Текст книги "Сибирская амазонка"

Автор книги: Ирина Мельникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Глава 16

Иван разложил все три стрелы перед собой на камне и озадаченно хмыкнул:

– Приветливые, однако, ребята! Вполне ведь могли в спину ударить, нет, честь по чести предупреждают, дескать, не суйте свой нос куда не следует. Вежливые, поганцы!

– Вернее всего, не желают связываться с полицией. Местных они давно уже в узде держат, – не согласился с ним Алексей, – и прекрасно понимают, стоит им укокошить двух полицейских, из города такую пропасть народа нагонят... Вот и пытаются решить дела почти полюбовно. Авось выгорит нас напугать.

– Авось! – скривился Иван. – Еще зачтется им это «авось» и все синяки, – он хлопнул себя по ягодице, – что на заднице проявятся. Я бы мог отступить, но этими стрелами они меня окончательно рассердили. И Голдовского я отыщу, живым или мертвым, но отыщу!

– Мы отыщем, – поправил его Алексей.

И Иван повторил, как эхо:

– Мы отыщем! – Он поднялся во весь рост, демонстративно переломил все три стрелы о колено и отбросил в сторону, как мусор.

– С ума сошел! – прошипел на него Алексей. – Это ж улики!

– Улики чего? – усмехнулся Иван. – Того, как мы чуть в штаны не наделали от страха? Но лично я никого и ничего не боюсь! Пусть меня боятся! А что касается этого барахла, – кивнул он в сторону обломков, – думаю, за этой ордой не заржавеет. Накидают их нам, как дров из поленницы.

Алексей глянул на часы. Прошло уже полчаса, как исчез Сашка, а казаки не появлялись. Иван вопросительно посмотрел на него, и Алексей развел руками.

– Ладно, бог с ними, с ратниками, будет время, и до них доберемся, – пробурчал Иван. – А сейчас давай возвращаться в станицу. Надо выяснять, почему казачки не горят желанием отыскать Голдовского. Возможно, знают что-то. Вот это что-то и нужно у них вытянуть, даже если придется тащить клещами... – Он спрятал револьвер в специальный карман тужурки, натянул картуз потуже на голову и приказал: – Давай бегом, а то, похоже, они обрадовались, что мы в тайге застряли. Наверняка Никишка все свои грехи подчистил, пока мы здесь прохлаждались. – И помотал головой, как замученная слепнями лошадь. – Но каков стервец оказался, а? – Потом не дожидаясь ответа, первым устремился к увалу.

По правде, Алексей изрядно понервничал, пока они выбирались из леса. Конечно, он старался не показать вида и всячески сдерживал себя, чтобы не оглядываться на каждый шорох. Но, как назло, то и дело валились вокруг сухие шишки, с шумом взлетали из кустов рябчики, с треском ломались под ногами сучки, отчего он всякий раз невольно вздрагивал и виновато посматривал на Ивана. Вавилов же пробирался сквозь лес столь же быстро и деловито, словно шел давно знакомым городским проходным двором, где все изведано чуть ли не на ощупь, вплоть до количества веток на чахлом кусте сирени у входа в дворницкую. Казалось, он ни на что не обращал внимания, но стоило Алексею застыть на мгновение у коровьей лепешки, тут же остановился и заспешил к приятелю.

– Ну, что там?

– Смотри, – склонился над ней Алексей, – сама корова, видно, прогулялась дня два назад, а тот, кто в нее наступил, – час назад, а то и меньше.

Иван присел на корточки и веточкой потрогал края следа, отпечатавшегося на коровьей лепешке, и снизу вверх посмотрел на Алексея.

– А сапог-то казачий. С новыми подковками. Ишь, как хорошо отпечатались! – Он той же веточкой измерил длину, ширину и глубину следа и, довольно улыбаясь, пояснил: – Добрый казачок побывал. Не иначе Гаврила, а то и сам Никита. И, наверное, за нами следили.

– С чего ты взял? – опешил Алексей. – Зачем им за нами следить? Скорее это ратники, чем казаки!

– На поперечных воду возят, – усмехнулся Иван. – Ты что ж, мне не веришь? Я тебя когда-нибудь обманывал?

– Нет, но... – Алексей пожал плечами, – как-то не вяжется...

