Текст книги "Позови меня трижды"

Автор книги: Ирина Дедюхова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

А вокруг все менялось... Менялось время, менялись знакомые очертания их отдела и всего проектного института. Она не верила своим глазам, чувствуя, что все в ней отказывается верить, сопротивляется чьей-то нечеловеческой логике. Да, несомненно, логика в этом была, но вот только чья?

Вначале пропали пальмы, и она увидела, что их отдел стал без них неприлично пуст. А потом она увидела сцену актового зала. Только сегодня, в четыре часа дня здесь состоялось заседание партийного актива города, посвященного 68-й годовщине Великой Октябрьской социалистической Революции. Но сейчас здесь плясали голые по пояс девушки. На заднике сцены, где всегда висел красный профиль Ленина, теперь маленькими цветными лампочками от елочных гирлянд было выведено странное изречение: "Топлес всегда с тобой!" И вроде раньше она ничего такого не конспектировала у классиков марксизма. Среди обнявшихся в канкане девушек Катя заметила их секретаршу Леночку с бледным лицом и голой цыплячьей грудкой.

Все это, конечно, было полной ерундой. Но потом она оказалась на третьем этаже, где еще только сегодня был вычислительный центр. Теперь здесь в ряд стояли обычные бытовые швейные машинки "Чайка", за ними сидели все проектировщицы из второй мастерской, все, чьи фотографии еще сегодня украшали доску почета. Они шили пододеяльники! А второй административный этаж института, где она только неделю назад проходила по красной ковровой дорожке в местком просить путевку в садик для Маши, вдруг превратился в нечто среднее между борделем и складом колониальных товаров! Здесь располагались пивные, закусочные, магазины электрических чайников, утюгов, обоев... Но каких чайников, каких обоев! Никакой фантазии даже у их архитекторов не было и в помине, чтобы только вообразить такую роскошь. Она бродила по всем магазинчикам и не могла наглядеться. Вдруг она замерла перед магазином джинсовой одежды, располагавшимся в бывшей канцелярии института. На вывеске сверху была написана фамилия Володи, но почему-то инициалы были не "В.А.", а просто – "ЧП". Может, он поменяет имя? Может, и поменяет... И все вдруг разом стало меняться, как в калейдоскопе: девушек на сцене вдруг заменили какие-то странные мужчины, одетые в пышные, прозрачные платья с блестками... Магазинчики все меняли и меняли своих хозяев на вывесках до тех пор, пока на всех не оказалась надпись "ЧП Карташов", а в швейной мастерской вдруг началась перестрелка... И только тихо, как в замедленной съемке падала на большой письменный стол Лидия Сергеевна из генпланового отдела...

А архитекторы? Где их бородатые архитекторы, такие интересные и талантливые, которые только сегодня пили вместе с ними? Катя быстро поднималась к ним на четвертый этаж, чувствуя, что время уходит... На их этаже было темно и пусто. Никого не было, даже столов и кульманов. Но краем глаза она увидела какие-то небольшие комнаты, что-то вроде их сегодняшних творческих мастерских. Картинки менялись быстро, не давая ей осмыслить до конца происходящее. Из этих картинок она поняла только то, что архитекторы вроде бы станут вдруг не придурками Царя небесного, как нынче, а большими фигурами, и даже будут иметь собственные мастерские, а весь институт будет почитать за счастье им прислуживать! Смешно! Но все это тоже будет ненадолго. Потом архитекторы вдруг перессорятся со всеми и между собой, правда, до перестрелок у них не дойдет. А вот потом наступит время, когда они будут унижено благодарить, получая заказ на проектирование огромного универсама... Катю... Да, именно ее. Только в очень красивом костюме, который сошьет ей мужик в короткой блестящей юбочке...

Она ничего не хотела знать дальше, ее душа просила только об одном чтобы это закончилось. Никого не было рядом, чтобы вырвать ее из этого кошмара. Ни к чему, из того, что видела Катя, она не была готова... А вокруг уже падал, искрился мягкий снег, на дороге он таял и превращался в бурую вязкую кашицу, он не таял только на таком знакомом лице с радостной, счастливой улыбкой...

