал Сталин. – Обстановка постоянно меняется. Но это, – он аккуратно свернул газету и опустил ее на край стола, – я поручаю вам. Леонид Ильич, ви, как один их моих возможных преемников, постарайтесь изучить и доложить ситуацию. Ви, товарищ Молоток, все газеты, за все года, должны отыскать в этом бедламе и изъять. И чьтобы завтра все лежало у меня на столе. Ви, товарищ Константин, по списку товарища Эйнштейна…
Здесь я удивленно поднял брови.
– Да, мне уже доложили, – кивнул Сталин, заметив, что я ошарашен. – Предоставьте товарищу Альберту все необходимые материалы, это приоритетная задача.
Он посмотрел на Цезаря, тот улыбнулся Иосифу Виссарионовичу и произнес:
– Aequales inter pares…
– Вам, товарищ Цезарь, от лица всего советского народа винощу благодарность! Благодаря вашим своевременным действиям нам удалось спасти товарища Молотка и товарища Константина для нащей дальнейшей борьбы!
Тут выступил Жуков:
– Я провел расследование. Ученые Анатолий Викторович и Виктор Анатольевич в списках работников НИИ «Подснежников» не значатся. Более того, помещения, из которого спаслись наши товарищи и унесли оборудование, не существует. На этом месте гладкая стена. Я оставил постоянный пост у стены, наблюдатели меняются каждые полчаса.
– Кого ви поставили наблюдать, товарищь Жюков? – уточнил Сталин-рабочий.
– Тех товарищей, которые в своем времени были электриками и сантехниками, – ответил Жуков.
– Спиритус вини ректификати – прокомментировал Цезарь.
– Так точно, – кивнул Жуков-моряк, – именно это я и хотел сказать, Иосиф Виссарионович, благодаря завербованным вами…
– Не говорите так, – поморщился Сталин, – ми никого не вербуем. Привлекаем к сотрудничеству.
– Да, – Жуков снова побледнел, – привлеченные к сотрудничеству сотрудники НИИ «Подснежники» обеспечивают наблюдателей всем необходимым.
– Хорощо, товарищь Жюков, – Сталин достал трубку изо рта, постучал ею по ладони и обратился к Цезарю:
– Товарищ Цезарь, проследите, чтобы товарищ Молоток и товарищ Константин пользовались ночью защитными фильтрами, чтобы впредь не было повторения инцидентов с усыпляющим газом. До свидания, товарищи, новых вам – и всем нам – успехов!
Он встал, вышел. Моряк в тельняшке следом. А Леонид Ильич, взяв со стола газету, посмотрел фотографии Ельцина и Горбачёва и вздохнул:
– Всего шестнадцать лет после Московской Олимпиады прошло…
И тоже вышел в сопровождении верного телохранителя.
После их ухода Цезарь с восхищением произнес:
– Вот смотрю на патриция Сталина и понимаю, что он – первый среди равных. Такую агентурную сеть создал в этом узилище, что диву даюсь. Его фрументарии достойны восхищения! И понимаю, кто владеет информацией, тот владеет миром.
– Я вот не понимаю, если сейчас типа застой, и Брежневское время, то почему, в натуре, наш Брежнев не может к местному Брежневу обратиться? – Паша Молоток сморщил извилины на лбу в гармошку.
– Патриций Молоток, я как верховный понтифик могу сказать, что простой квирит никогда не сможет обратиться к верховному жрецу. А наш патриций Леонид здесь – простой квирит, и выглядит как простой квирит.
В дверь тихо постучали, не дожидаясь ответа, в палату заглянул Валя Козлик, про которого я, признаться, уже позабыл, и сообщил:
– Майор Сорока устроил маскулинный хеппининг с секьюрити, потом поймал инсайт корпоративного консерна и теперь у него тримбилдинговая коллаборация. Он неэкологично вербализирует консерны на фронт-офисе и тактильно харрасит Зинаиду.