– Ладно, гляди, – Иван жестом предложил ему присесть рядом на корточки. – У ратников сапоги мягкие, без каблуков. А здесь на жесткую колодку сшиты, под шпоры, и с каблуком. И подковы... Я такие у Гаврюхи заметил, когда его одежку еще в Североеланске забирали на катране. А потом я его сапоги внимательно оглядел, уже после того, как они мальчонку в баню поместили. На грядках все ж какие-никакие следы остались. Вот я и проверил, какие из них принадлежали Гаврюхе.

– По-твоему, он побывал здесь недавно? А ты не ошибаешься?

– Я тебе удивляюсь, – уставился на него Иван, – а кого ж еще Никита мог снарядить за нами проследить? Самому вроде не солидно, а кому он, кроме себя, больше всего доверяет? Ясно, Гаврюхе! Но откуда ж ему было знать, что нас с тобой на это самое дерьмо нелегкая вынесет? – Он поднялся на ноги, огляделся по сторонам. – Наверняка уже, шельмец, донес и про стрелы, и про то, что мы возвращаемся.

– А Сашка? Сашку они тоже использовали?

– Нет, малец тут ни при чем! Сашка по своей воле нам помогал. И, возможно, не зря на выстрел кинулся.

– Ты... полагаешь? – поразился Алексей.

– Не полагаю, а лишь предполагаю, – поправил Иван и, посмотрев на слегка помутневшее небо, заторопил Алексея: – Пошли, пошли, не дай бог, погода испортится.

Минут через десять они выбрались на опушку, но лагерь Корнуэлла обогнули стороной, отметив для себя, что палатки уже убраны, а лошади завьючены. Корнуэлла, чернобородого Ахмата и Глухаря в лагере не наблюдалось. Предоставленные сами себе, индусы бродили по лагерю, а двое или трое сидели на берегу, опустив босые ноги в воду.

Казаки, которых привел с собой поутру Гаврила, тоже исчезли и обнаружились лишь у станичного правления. Кони стояли у коновязи, а станичники сидели на длинном бревне, истертом до блеска многочисленными казачьими задницами. Они смолили цигарки и трубки и вяло переговаривались. Ни Гаврилы, ни самого Никиты среди них не было. При виде Алексея и Ивана станичники несколько оживились. Но внимание городских сыщиков переключилось уже на подводы, стоявшие рядом с крыльцом. На одной из них валялась попона, покрытая бурыми пятнами, похожими на кровь.

Они подошли ближе, и Иван выругался себе под нос. В крови была даже солома на дне телеги, а борта и колеса – в ржавых подтеках.

Иван выразительно посмотрел на Алексея, и оба, не сговариваясь, оглянулись на казаков. Вытянув шеи, те с любопытством взирали на полицейских.

– Что? Голдовского привезли? – спросил Иван и уточнил: – Того переводчика, что украли ночью!

– Его, его, – закивали казаки и поднялись с бревна. Они окружили кольцом Ивана и Алексея, и один из них, самый старший по возрасту, степенно пояснил, тыча мундштуком трубки в сторону телеги:

– Только что доставили. Его хохлы с Полтавки нашли на дальних делянах за Кызыром. Они там лес корчевали под картошку. В кедровниках, вишь, картошка шибко вкусная родится.

– Живой?

– Откель, Иван Лександрыч? – удивился казак. – Крови вишь сколько? Больше, чем с телка!

– Да уж! – Иван приподнял попону за край, оглядел ее и бросил на прежнее место. И спросил: – Где атаман?

– В правлении все, – ответил казак. – И хохлы там же. Вместе с Миколой, старостой ихним. И эти, басурманцы...

В этот момент распахнулись створки окна, и Шаньшин высунулся наружу.

– Слава богу, вернулись! А то я собрался за вами казачков посылать. Уж не заплутали ли где, думал!

– Долго ж ты собирался, – не сдержался и съязвил Иван. Они вошли в правление, и острый глаз Вавилова тут же ухватил и Гаврилу, и трех лохматых мужиков. Самый крупный из них в довольно чистом армяке, вероятно, и был Микола Перетятько – староста соседней Полтавки. Корнуэлл сидел рядом с атаманом. Выглядел он встревоженным и на приветствие сыщиков ответил лишь кивком головы. Глухарь и Ахмат пристроились прямо на полу у порога...