Она плакала, вцепившись в подоконник, засыпанный тополиным пухом, и это еще было там, она никак не могла вернуться обратно. Но ведь все гадания завершаются одной фразой: "Чем сердце успокоится?" А чем же ей успокоить сейчас свое сердце? Оно рвется на части и ничего не может понять, ее глупое сердце... За подоконником кто-то все выкликал Валета, разрывая ей сердце, а она шептала кому-то: "Ну, позови же ты меня, наконец, позови... Ведь ты же можешь!"

Все реже становились гулкие удары сердца, все вокруг вновь затягивал туман... Странно, но ее сердце действительно затихало и успокаивалось, потому что за дверью комнаты, где висели в воздухе пушинки тополиного пуха, стоял он... И у Кати вновь дрогнуло сердце и покатилось куда-то от жалости к нему, преодолевая всю застарелую тоску и накопившуюся за годы одиночества ненависть. Кулаком в спину его толкала какая-то хорошо знакомая крашенная блондинка и шипела: "Давай, иди сейчас же! Сколько можно, дурак проклятый! Не трепи мне нервы! Иди!"

...Она не представляла, сколько времени она пролежала в беспамятстве возле стола с опрокинутым флаконом. Масло безвозвратно испортило ковер подарок Вовиных родителей на свадьбу. Того масла, которое Катя неловким движением собрала со стола обратно в пузырек, хватило бы еще на один раз. Но этого раза ей было просто не выдержать, поэтому она завернула пузырек с шариком в какую-то бумажку, лежавшую тут же на столе, и выкинула его в помойное ведро в туалете.

Из туалета она, цепляясь за стены, с трудом добралась до дивана в большой комнате. Засыпая, она чувствовала в себе одну пустоту, никаких мыслей, кроме горячего желания немедленно наложить на себя руки...

Никогда в жизни ни до того, ни после Кате не довелось танцевать так, как в ту ночь. Этот дикий чувственный танец сладкой истомой пронизывал гибкие руки и заставлял острее ощущать биение крови в жилах. Катя была по пояс голой, с одним прозрачным сари на бедрах, но танцевала она все же не в институтском актовом зале. Как ни странно, но там, в огромном зале, украшенном ткаными золотом занавесями и гирляндами цветов с пьянящим ароматом, освещенном слабо потрескивающими факелами, ее нагота была вполне уместной. Кожа у нее была темно-коричневой и вся покрыта маслом, пахнувшим удивительно нежно. А на голове – такая небольшая диадема... Боже мой, опять эти головы...

Восхищенные ее танцем люди рукоплескали ей сидя на подушках, вольно раскиданных возле столиков на низких гнутых ножках. Они пили красное густое вино из плоских, больше похожих на блюдечки, чашек... И, конечно, на золотом подносе, с которым она танцевала до утра, гася покрывалом витые свечи, лежала та самая гадкая запасная головка Валеры с кровавой пеной у страшного рта.

***

На следующий день Катя вместе с графинями пошла на демонстрацию. Вернее, едва доползла. Из-за подготовки к вечеру она совсем забыла запастись справкой о болезни, поэтому надо было идти. Но опытные сослуживицы просто спасли ее. Во-первых, графини ловко увернулись от транспарантов и флагов. Но не потому, что их было тяжело нести, просто после демонстрации приходилось на холоде долго ждать машину, отвозившую весь агитационный инвентарь на склад. Они надули грозди шаров, дали Кате детский флажок, и институтский распределитель транспарантов их уже даже не окликал. А во-вторых, они помогли ей пройти демонстрацию, подхватив ее под руки с двух сторон.

Это было очень кстати, потому что на трибуне Катя увидела мужа. Он стоял относительно трезвый рядом с обкомовскими дамами и кричал лозунги, на которые толпа отвечала нестройными криками. Катя любила покричать "ура" на демонстрациях, но тогда и здравицы в честь передовиков производства все-таки произносил не ее гулящий муж.