Глава 8
Когда оранжевая борода Вали Козлика пропала за дверью, Цезарь отщипнул лавровый лист со своего венка, пожевал его, но, спохватившись, с раздражением сплюнул.
– Квирит Козлик всего за день стал одним из лучших фрументариев патриция Иосифа. Но, о боги, кто-нибудь понимает, что он говорит?! – воскликнул великий понтифик, воздев руки к потолку.
Барбос тут же перевел:
– Типа майор Сорока залил за воротник, дал п***ы санитарам, а теперь трахает старшую медсестру, в натуре.
– Но, типа, как его, в натуре, сам Сталин понимает? Без моего перевода? – Молоток встал, потянулся до хруста в суставах и вопросительно посмотрел на Цезаря.
– Патрицию Сталину проще, один из его двойников когда-то был лучшим шифровальщиком при его штабе. Тот, который постоянно говорит «таки да». А другой двойник, который без слова «однако» не может жить, он был снайпером. Вообще у него команда серьезная, и даже самый медленный двойник, – Цезарь посмотрел на меня и я кивнул, мол, понял, о ком, – даже он уникален. Он обладает таким умом, что патриций Сталин называет его шахматным композитором.
– Скоро подействует лекарство, а значит, нам пора выдвигаться, – напомнил я.
Полез за телефоном, зарядился, родной мой! Прекрасно работает в режиме полета. Едва не пустил слезу, увидев свет экрана, который в этом дурном месте показался мне светом в конце тоннеля.
– Ну-к, покаж, это типа мобила такая крутая? – Молоток пересел со своей кровати на мою и с высоты своего роста заглянул в экран. – У меня был крутой кирпич, бабла за него отвалил, штуку бакинских. Ждал, пока зарегистрируют, вообще, столько гемора было. Переплатил за ускорение. Но твоя мобила – это вообще нечто, в натуре!
Я листал фотографии. Подружки, вечеринка в клубе, просто просто городской пейзаж. Включил ролик, приятель снял, как я еду на мини-сигвее. Вокруг рассекают на таких же агрегатах подростки, молодежь.
– Слышь, а на чем ты едешь? Эт че? Я такое только в фильме видел, типа, взад в будущее, – и он ткнул пальцем в экран, случайно остановив видео на кадре, где один из катающихся, в рваных джинсах и в модной куртке делает сложную фигуру. – Реально, и штаны там такие были, и типа рубахи наизнанку, обрывки везде висят, и карманы там тоже сами выворачивали. Во мля, че искусство делает! Сила, в натуре!
– Барбос, у тебя там в кармане твоего волшебного пиджака часов кого-нибудь из местных не завалялось? – спросил у Молотка.
– Котлы того мусора, который у колонны на ужине сегодня стоял, подойдут? – и он вытащил из бездонного пиджака командирские часы.
Я взял, посмотрел. Отлично – девять часов тридцать минут. Выставил на своем смартфоне время, потом проверил фонарик. Фонарик восхитил Пашу Молотка, но когда я сфотографировал его вместе с Цезарем, и показал фото, бугай был вообще в полном восторге.
– Слушай, продай! – он достал из кармана пачку долларов. – Если мало, я потом, как отсюда выберемся, тебе еще подгоню, – и посмотрел на мой аппарат так, как ребенок смотрит на витрину с игрушками. – Слушай, а че там, в натуре, еще есть?
– Все: калькулятор, конвертер валют, да Паш, до хрена чего есть. Деньги можно переводить, криптовалюта, в магазине расплачиваться, – я встал. – Но тебе это в девяносто шестом на фик не надо. Ты с него не позвонишь, вообще никак и никуда. Тогда и сети на другом протоколе работали. Давайте лучше к делу. Время.
Цезарь осторожно открыл дверь палаты, выглянул и тут же махнул нам рукой:
– Путь свободен и чист, квириты…
Мы вышли в тихий коридор. На посту, за столом, спал санитар, положив голову на стопку медицинских журналов и уютно посапывая. До лифта дошли без приключений. Спустились в подвальное помещение, где нас допрашивали в первый день прибытия сюда.