Алексей сел на лавку рядом с Гаврилой, а Иван подошел к столу атамана. Никита Матвеевич был крайне расстроен.

– Гляди, Иван Лександрыч, – кивнул он на лежащее прямо на полу тело. Оно было закрыто простыней, которая лишь по краям оставалась белой, настолько пропиталась кровью. – Вот привезли!

Шаньшин поднял простыню за край. Корнуэлл сморщился и отвернулся. Алексей в изумлении поднялся на ноги. Такое он видел впервые. Тело Голдовского напоминало муляж в зале анатомического музея. Тот самый, который должен наглядно показывать строение мышц... С переводчика, похоже, содрали кожу, ударила в голову первая мысль. Тошнота подступила к горлу сильнее даже, чем в прошлом году, когда он доставал из бурелома в Тесинске растерзанные медведем трупы преступников. Но он сумел справиться со спазмом и даже не закашлялся.

– Вон оно что! – произнес Иван задумчиво и склонился над трупом. – Я про такое слышал! Эх, Иннокентий Владимирович, Иннокентий Владимирович, разве ж ведали вы, какую лютую смерть примете?! – произнес он укоризненно и посмотрел на Полякова. – Алексей, подойди! Надо будет протоколом оформить осмотр трупа. Думаю, даже фельдшера не придется приглашать, чтобы установить причину смерти. Давай, занимайся, – он хлопнул Алексея по плечу, – а я опрошу хуторян. – Он повернулся к Миколе: – Ну, кто первый?

– Его собаки обнаружили! – пояснил угрюмо Перетятько. – Мы их завсегда вперед подвод пускаем, чтоб зверь ушел, если что! А тут только Кызыр перевалили, они такой рев подняли, да еще с подвывом, что мы даже не поняли, кого держат-то? Ружьишки подхватили и в тайгу. А он вот тебе, на березе висит. За руки и ноги его привязали. – Староста перекрестился. – Что твой кусок мяса. На спине только кожи и осталось с ладонь, не больше. – Он поднял глаза от тела, лежащего на полу. – Это что ж деется? Так они всякого приговорят...

– Никита Матвеевич, где я тут могу свидетелей опросить? – прервал его тираду Иван. – И желательно, чтобы никто нам не мешал!

– А в канцелярию пройдите, – Шаньшин распахнул дверь в соседнюю комнату. – Там и чернила, и бумагу найдете. Опрашивайте, сколько душа пожелает.

– Староста – со мной, остальные дожидаются, пока не позову, – приказал Иван мужикам, которые покорно закивали головами и проводили их испуганными взглядами, словно уже наперед определили себе место в арестантской.

На пороге Иван оглянулся.

– Никита Матвеевич, казаков отпусти, а сам останься. Англичанина предупреди, чтобы из станицы до тех пор ни ногой, пока все до конца не опишем. И ты, Гаврила, не уходи. Разговор есть. – Он прошелся быстрым взглядом по фигуре молодого урядника и скрылся за дверью канцелярии.

Алексей склонился над трупом. То, что ему показалось поначалу грязью, на самом деле было мошкoй, прилипшей к окровавленному телу.

– Надо же, сколько ее! – посмотрел он на атамана. – Выходит, даже у мертвого кровь сосут?

– Оне его не сосут, Лексей Дмитрич, – усмехнулся Гаврила, – оне его сожрали!

– Как это сожрали? – поразился Алексей. – Такая мелочь?

– Мелочь, а жадная! – вздохнул атаман. – Мужики вон рассказывали, что он весь, как под шубой, был, так мошка обсела. Часа четыре он, видно, голяком висел, да ему и двух бы хватило. Шкура-то у него тонкая, городская...

– Постой, постой, – Алексей помотал головой, будто это могло прояснить положение. – Объясните наконец, что произошло с Голдовским? И почему вы так уверены, что это он? – Он с сомнением посмотрел на изъеденное, безобразно раздутое лицо трупа, слипшиеся от крови волосы. Понять, какого они цвета, было невозможно, разве что голову помыть?

Атаман молча положил на стол очки. Их стекла и оправа тоже были в крови, но они были явно те самые, с круглыми стеклами, которые Алексей лично видел на Голдовском еще в Североеланске. Крыть было нечем... Перед ним лежал окровавленный труп человека, принявший самую лютую смерть, с которой Алексею когда-либо приходилось сталкиваться.