СЕМЕРКА ЧЕРВЕЙ

Семерка червей – перемена в жизни, мысли червонной дамы, прочитанные королем. Где дама червонная? Так ведь и тебе когда-то доведется ею стать, поэтому она здесь, на оси пасьянса лежит. А что будет с тем, кто мысли читает? Бог его ведает, а впрочем... Да вот с этими десятками этому читателю падает приятное уединенное свидание... Это по книжке старой так называлось красиво. Нынче так сказать не умеют. Так ведь грязно скажут про это, язык без костей! Да оно, может, и вернее по сути-то...

Володя зашел домой только чтобы перед зеркалом отрепетировать свою речь о проблемах молодежного стройотрядовского движения в свете перестройки и новой экономической программы партии. На торжественное заседание актива в город должны были приехать гости из Центрального комитета ВЛКСМ, поговаривали, что будет раздача орденских планок. Как хотелось Володе получить орден! Он жестоко завидовал двум парням из афганского комитета, имевшим ордена. Это был высший знак причастности и неприкасаемости. Правильно, этим афганцам раздавали ордена все, кому не лень, а попробуй получить их тут! Хотя еще надо бы разобраться, где шла настоящая война. Нет, орден Володе был очень нужен, поэтому он заранее придавал своему лицу проникновенное, одухотворенное выражение, прищуривал глаза, вглядываясь в грядущие свершения социализма с человеческим лицом. Интересно, а какое лицо было у социализма до перестройки? Не брякнуть бы где вслух такое, надо изживать ненужные вопросы даже из подсознания. Главное, что его физиономия на орден очень даже тянула, гораздо больше тянула, чем рожи этих афганцев.

На столе он оставлял Екатерине записку с более или менее подробным описанием своих передвижений в праздничные дни. Но, зайдя с дороги в туалет, обнаружил свою записку смятой в помойном ведре. Прямо так это и выглядело – смятая бумага со словами "Дорогая моя Катюшка!", расплывшимися от какого-то масла, лежали среди использованной туалетной бумаги, яичной скорлупы, картофельной кожуры и куска заплесневевшего хлеба. Володя почувствовал, что все его лучшие порывы, его любовь, его мысли о совместном будущем скомканы грязными масляными руками и брошены в помойное ведро, к гниющим остаткам подмороженной картошки. Дрожащими руками он вынул записку из ведра, но из нее выпал необыкновенной красоты флакон с хрустальной пробочкой в виде шарика. Флакон был весь в каком-то масле, Володя поднес палец его к лицу и ощутил сложный нежный аромат. Наверно, это было какое-то Катькино средство для лица. Никаких морщинок у нее вообще не было, очевидно, как раз из-за этого средства. А Володе приходилось все время улыбаться на ветру и пить на закрытых вечерах, которые, с введением антиалкогольной компании, стали устраиваться активом почти каждый день. Он вороватым движением стал торопливо размазывать остатки масла по мелкой сеточке морщин на веках и глазами, по рикордиям возле рта... И будущее обрушилось на него, придавливая своей мощью и неотвратимостью, не давая собраться, увернуться, избежать мелькавшей перед в матовом окошечке ним череды событий. Он очнулся там же, в туалете. На метлахской плитке валялся флакон и расколотый шарик, который, видно, в последний момент выпал у него из рук. Володя встал, застегнул штаны, оделся и, даже не пройдя в квартиру, вышел из дома. Твердым шагом он направился к остановке. Теперь он хорошо знал, что ему делать. Он понял, что без Ларисы Викторовны из отдела пропаганды этого самого, того, что показалось ему в туалете, ему не пережить. Ну, и пусть, что Ларочка старше его на пять лет, не шибко сильно и изработалась, не вагонетки разгружала. А вот с Катькой ему явно не по пути. Потому что последнее, из того, что увидел Володя в шарике, касалось как раз его благоверной. Катька была в старом облезлом пальто. Она когтями царапала ему лицо и истошно кричала: "Гнида ты, Карташов, мерзкая гнилая гнида! Да ты пальца этого педика не стоишь, понимаешь, мизинца! Тварь!"