– О, типа ЧеКа не дремлет! Зырьте, как на массу давят, – Паша заржал, кивнув в сторону открытых дверей, где за столом, вокруг чайника с какао, спали дежурные «люди в черном». Храп стоял такой, что куда Паша Молоток со своими ночными руладами попал.
Мы прошли вглубь подвала, где за парой решеток, на манер тюремных перегородивших коридор, находились несколько камер для особо опасных пациентов. Или по простому – карцеры.
Цезарь посмотрел на три двери и спросил:
– Квириты, а вы знаете, какую открывать?
– Да все откроем, в натуре, – Паша Молоток развернул отмычки веером, выбрал нужные и быстро справился с дверью в первый карцер.
– Паша, давай я сам, хрен знает, кто там за дверью, – я попытался отодвинуть Барбоса, но это было все равно, что двигать слона.
– Ага, зайдешь, прилетит, хрен поймаешь, в натуре. Давай я сам, – он скептически глянул на меня.
Распахнул дверь и выматерился: камера была пустой.
– Типа как в наперстки играть, в натуре! – Барбос посмотрел на две оставшиеся двери и почесал те извилины, что собрались гармошкой на затылке. – И чё, в которой, в натуре? – он вытянул толстый палец и посчитал двери, тыкая то в одну, то в другую:
– Кручу-верчу на***ть хочу. Эта! – и снова начал колдовать отмычками.
Вторая камера оказалась тоже пустой, я посветил фонариком. На стене чем-то коричневым было написано: «Здесь был Вася».
– Варвары, – проворчал Цезарь.
– Вандалы, – одновременно с ним произнес я.
У третьей двери Паша замер.
– Тихо. Слышь, как душевно поют!
Из-за двери послышались звуки гармони и песня:
– Любо братцы, любо, любо братцы жить. С нашим атаманом не приходится тужить…
Барбос быстро открыл дверь и гаркнул:
– Вставайте же, хлопцы, на зов своих братьев! – и, заметив мой удивленный взгляд, пояснил:
– Батина любимая песня, в натуре.
– Ну я же говорил, Нестор Иваныч, дойдут до нас хлопцы. Свобода навсегда! – это произнес человек с внешностью идейного бухарика.
– Но пасаран! – поприветствовал я, почему-то растерявшись – почти так же, как недавно Паша у Эйнштейна.
– Но пасаран на улице, под любым кустом, если не сможете добежать до отхожего места, – ответил человек в папахе, с волосами, подстриженными под каре и повернулся к нам лицом.
– Патриций Батька, приветствую вас, – Цезарь выступил вперед, – я принес вести от патриция Сталина.
– Цезарь, я тебе много раз говорил, никакой я не патриций, – ответил понтифику Махно. – Я потомственный плебей и пролетарий, и горжусь этим. Причислять меня к привилегированному классу – это оскорбление, были бы мы в Гуляй Поле, я бы знал, что с тобой делать. А сейчас мы с тобой вместе в тюрьме и в оковах, – и он вздохнул.
– Но я имел ввиду, что вы патриций духа, – выкрутился Цезарь.
– Батька Правда, сыграй-ка еще что-нибудь для души, – попросил бухарика Махно.
Тот растянул гармонь и так виртуозно сыграл, что я невольно начал подпевать, не заботясь о правильности текста:
– Белые лезут слева, красные жмут нас справа: черное знамя реет – далеко до финала, – Батька Правда шмыгнул сизым носом и одобрительно подмигнул мне. Играл он, надо сказать, виртуозно.