– Все-таки поясните мне, что произошло на самом деле? – попросил он и опустил простыню на то, что несколько часов назад было мужским лицом.

– А что объяснять, – махнул рукой атаман, – тут испокон веку такое творится. В последнее время, правда, редко... – Он вздохнул и перекрестился на образ Николая-угодника, висевший в переднем углу. – Раздевают догола, если хотят с кем расправиться, и привязывают к дереву. Мошка прилипает сразу. Рот у этого, – кивнул он на труп, – тряпкой забили, чтобы криков не слышно было, а так человек, говорят, почище сохатого на реву голосит. Мало кто больше часа выдерживает. От боли сердце заходится. Да и сам посуди, Лексей Дмитрич, собака за ногу хватит, и то заблажишь дурниной, а тут заживо кожу грызут... Мошкa – тварь зловредная! Цапнет раз, ранка с неделю не заживает, а чешется как! Страсть прямо!

Алексей недоверчиво покачал головой.

– Не может быть! Она ж, как мак, мелкая?

– А ты, мил-человек, перед дождем в тайгу сунься, – подал голос один из мужиков, – только накомарник не надевай. Посмотришь тогда...

– Пока стрекоза на крыло не поднимется, спасу от нее нет, – чинно добавил второй, – лишь к середине лета полегчает, и только в сентябре исчезнет насовсем.

Сэр Корнуэлл поднялся со своего места. Щеку его подергивал нервный тик, но все-таки он держался молодцом и, вполне спокойно извинившись, объяснил, что ему нужно уходить. Караван готов отправиться в путь...

– Нет, ваша экспедиция останется в станице до особых распоряжений, – сказал Алексей по-английски и кивнул на дверь канцелярии. – Некоторые формальности, сами понимаете, но завтра, я думаю, мы вам разрешим с утра отправиться по вашему маршруту.

– О да, конечно, – словно гусак, закивал головой англичанин, – конечно, нет проблем! – Он склонил голову перед атаманом, затем кивнул Алексею и покинул станичное правление в сопровождении своей верной стражи, которая за все это время не заявила о себе ни единым словом.

– Никита Матвеевич, – Иван появился на пороге канцелярии, за ним виднелось красное и потное лицо Перетятьки. Видно, шевелить мозгами в разговоре с полицейским оказалось гораздо тяжелее, чем корчевать пни на своем участке, – распорядись насчет трупа. Надо отправить его в губернию, а пока определи его в ледник, если таковский имеется.

– Имеется, – вздохнул Шаньшин, – у меня на рыбозаводе. – И справился: – Долго ему лежать?

– Пока не получим распоряжений от начальства, – пояснил Иван. – Если нет родственников, возможно, позволят здесь похоронить. – Он смерил взглядом мужиков, потом повернулся к старосте: – Ладно, с вами все понятно! Езжайте домой, но далеко не отлучайтесь из деревни, вдруг еще какие вопросы появятся.

– Да мы ничего... Да мы завсегда... – Перетятько вытер ладонью пот со лба и приказал мужикам: – Поехали! – и поклонился Ивану. – Храни вас бог, Иван Лександрыч! А то мы сперва всполошились, вдруг не поверят...

– Что ж не поверить, поверим, – заметил глубокомысленно Вавилов, проводил взглядом хохлов и взял из рук Алексея несколько исписанных листков бумаги – протокол осмотра тела, пробежался по нему глазами, крякнул многозначительно и посмотрел на Шаньшина. – А теперь побеседуем с тобой, Никита Матвеевич, и с тобой, Гаврила Никитович!

Гаврила подошел и сел рядом с отцом, а Иван опустился на соседний с Алексеем стул. Теперь они сидели друг против друга – хозяева и гости, два сыщика и два подозреваемых, если не в убийстве или в соучастии, то в укрытии некоторых важных обстоятельств, которые могли бы предотвратить это преступление...

Иван заявил об этом прямо, без обиняков, отчего Гаврила опустил глаза в пол, а Шаньшин побагровел.

– В чем ты нас подозревашь, Иван Лександрыч? – произнес он с вызовом. – Государеву службу мы исправно несем! Только награды имеем, ни в чем скверном отродясь замешаны не были!