Пусть все живут, как хотят! Пусть ходят в задрипанных пальто, пусть ругаются, как сапожники, пусть ненавидят всех, только от него подальше. А он уж сам разберется кто гнида, а кто педик...

Свою речь Володя сократил почти вдвое. Самые звучные слова, самые яркие выражения он почему-то теперь не мог произнести вслух. Его почти не слушали, откровенно скучали, и все, что не говорил теперь Володя, он говорил через силу. Доклад стал сухим и ломким, ни одну цифру, ни один показатель Володя не увеличил, как хотел в самом начале. В общем, не доклад получился, а совхозная сводка по осеменению рогатого скота, как выразился один из московских гостей. Но какой смысл был теперь Володе вдохновенно врать, если он твердо знал, что все присутствующие в самом ближайшем времени будут не просто говорить, кричать обратное! Он вглядывался в лица, запоминая на будущее, в каком банке будет работать каждый из его отдела. Он понимал, что ему надо торопиться, он чувствовал, как память затягивает какой-то плотный туман. Поэтому Володя даже сделал тайком для себя некоторые записи.

После совещания он, неожиданно для всех сослуживцев, подарил с барского плеча по коробке духов двум невзрачным инструкторшам из школьного отдела. Он-то теперь знал, кем они будут через два-три года! Они дружно восторженно ахнули, с восхищением глядя на него. Пусть поглядят, а, главное, запомнят на будущее.

Володя плыл на гребне делового успеха. Оклад его непрерывно рос, кроме того, постоянно возникали какие-то дополнительные выплаты, денежные коэффициенты, премии. Причем премировали Володю особенно часто, но ни у кого из коллег это не вызывало понятного в таких случаях раздражения, он был славным компанейским парнем, располагавшим к себе особенной безобидностью и тем, что с каждой премии не ленился устроить небольшой междусобойчик.

Дома он теперь появлялся крайне редко, а на дочь почти не смотрел. Машу надо было забирать из садика, читать ей книжки, играть с ней. А у него было слишком мало времени, слишком мало для того, что он мог еще успеть сделать. Не мог он сейчас зацикливаться на дочери. Но за Машу он был спокоен, все-таки к Катьке по этой части придраться он не мог. А потом он, безусловно, разберется со всем. Поэтому и деньги Володе вдруг стало жаль, невыносимо жаль отдавать Катьке. Он знал, что деньги ему самому нужны, гораздо нужнее, чем ей, в том числе и для того, чтобы обеспечить будущее дочери. Да, в первую очередь, деньги нужны ему были для Маши. И вообще, какая разница для чего они ему были нужны? А вот Екатерине он отдавать деньги он не хотел. По причине того, что он ей ничего не был должен. Он устроил ее на работу? Полгода она сама никуда не могла пристроиться! Никто с маленьким ребенком на работу не брал! Он сапоги ей купил? И пальто демисезонное!

По службе он продвигался вперед, будто ведомый чьей-то твердой, жесткой рукой. И сама собой у него появилась естественная мысль о тихой скупке зеленых бумажек – долларов, которые он приобретал понемногу у своих выездных товарищей, у мелких нервных жуликов в подворотнях, пахнувших водкой и потом. И он смеялся над предостережениями Ларочки, у которой теперь жил почти постоянно. Он-то знал, что очень скоро за это не только ничего не будет, но обменные пункты будут даже в гастрономах. Хотя Ларочке он благоразумно ничего такого не сообщал.