– Остервенело бьемся, словно в аду, здесь жарко, за мечту да за волю даже жизни не жалко… – подхватил песню Махно. – Чтобы землю всю крестьянам, чтобы фабрики рабочим…
Бухарик-анархист растянул меха и дальше гармонь, казалось, зажила своей жизнью:
– На Дону пожар горит, в Москве советы курвятся, поднимай нас Батька в бой, мы им дадим прищуриться. Конной лавою пройдем, прочешем степь тачанками, чтобы русская земля не проросла поганками, – и, надрывая гармонь и душу, затянул дальше:
– Не нужон нам комиссар, ни ваше благородие, стоят не паханы поля, да дым стоит над родиной… Только дома больше нет, и вся семья расстреляна, вот ответите за все, вы красные да белые…
Махно поднял руку и гармонь, как по приказу, смолкла.
– Откуда наши песни знаешь? – спросил он меня, подозрительно прищурившись. – Идейный? Или так, изображаешь? А, может, ты из ЧК к нам подосланный?
– Патриций… то есть плебей Батька, – заступился за мня Цезарь, – квирит Костян достойный член нашего общества, три дня назад был доставлен вместе с квиритом Молотком и показал себя с самой лучшей стороны. Патриций Сталин нашел способ покинуть это узилище, и сейчас нужно освободить вас и, желательно, пока спрятать.
– Я без ног на тачанке воевал, руки к пулемету прирастали, и я прятаться буду?! – воскликнул Батька Правда, потрясая синими от многолетнего запоя руками. – Здесь у меня ноги есть, но я хочу вернуться назад, туда, где я был без ног, но был свободен!
– Ладно, Правда, давай без агитации, – прервал его пламенную речь Махно. – Так откуда ты наши песни знаешь? – повторил он вопрос.
– А вот, – я отключил фонарик и поставил на телефоне музыку.
Длинный инструментальный проигрыш привел Барбоса в неописуемый восторг.
– Так у тебя там че, и музыкальный центр, типа?! Слышь, Костян, продай, в натуре?! Ну западло у своих крысить, не искушай, мля! Но если там еще и волына запрятана, то не удержусь, подрежу, – и он посмотрел на меня так, что мне захотелось немедленно «подарить» ему мобльник. С трудом сдержался.
– Барбос, да ты пошарь у них на складе, там стопудово таких штук двадцать наберется, – посоветовал ему.
– В натуре, затупил, – расстроился Барбос. – Козлик же из твоего времени. И у него тоже такая приблуда должна быть.
– Даже лучше, Паша, поверь, его айфон на порядок вышемоего Самсунга, – я выдохнул, похвалив себя за находчивость.
Но тут началась песня и Батька Махно поднял руку, прекращая наш разговор.
– Выстрел – и смерть на крыльях спешит, пуля – врагу навстречу летит, сабля – пометит кровушкой поле, битва – да за лучшую долю…
Мы слушали песню и так же на душе стало хорошо, но я невольно позавидовал: жили же люди! И все у них было понятно, кто за что бьется, кто во что верит. А сейчас? Пипл хавает, хавает, и никак нахаваться не может…
– Вот что я думаю, товарищ Цезарь, – произнес Батька Махно, – если выходить отсюда, то выходить всем. Как во время великого отступления из Гуляй Поля. Тогда мы могли уйти на тачанках, бросить обоз, бросить баб, стариков, детей. Степь большая, кто догонит? Но так делать – самому себя проклясть. А целью Деникина тогда было окружить и уничтожить нашу армию…
– Да ты сначала рассказывай, Батька Махно, да по-порядку! – возмутился Батька Правда.
Рассказ Махно был куда ярче, чем все, что я читал в интернете о бое, по сути, давшем шанс Революции, и повернувшем историю. Рассказ небольшой, но приведу его тут полностью…
***
Тысяча девятьсот девятнадцатый год. Конец лета. Украина. Цель Деникина – окружить Махновскую армию и полностью ее уничтожить.Он бросил против анархистов отборные части, многие состояли исключительно из молодых офицеров, особенно ненавидевших «мужицкий сброд».
Всё лето не прекращались ожесточённые бои.Но, фактически речь идёт об одном сражении, длившемся два месяца, тяжёлом для обеих воюющих сторон.