– Никита, я тебя безмерно уважаю. – Иван смотрел атаману прямо в глаза, и тот не выдержал, отвел взгляд. А Вавилов продолжал: – Неужто я бы приехал к тебе погостить, если б знал, что ты негодяй?

Отец и сын молчали.

– Ты вот скажи мне, Гаврила, – обратил Иван свой взор на Шаньшина-младшего, – где ты сегодня сподобился в коровье дерьмо залезть? Глянь на сапоге...

Гаврила с недоумением уставился на Вавилова.

– А я почем знаю?

– Почем? – передразнил его Иван. – А мы вот с Алексеем Дмитричем точно знаем, где ты отметился! Сымай сапог, – приказал он внезапно.

И когда окончательно растерявшийся Гаврила подал ему сапог, язвительно усмехнулся.

– Помнишь, Никита, сам рассказывал, как вы по сакме врага выслеживаете? Твоя наука нам изрядно пригодилась. – Он показал Алексею подошву. – Что я тебе говорил. Подковка один в один... – Он щелкнул пальцем по колодке. – И след один в один, даже проверять не надо, у меня глаз, что алмаз... – Он полез в карман и вынул сплющенный кусочек свинца. – Одно только смягчает вашу вину, господа хорошие, что зла нам не желали, и в нас ты, Гаврюха, стрелял не по злобному умыслу, а чтоб припугнуть городских баглаев. Чтобы по тайге не шастали! Так ведь, или я ошибаюсь?

Отец и сын переглянулись. Иван ухмыльнулся и пояснил Алексею:

– Я ведь сразу понял, что это их рук дело, когда Сашка примчался как оглашенный. Наверняка он видел, как старший братец крался по тайге с ружьем, но думал, что он нас пришил по ошибке. Или все ж решили нас укокошить и на ратников все списать, любезный Никита Матвеевич? Только нам доподлинно известно, что они больше стрелами обходятся, потому как пули на таких, как мы, жалеют.

– Господь с тобой, Иван Лександрыч! – произнес глухо атаман и высморкался в носовой платок. – Даже в мыслях не имели вас убивать. – Глаза его виновато забегали. – Было дело, хотели припугнуть, но для того лишь, чтобы вас сберечь. Вы ж сами того не понимаете, в какую кутерьму влезли. – Он тяжело вздохнул и перевел взгляд на простыню, прикрывавшую труп Голдовского. – Дозвольте распорядиться унести тело в ледник. А то дух от него...

– Распорядись, но только живо! – согласился Иван и приказал уже другим тоном: – И снаряди казаков, которые наше донесение в губернию доставят. Сроку тебе двадцать минут. А мы пока с Алексеем Дмитричем письмецо соорудим для начальства.

Шаньшин почти выбежал из комнаты. Гаврила поднялся следом, но Иван погрозил ему пальцем:

– Но, но! Сиди где велено, пока батя не вернется! И не вздыхай! Мешаешь нам писать!

Гаврила пересел на лавку к окну и вперился тоскливым взглядом в носки своих сапог, а сыщики, склонившись голова к голове, принялись что-то обсуждать, затем писать, после опять обсуждать и даже, судя по слегка повышенным тонам, ссориться. Но как Гаврила ни прислушивался, так ничего и не понял. Он все же сделал вывод, что для него самого встреча с коровьей лепешкой может оказаться более плачевной, чем для сапога, который в нее угодил ненароком.

Глава 17

– Ты, Никита Матвеич, словно дите малое! – Иван уставился на атамана усталым взглядом. – Неужто не понимаешь, что чем больше запираешься, тем больше у меня к тебе вопросов? Я ведь понял, почему ты молчишь. Думаешь, короткий язык – залог спокойствия и тишины? Нет, шалишь, брат! Я все равно до всего докопаюсь, только дружбе нашей тогда конец, и коль попадешь в заварушку, на помощь мою не рассчитывай.

Атаман сидел на лавке у окна, расставив ноги, и смолил одну цигарку за другой. На Ивана он почти не смотрел, на вопросы отвечал неохотно, устремив хмурый взгляд в пол. Гаврила дожидался своей очереди в канцелярии.