Его коллеги разыгрывали в лотерею носки, шапки-ушанки, телевизоры, сапоги, записывались в очереди на стиральные машины и хрустальные вазы. Каждый день в райкоме давали все новые квоты на распределение вещей. В магазинах ничего теперь не продавалось без талонов, распределяемых по месту работы. Все хватали эти дурацкие талоны на любые вещи впрок, на любой ширпотреб. Престижность должности равнялась престижности распределяемых на работе товаров и близости к самому получению талонов. Все газеты были завалены объявлениями об обменах вещей, эти разделы внимательно читали все даже в транспорте. Продавали в то время вещи только единицы, отчаявшиеся люди. Остальные только покупали и меняли. Володя мог бы купить сейчас очень много вещей, при его азарте он мог бы потом хорошо их обменять. Ему не нравилось, только то, что в этой карусели талонов и вещей не он задает тон, а кто-то другой за него решает, какие вещи он может приобрести. Он сам должен был управлять потоком вещей! Нет, доллар – вот универсальный ключ к миру вещей. Поэтому никакие вещи теперь не привлекали Володю так, как влекли к себе зеленоватые, со старинными портретами бумажки, издававшие слабый нежный хруст. Только с ними он чувствовал покой и уверенность перед подсмотренным им будущим. Будущее дается в руки только тому, кто хорошо знает ему цену.

***

Безденежье тяготило Катю. Она даже с тоской думала иногда, что было бы славно иметь чуть больше материальной свободы. Хотя, даже если бы у нее были деньги, то потратить их было особенно не на что. Но ведь женщине, чтобы не сойти с ума окончательно надо хотя бы иногда что-то себе покупать, пусть даже не очень нужное, но что-то надо купить. Почему партия, начавшая перестройку, об этом не догадывается?

Володя стал все реже приносить зарплату, наборы из буфета, но путевки "Мать и дитя" в профилакторий им с Машкой оплачивал. Иногда он вдруг появлялся дома, жил на своем диване неделю-другую, и Катя даже начинала раздумывать, как бы с ним переговорить о том, чтобы он нашел другую работу, где платят нормально, а люди могут спокойно жить семьей. Но как только она собиралась с мыслями, он неожиданно исчезал.

Однажды вечером он появился опять. Нетрезвый, в испачканной куртке. Машка радостно рванула к нему на шею, но он, шаркая ногами, не обращая внимания на дочь, тут же пошел к своему дивану. Катя пыталась вычистить его куртку, где-то он здорово приложился к меловой стене. Решив замыть рукав, она вынула все содержимое из потайного кармана. В руках у нее оказалась пачка из семи сотен сто долларовых бумажек. Катя тупо смотрела на эти деньги. Володя давно уже не отдавал ей зарплату, кушали они на то, что зарабатывала она. В обед ее подкармливали пирожками графини. Сколько же стоит сейчас один доллар? Люди с портретов насмешливо улыбались над ней. О, они еще подарят Вовке то, что не смогла дать она!

Катя еще раз встряхнула куртку и тихонько положила деньги в ее скрытный карманчик. Она поняла, что Володю ей уже не вернуть.

СЕМЕРКА БУБЕН

Ну, свидание это вроде, а в то же время десятка пик указывает, что это не деловое свидание, а как бы неожиданное предложение. Хотя это почти всегда хлопоты, дела. Неверность это основных фигур пасьянса. Сама смотри на фигуры-то, не маленькая, чай. Раньше эта карта для дамы означала подарок из золота или из серебра, да где нынче таких дарильщиков-то взять? А при бубновой даме – это ее мысли. Вот-вот, те самые коротенькие мысли. И вообще это карта двусмысленная, да, на твое благо, десятка пик при фигурах означает бурное происшествие с выпивкой и мордобоем, которое все-таки закончится почти хорошо на твое счастье. Повезет, короче, на этот раз.

И покатились деньки, покатились. И жаль их было, ведь были это не просто чьи-то, а ее золотые деньки. Замелькали, зарябили в глазах недели, месяца, сливаясь в неразличимые годы. И многим женщинам, с которыми Катя работала вместе, проводя с ними самую большую и значительную часть жизни, тоже было жаль своих лет, да только куда деваться? Их институт в городе прозывался– "Женский монастырь". Замуж здесь почти никто не выходил. Сюда можно было только попасть замужней, можно было и развестись, а вот почему-то найти себе мужа здесь было нельзя. Хорошо еще, что Катя вышла замуж в институте, хотя ничего хорошего она уже в этом не видела.