В конце концов стало понятно, что анархистам территории не удержать. Нужно отступать, чтобы сохранить армию. Вместе с Повстанческой армией отступало большое число беженцев, членов семей повстанцев, было много раненых. А всех нужно напоить и накормить. Сделать это в голой степи, в немногочисленных сёлах, полностью разграбленных петлюровцами и деникинцами, было тяжело. Можно было бросить обозы с ранеными и беженцами, и на тачанках оторваться от преследования – степь большая, догнать тяжело – но совет повстанцев принял решение своих не сдавать и отступать всем вместе. Шли трудно, без одежды и обуви, на скудном пайке, по невыносимому зною – за всё лето не выпало ни одного дождя, трава в степи выгорела полностью.
Деникин в это время победоносно наступал на Москву. Напомню, что деникинцы двадцатого сентября взяли Курск, тридцатого сентября – Воронеж, а тринадцатого октября – Орёл.
В то же время в тылах Красной Армии действовал Четвертый Донской корпус генерала Мамантова.
Приостановилось наступление Красной Армии на Восточном фронте. Колчак подтягивал резервы, готовясь перейти в контрнаступление. Пятнадцатого сентября вновь пошла на Петроград армия Юденича. Казалось, дни Революции сочтены. Но Повстанческая армия Батьки Махно стала костью в горле деникинцев. Её нужно было уничтожить любой ценой, чтобы высвободить лучшие части и перебросить их под Москву.
Положение Повстанческой Армии ухудшалось, но Махно без устали продолжал маневрировать. Штаб повстанцев принял решение отойти в сторону от железнодорожных путей и взорвать захваченные у деникинцев бронепоезда, в том числе, мощный «Непобедимый». Отступление продолжалось просёлочными дорогами, от села к селу, мучительное и отчаянное.
В середине сентября Повстанческая Армия подошла к городу Умани Киевской губернии, который занимали петлюровцы.
Петлюра в то время находился в состоянии войны с Деникиным. Штаб Повстанческой армии решил договорится с Петлюрой– в Махновской армии было более восьми тысяч тяжелораненых.
В ходе переговоров добились соглашения о строгом военном нейтралитете. Петлюровцы согласились разместить в своих госпиталях тяжелораненых махновцев.
Через несколько дней надёжные друзья сообщили, что начались переговоры петлюровцев и деникинцев об окружении и уничтожении Повстанческой армии.
Предупреждение пришло поздно. Вечером двадцать пятого сентября войска Деникина со всех сторон окружили махновцев. Большая часть деникинских сил сконцентрировалось на востоке от Умани, перекрыв пути отхода за Днепр. Карательные отряды Деникина вошли в город.
Петлюровцы не препятствовали деникинской контрразведке расстреливать раненых махновцев, размещённых в госпиталях и на частных квартирах.
Что делать? Махнопришлось быстро пересмотреть стратегию. Вечером двадцать пятого сентября повстанческая армия резко изменила движение с запада на восток. Столкновение произошло у села Крутенькое.
Первая бригада атаковала противника. Авангарды Деникина отступили, заманивая анархистов в расположение основных сил…
***
– Но мы ж тоже не дураки! – воскликнул Махно, стукнув кулаком по стене. – Резко возвращаемся назад и выбиваем небольшой отряд белых из деревни Перегоновка, расположенной в стратегически выгодном месте. Там остаются остатки обоза и семьи бойцов, принимая огонь на себя. А мыс отборной бригадой, в обход пикетов белых, выходим в тыл основной группировки Деникина.
– Я тогда в Перегоновке остался. Не взяли из-за ранения. На рассвете белые начали штурм Перегоновки, – глухо произнес Батька Правда, лицо его в этот момент, хоть и оставалось лицом запойного пьяницы, но приобрело такое благородное выражение, что мне вдруг остро захотелось пообщаться с этим человеком с таким, каким он был на самом деле – в своем теле и в своем времени…