– Учти, – продолжал Иван, – мы ведь не уедем отсюда, пока не узнаем, кто убил Голдовского, кому и по какой причине он помешал? Ты ведь понимаешь, что мы обязаны будем доложить начальству о творимых здесь безобразиях. А оно непременно спустит отчет генерал-губернатору. А тот вызовет на ковер войскового атамана. «А что там у тебя творится в станице Пожарской? – спросит у него генерал-губернатор. – Почему станичники службу не справляют должным образом? Или станичный атаман слаб? Захворал? Перестарался на государевой службе? Значит, пора ему на покой! – Иван вдруг вскочил на ноги и, перегнувшись через стол, ухватил Шаньшина за грудки. – Говори, кому служишь, Никита, государю или темным людишкам, что в тайге хоронятся? Не замечал я раньше, чтобы ты труса праздновал! Говори как на духу!

Атаман оторвал его руку от чекменя, поднял на Вавилова тяжелый взгляд.

– Никто в роду Шаньшиных труса не праздновал, заруби это на носу, Иван Лександрыч! И государю я, почитай, тридцать годков верой и правдой... И здесь пекусь не о собственной заднице, а о тех, кто за моей спиной... Бабах, ребятишках... Мы все здесь тайгой живем, поэтому ее законов не нарушаем. – Он перекрестился на образа и как-то обреченно произнес: – Ладно, отвечу я вам, но только то, что знаю. Многое мне неведомо, это уж как перед господом... – Он опять перекрестился. – Мне теперь все едино...

Иван помолчал некоторое время, рассматривая атамана. Лицо у того потемнело и осунулось, а глаза утратили былую озорную живинку. Даже усы поникли. Алексею стало его даже жалко, но он вспомнил, что непомерное упрямство Шаньшина уже сослужило всем плохую службу, и перевел взгляд на бумаги: Иван поручил ему записывать показания атамана.

– Во-первых, объясни нам, наконец, что это за ратники такие? Откуда они здесь взялись? И почему все их так боятся?

– Почему боятся? – усмехнулся атаман. – А потому и боятся... – Он кивнул на темное пятно на полу. Там полчаса назад еще лежал труп Голдовского. – Они разрешения не спрашивают. Раз – и готово!

– Я одного не понимаю, неужто с ними невозможно справиться? – удивился Иван. – У тебя ж такая сила, контрабанде хвосты крутите, хунхузов бьете, а доморощенных разбойников к ногтю прижать не можете. Или мне летучий отряд из губернии вызывать? Они ребята резвые, живо этих жуликов в бахотне переловят!

– Они не жулики, – посмотрел исподлобья атаман, – и себя называют ратниками веры. За Шиханом, говорят, у них скит, вернее, чуть ли не крепость выстроена. Еще при бате моем туда военную команду посылали, но они человек десять солдат потеряли и вернулись ни с чем. К крепости не подойти. Ловушки, западни... Да и сами ратники – люди отчаянные. Один против пяти дерется и побеждает.

Алексей и Иван переглянулись. Уж они-то видели, как эти ратники сражаются. Вернее, ратница, а что тогда говорить о мужиках?

– Выходит, они здесь давно появились?

– Дед рассказывал, еще в прошлом веке. Оне тоже из старообрядцев. Якобы пришли то ли с Урала, то ли с Тобола. Старцем у них был Никодим Галанин. А до него Паисий-Сибиряк. Его Екатерина и Священный Синод вне закона объявили. Велено было травить, как волка. Поначалу оне на Тоболе да в Тюменском уезде скрывались. Там лесов и болот тоже немерено. Народу в скитах да на заимках много собралось из тех, кто за веру Христову гореть готовы были. Тогда много гарей полыхало. Целыми деревнями в огонь шли. Военные команды так и шныряли вокруг, все пытались главного «лаятеля» Паисия изловить. Дед сказывал, что старец Паисий человеком был отчаянным, а Никодим и того больше, самого тобольского митрополита халдеем обозвал. Тот и взъярился.

– Из-за слова взъярился? – поразился Иван. – Оно, что ж, срамное для них?

Атаман пожал плечами, и тогда Алексей счел своим долгом объяснить гнев митрополита.

– Усвятов, секретарь Чурбанова, рассказывал мне про этого Галанина и как раз упомянул этот случай, за который старца чуть было не повесили за язык в тобольском каземате. Оказывается, «халдей» – самое позорное слово для тех, кто чтит Ветхий Завет.