Вполне естественно, что все разговоры, которые напрямую не касались проектно-сметной документации, велись у них исключительно о мужиках. Мужики у них были либо начальниками, либо архитекторами, либо заказчиками, больше никаких мужиков они там не видели. Эти мужики у них были немногочисленными и имели ряд особенностей, выработанных ими в постоянном общении с преобладающим женским контингентом. Особых деловых качеств они не проявляли. Они были любопытны, подозрительны и капризны. А еще они были мелочны и мстительны, поэтому говорить о мужиках надо было в обстановке некоторой секретности в специально отведенных для этой цели местах.

Можно было, конечно, пошептаться в светлых рекреациях коридоров, но в них, секретничавших дам, тут же замечали мужики. И хорошо, если они просто нагло призывали женщин к производственным свершениям, но они могли и подслушать! Вот до чего они докатились! Поэтому в дамской курилке собирались и некурящие, даже графини туда заходили. У них в отделе курила только одна Ленка. Еще две молодые курящие сметчицы сидели в декрете, поэтому в курилке на их этаже Ленка была как бы главной, у нее и ключ от этой комнатки лежал в столе. Она притащила туда с архитекторами списанный диванчик и обшарпанный журнальный столик из красного уголка. Правда, по вечерам там с комфортом располагалась курящая уборщица, у которой были ключи от всех помещений, поэтому каждое утро Ленке приходилось с площадной руганью за ней прибираться.

Лена не только курила, еще она рисовала акварели, которые хвалили даже архитекторы. Старых ватманов в институте было много, а девочки из отдела оформления давали ей кисти и краски. В курилке у них даже висели две ее акварельки с букетами цветов – натюрморты. Вообще там уютно у них было. Но Катя немного побаивалась, что с этих посиделок с Ленкой и ее подругами у нее скоро начнется бронхит курильщика от пассивного вдыхания сизого дыма, но уже не могла обходиться без общения накоротке в маленькой подсобке. Ну, смеялись они там, конечно. А что над этими клоунами, плакать, что ли? И Кате становилось легче, а ее проблемы уже не казались ей неразрешимыми, в глазах ее новых подруг они выглядели действительно смешными.

Больше всех их смешила водоканал Розалия Львовна Бибикус. Рослая черноглазая женщина чуть-чуть за сорок, судя по ее рассказам, пользовалась большим вниманием со стороны мужчин. И, судя по ее же словам, пользоваться этим вниманием она умела на всю катушку. Бибикус была разведена и давно, дочь она лет пять назад выдала замуж, в партии КПСС не состояла, поэтому никаких моральных табу в половом вопросе не имела. Когда она рылась в своей сумочке в поисках зажигалки, на пол вместе с ключами, шариковыми ручками и помадой валились пачки индийских презервативов. Отечественную продукцию Розалия Львовна не признавала, утверждая, что в ней имеются такие маленькие дырочки, такие маленькие, что разглядеть их могла только Бибикус. Она заявляла, что настоящая женщина всегда должна быть готова к сексу. И этот секс Розалия Львовна умудрялась находить даже у них в институте.

И если лысый конструктор из седьмого отдела проектирования металлических конструкций, казалось, никогда не поднимавший головы от расчетов подкрановых балок, вдруг ни с того, ни с сего подходил к ним в столовской очереди и развязно осведомлялся насчет меню, то все заранее угорали, ожидая рассказа Бибикус. Елки-палки, балки-шпалки! Они едва сдерживали смех, представляя, как немолодой Иван Борисович "по шпалам, опять по шпалам" бежит домой от водоканала Бибикус. А когда на профсоюзном собрании кого-то вдруг ставили в пример и выдавали премию за сверхурочный труд, а среди называемых фамилий была и Бибикус, то вся обширная женская часть их коллектива просто умирала от хохота.