– Выходит, они здесь скрывались от гонений? – уточнил Иван. – И насколько я понимаю, гореть за веру теперь не желают, а предпочитают сражаться с теми, кто пытается влезть в их дела? С чего вдруг они так осмелели? – Он покачал головой: – Распустил ты, смотрю, Никита, староверов. Везде они тише воды ниже травы...

– Никого я не распускал, – возразил угрюмо Никита. – Только ратники – дело особое! Оне никого к себе не подпускают, даже из других скитов. Никто не знает, сколько их. Может, тыща, может, сотня, а может, десяток всего... Да и с остальными староверами они только по редким случаям общаются...

– По каким случаям? – быстро спросил Иван.

– Это нам неведомо, – произнес уже в который раз атаман, и Алексей заметил, как по-недоброму сверкнули глаза Вавилова, а его рука, лежащая на столешнице, сжалась в кулак. Алексей усмехнулся про себя. Ванюша едва сдержался, чтобы не запузырить атаману в ухо. Честно сказать, кулаки у него самого тоже чесались, а последняя фраза Шаньшина, повторенная уже не единожды за этот день, очень к подобным действиям располагала.

На правой щеке у Ивана явственно проступил желвак, но все ж он сдержался и добродушно улыбнулся:

– Никита, не темни! Все ты знаешь! Но не хочешь говорить, не говори! Надо будет, мы без твоей помощи все, что нужно, разузнаем! Скажи только, кто у них предводитель?

Шаньшин словно подавился дымом и закашлялся.

Иван торопливо ждал.

Никита вытер рот рукавом чекменя, кашлянул еще раз, прочищая горло, и с неохотой, но пояснил:

– Поначалу был старец. Ефремий. Строгий, его вся тайга боялась. Еще с моим батей они сговорились, что казакам за Шихан ходу нет, зато они помогли нам банду разбойников извести, что с Урянхая в наши земли хаживала. Целые деревни, бывало, вырезали, скот угоняли. А ратники их под Абазом в ущелье зажали, никому не дали уйти...

– Вот оно что! – протянул задумчиво Иван. – Ловко у вас выстроено: ты – мне, я – тебе!

– А тут без этого не прожить, – усмехнулся Никита, но глаза его смотрели тревожно, и он опять закурил уже которую по счету цигарку.

– Хорошо, я тебя, Никита Матвеевич, понял! Хочешь ты мира и спокойствия в своем околотке и потому этих ушкуйников не трогаешь и даже где-то покрываешь! Предупреждаешь, когда солдаты появятся или полиция, даже если они просто тайменя приехали словить... Скажи, насчет нас с Алексеем Дмитричем вовремя предупредил или как?

Шаньшин поднял на него угрюмый взгляд и тотчас увел его в сторону. Иван огорченно посмотрел на Алексея и развел руками. Дескать, видишь, с кем имеем дело?

Вавилов привалился спиной к стене. Ладони его лежали на столе, а пальцы выбивали медленную дробь на столешнице. Весь его вид показывал, что он в величайшем раздумье и, кажется, не знает, что предпринять дальше. Но Алексей понимал, что и это раздумье, и несколько скучающий вид всего лишь игра. На самом деле Иван уже крепко вцепился в атамана и не отстанет, пока не выпытает у него все, что ему требуется.

– Выходит, из баб среди них только Евпраксия мелькает? – Иван зевнул и посмотрел в окно. – А другие бабы, детишки? Их, что ли, совсем никто не видел? А старики? Что ж, они все в крепости обитают?

– За Шихан нам ходу нет, – повторил еще одну свою коронную фразу атаман, но совсем уж устало и как-то обреченно.

– Ладно, – прихлопнул ладонью по столу Иван. – Это не суть важно. Только чем они живут? Где хлеб берут? Соль?

– Оне, кажись, скот разводят, а после его на хлеб меняют... – пожал плечами атаман. – Мы в эти дела не встреваем.

– Чудесно, – расплылся в улыбке Иван, – час с тобой, Никита Матвеевич, маемся, а сыску с тараканью сиську! Ох, и мастер ты арапа заправлять! – Он вздохнул. – Что ж, начнем опять от печки танцевать. – Его взгляд вмиг налился строгостью. – Давай, мил-друг, быстро и четко отвечай на мой вопрос. Почему все староверы живут тихо и даже идут в огонь, если их начинают прижимать, а ратники, наоборот, ведут себя нагло, похоже, никого не боятся и сражаются, как настоящие солдаты? Скажи, что или кого они защищают?