И Розалия Львовна, как передовик и сверхурочник, щедро делилась опытом с молодежью. Рядом с ней все чувствовали себя мобилизованными и призванными бойцами невидимого фронта. Розалия Львовна и у члена партии могла тут же за углом запросто проверить членство. Иногда оплывшие фигуры работников умственного труда ставили в тупик даже Бибикус. И ее глубокомысленные рассуждения о том, какая позиция с таким товарищем будет конкретнее спереди или сзади, только добавляли веселья в курилке.

Катя смеялась вместе со всеми. Втайне она восхищалась жизненной стойкостью Розалии Львовны, которая и после таких встреч могла посмеяться, в первую очередь, над собой, над своими простыми, и на этот раз несбывшимися надеждами.

– Я вот с вами смеюсь, девочки, а потом у меня неправильная жизненная позиция вырабатывается, – как-то заявила им Бибикус. – Однажды, совершенно случайно, я увидела Михаила Васильевича, нашего парторга, без штанов. И тут, совершенно некстати меня разбирает вот этот наш дурацкий смех. И я не могу настроиться! У меня пропадает секс эпил, а у Михаила Васильевича падает все, что еще только могло привстать! И я не могу сдержать смех, потому что вдруг представила всех наших мужчин без штанов! Вдруг как представила! Если бы они здесь без штанов ходили бы – их бы сразу с работы выгнали! Их бы в партию не приняли!

Слава Богу, мужчины у них в институте пока ходили в штанах. Но информация, сообщаемая Бибикус, делала их многограннее, по-человечески интереснее. Сама Розалия Львовна предавалась сексуальным приключениям, скорее всего, не от избыточной потенции, а от чувства некоторой неполноценности. Как-то она несколько стеснительно, что в обиходе для нее было несвойственно, спросила Катю: "Слушай, Карташова, а какая у тебя фамилия до замужества была?"

– Савина, – несколько озадаченно проговорила Катя.

– Ну, конечно, тоже приличная фамилия! – искренне позавидовала Розалия Львовна. – А у той вон Людки, конструкторши, – Владимирова! Это же все равно, что не иметь никакой фамилии вовсе. Сколько я из-за своей фамилии вынесла, ты даже представить себе не можешь! Меня до девятого класса в комсомол не принимали! В институт с такой фамилией можно было только на водоснабжение и канализацию поступать. Личную жизнь вообще никак не наладишь. Папаша у меня, видите ли, Бибикус был, пока не сплыл. А мама тоже – Гребенкина! А, знаешь, кто у меня муж по фамилии был? Пестриков! И тогда я, сдуру, подумала, что уж лучше я останусь Бибикус по папе. У тебя никого нет в паспортном столе, что бы фамилию совсем поменять, а? А то я столько раз заявления писала, такие фамилии себе придумывала, а они разрешают только буквы менять. И кем я стану? Бабикус? Или Бибикс? А теперь мне говорят, что если я фамилию поменяю, то мне пенсию не начислят. А, может, я замуж выйду? Бывает ведь в жизни всякое...

* * *

Однажды в столовке архитектор по имени Олег что-то тайком сунул под столом Ленке, и она заторопила Катю на рабочее место. Поднимавшейся с ними начальнице отдела она пояснила, что пакет у нее под мышкой – почта для плановиков с седьмого этажа, и, не заходя в отдел, потянула Катьку в курилку.

– Нет, ты подумай, что за шалава! Опять эта поломойка две штуки сперла, – сказала Ленка, доставая пачку сигарет из-за батареи.

Она закурила и принялась разворачивать сверток, переданный Олегом. В нем оказался яркий заграничный журнал с очень красивой девушкой на обложке. Девушка была одета в черные трусики, эсэсовскую фуражку и высокие черные сапоги. В руках она держала хлыст и как-то нехорошо улыбалась. Больше на ней, конечно, ничего не было. Катя с опаской развернула первый в своей жизни порнографический журнал.

– Ты вообще-то как относишься к небольшому разврату? – спросила Ленка, с улыбкой глядя на вытянувшееся Катькино лицо.

– Ну-у, если небольшой разврат...

– Маленький, – уточнила Ленка.