– Ты, Иван Александрович, ошибаешься, сами оне на рожон не лезут, разве когда припечет! Мы их иной раз по два-три года не видим, не слышим. Думаем, видно, дальше в горы скочевали. Но когда бабки погорели, в станице Евпраксия появилась. Верхом по улице проскакала, и все. Будто показала, что здесь оне, неподалеку. А еще по тайге слух прошел, что они из староверской деревни, что недавно тоже погорела, мальчонку забрали, год у себя держали, а после вернули и велели беречь как зеницу ока, пока ему десять годков не исполнится.

– Того самого, что сиганул в реку с моста?

Атаман молча кивнул.

– Это его вы в бане прятали?

– Его! – ответил атаман и перекрестился на образа. – Мои казачки из дозора возвращались и на отмели его заметили. Думали, помер, а когда поднимать стали, мальчонка застонал. Они ж когда кольцо увидели, дюже перепугались и живехонько ко мне...

– Что за кольцо? – в один голос спросили Алексей и Иван.

– Здесь, на пальце, – вытянул вперед указательный палец левой руки Никита. – Это знак особый у ратников. На нем буквами старинными выбито «Спаси и сохрани». Поэтому тот, кто кольцо увидит, должен непременно этому человеку помочь, иначе, сам понимашь... – Он махнул рукой. – Словом, привезли они мальчонку, а на нем места живого нет. Руки, ноги переломаны... – Шаньшин глубоко, со всхлипом вздохнул. – Ну, мы его перевязали, как могли, в лубки уложили... После Гаврюха Варламию, есть тут у нас один пустынножитель, – кивнул он в сторону окна, – сообщил. А уж как он передал ратникам, что мальчонка жив, о том нам не доложили. Забрали они его в ту ночь, когда господина Голдовского порешили.

– Нам хорошо известно про то, как мальчонку привезли, и как его в баньке устраивали, и даже как и кто его забирал, Никита Матвеевич, – усмехнулся Иван. – Неужто думал нас вокруг пальца обвести? Учти, у меня нос за версту и за сутки наперед чует, если какое непотребство затевается.

– Это святое дело, Иван Лександрыч, дите спасти, – возразил угрюмо атаман. – С кольцом или без кольца, но мои казачки непременно его с отмели подняли бы и в станицу привезли.

– А что это за мальчонка такой особый, если ратники к себе его забрали и кольцо такое надели? Чем он им так показался, если велели парнишку как зеницу ока беречь?

– По правде, они и раньше детей забирали, но на моей памяти всех через некоторое время отпускали в семью. А этого хотя и отпустили, но до тех пор, пока не подрастет. Но я, вот те крест, не знаю, зачем он им понадобился.

– Чует мое сердце, что он не зря с моста сиганул и папаша его весьма отчаянно бился! Помнишь, Алексей? – посмотрел Иван на своего товарища. – Кажется, и впрямь занятный мальчонка. Я видел, с какой осторожностью ратники несли его из бани.

Атаман молча покосился на Вавилова, но ничего не сказал. А Иван вновь вернулся к тому, что их интересовало гораздо больше.

– Скажи, Никита Матвеевич, какие у тебя соображения, почему ратники расправились с Голдовским? Чем он им помешал? По нашим сведениям, они пасли его еще с Североеланска...

– Наверняка из-за книг, что у бабок исчезли, – с неохотой произнес атаман. – Я даже не сомневаюсь, что это он промышлял тогда по деревням, хотя, вот как на духу, – он опять перекрестился на образа, – я его первый раз в жизни в станице увидел. Жаль, что уряднику не удалось его показать, а теперь, что говорить, его мамка родная не узнает...

– Про похождения Голдовского мы и сами, без урядника, догадались, – вздохнул Иван, – но вряд ли они хотели отомстить за бабок, которым и так до смертинки две пылинки осталось. Нет, здесь что-то другое. Почему ж они так настойчиво охотились за Голдовским? Почему так взъярились и столь жестоко с ним расправились? – Иван в упор посмотрел на атамана. – А эта Евпраксия... Неужто она у них предводительница?