– А Олег давно тебе это носит?

– С прошлого лета, вернее с сенокоса, чтобы было яснее. Нас, секретарей к архитекторам пристегивают, когда их на сельхозработы гоняют. Но ничего, мы там по-своему отрываемся. Нет, большого разврата нет, так, маленький: вино, гитара, костерок...

– Здорово! Знаешь, мне бы тоже небольшого разврата можно... Я бы – не против!

– Ой, да какие проблемы-то? Кто против-то, Кать? Все – "за"! Воздержавшихся – тютю, как на выборах в районные Советы! Голосовало девяносто восемь процентов! Мы ведь с архитекторами и на выборах пашем, ходим, как проклятые по всем подвалам и общагам, у нас ведь тут сплошные общаги!

– На, Лен, я посмотрела.

– Ну, ты, подруга, даешь! Это же смаковать надо! Деревня! Аккуратно разворачиваешь страничку и вперед!

В тот же день Ленка позвала ее с собой после работы, как она выразилась – "на промысел". Тогда точно была весна, снег уже в городе сошел, значит, это был апрель. И, наверно, из-за весны что-то такое шевелилось в душе. Или из-за журнала? Что-то такое, в духе Розалии Львовны Бибикус. Машку как раз в тот день забирала мама, а Володя уехал в районы, кажется. Поэтому до следующего утра Катя была совершенно свободной.

Не так уж много у них в городе было злачных мест. И, в сущности, Катя нигде не была со дня своей свадьбы. Они тогда со свидетелями заезжали в это небольшое кафе на окраине. Но когда Ленка предложила туда пойти, у нее была какая-то нехорошая мысль, но, в принципе, больше и пойти-то некуда было. Они захватили с работы туфли и пошли. В кафе "Былина". И еще ладно, что их пустили, места-то они не заказывали. Но они специально чуточку пораньше с работы вышли, поэтому до шести места еще были. Немного испортил настроение гардеробщик, который принялся ворчать на них и швейцара, спавшего на стуле у входа, что, мол, заведение у них приличное, комсомольско-молодежный коллектив у них трудится, и одних дамочек без кавалеров они не пускают. Но Ленка сунула ему трешку, и он заткнулся. И непонятно вообще, чего он выступал, если почти за всеми столами сидели одинокие дамы. Почти за всеми, кроме некоторых. А за теми, другими столами, в тот же вечер обмывала диплом группа Валеры и Тереха. И еще там же, но как бы в отдельном кабинете, то есть за невысокой перегородкой заседал комсомольский актив вместе с Вовой, который говорил, что уезжает за триста километров от города. Катю они все, кажется, не замечали. Ленке она ничего не сказала, потому что еще в институте уже отдала ей деньги на банкет.

Ленка заказала мясное ассорти, салатики и бутылку водки. Катя, прикрывая лицо меню, потихоньку рассматривала их всех. Вова, не ожидая встретить ее здесь, сидел, развалившись, сложив крылья на плечи боевых подруг. Валера, в основном, ухаживал за красивой молодой женщиной, сидевшей рядом, но почему-то перешучивался, перемигивался и танцевал только с юркой скуластенькой брюнеткой. И та красивая дама совершенно спокойно на это смотрела и кушала нарезанные дольками апельсины.

Терех был в кожаном пиджаке и джинсах, сквозь небрежную прическу у него уже начинала просвечивать лысина. Но Ленка почему-то именно на него сразу сделала стойку. Терех тоже как-то весь встрепенулся и начал крутить головой в разные стороны. А разговаривать с девушками за своим столом он вдруг стал преувеличенно громко. Катя повернулась от них корпусом к сцене, где играл вокально-инструментальный ансамбль, делая вид, что с огромным интересом внимает их творчеству. Музыканты действительно с некоторым подъемом исполняли композиции из журнала с гибкими пластинками "Кругозор" на плохом английском языке. Ясно, что ни в кружок иностранного языка, ни в музыкальную школу они не ходили, с трудом закончив обычную десятилетку.