Текст книги "Ржавый Рыцарь и Пистолетов"

Автор книги: Ирина Мельникова

Глава 13

...Каменистая дорога неожиданно пошла в гору и сменилась вдруг уходящей вдаль анфиладой плохо освещенных комнат. Вытягивалось следом пламя свечей, полы длинной шубы, накинутой поверх вечернего платья, разлетались в разные стороны. Разбавленная слезами косметика текла по щекам, оставляя на них грязные, неопрятные пятна и полосы. Но она бежала, не чуя под собой ног, к выходу из дворца, где ее дожидалась карета.

– Дурка! Дурка! Раззява! – выскочил откуда-то сбоку юродивый в грязных лохмотьях. Он скакал следом за ней на палочке, увенчанной лошадиной головой, кривлялся, дразнился, высунув язык, и непотребно визжал: – Дурка! Раззява! Куда бежишь! Волки! Волки! Псы бесноватые!

И, правда, навстречу ей ринулся вдруг огромный волкодав. Он присел на задние лапы, изготовившись для прыжка. Она закричала, бросилась в одни двери, другие... Все заперты, не поддаются. И вокруг никого, исчез даже юродивый, а слева и справа – лишь темные, уходящие в бесконечность анфилады комнат. Волкодав прижал уши и ощерился, показав мощные клыки, с которых вязкой струйкой стекала слюна.

– Бешеный! – она сжала кулаки и быстро огляделась по сторонам, прикидывая, чем будет обороняться.

Но пес вдруг заскулил и потянулся к ней всем телом, задние лапы, похоже, были перебиты и не слушались его.

– Бедный! – Она коснулась его крупной лобастой головы.

Пес тотчас исчез, а на смену ему опять появился юродивый. Теперь у него вновь было лицо Оляли. Он строил рожи и бежал вприпрыжку почему-то не за каретой, а за огромным черным автомобилем, который увозил ее в темноту, в проливной дождь. Но она ничего не видела перед собой, стремясь к одной-единственной цели.

– Подлец! – шептали ее губы. – Предатель!

Впереди, на фоне серого неба замаячило черное пятно и приняло очертания приземистой кособокой избушки. Рука толкнула низкую дверь. Та отворилась, и она чуть было не споткнулась о высокий порог. Волосы зацепились за притолоку, она рванулась, не замечая боли. И мгновенно увидела склонившуюся над очагом старуху. Костлявые пальцы с длинными кривыми ногтями шевелились. Бабка держала их щепотью, из которой что-то сыпалось в огонь.

Очаг был единственным источником света в грязной комнатенке со щелястыми полами и низким потолком. Багровые сполохи выплясывали на стенах, а поверх них метались, переплетаясь в еще более безумном танце, тени. Жар, нестерпимый, иссушающий, пожирающий жар! И жадные лапы пламени, что тянутся к ней из очага... Она отпрянула от огня и кинулась в ноги его хозяйке.

Старуха была крошечной, скрюченной, как корень мандрагоры, но тень ее на стене казалось огромной. Она взмахивала руками, а поздней гостье чудилось, что это громадный черный ворон порывается взлететь, чтобы после броситься вниз с грозным клекотом и порвать ее в клочья когтями и железным клювом.

– Бабушка, помоги! – Она хватала каргу за руки и пыталась поцеловать, хотя с души воротило при виде этих скрюченных мерзких лапок. – Накажи изменщика! Погуби его девку! Золотом заплачу, камнями! – Она потянула с шеи нитку сверкающих, как крошечные звездочки, бриллиантов.

Но бабка отвела руку гостьи, захихикала мерзко и склонилась к ее лицу. Крошечные, отливающие красным глазки-буравчики окинули ее злобным взглядом, отчего ей стало совсем жутко, и она опустила глаза, чтобы не видеть эти безобразные бородавки на темной коже, глубокие, как овраги, морщины...

Колдунья, заметив ее смятение, открыла беззубый рот, затряслась от хохота и, ухватив гостью пальцами за шею, пригнула ее лицо к большой деревянной чаше. Там плавала отрубленная голова Влада.

Она закричала не своим голосом, отшатнулась, подняла руку, чтобы осенить себя крестным знамением, но бабка рванула ее руку вниз и снова подсунула ей под глаза чашу. Там лежала половина разваренного кочана капусты...

– А-а-а! – закричала она исступленно и стала биться головой о пол. – Зачем ты меня оставил?..

Но тут чьи-то сильные руки обняли ее, прижали к себе, и Даша проснулась.

– Что с тобой? – на нее смотрели глаза Павла. – Ты так кричала! Едва тебя разбудил. Страшный сон приснился?

– Страшный! – Даша мотнула головой, провела ладонью по лицу, словно сняла невидимую паутину. Потом подняла глаза на Павла. – Все мое больное воображение. То какой-то старорежимной дамой себя вижу, то революционеркой, собаки какие-то хромые, боевики, юродивые... – Бр-р! – Она передернула плечами. – То ли неудовлетворенные желания, то ли нереализованные возможности. Одним словом, комплексы.

– Тебе было плохо со мной? – Паша прижался губами к ее плечу. – Тебе не понравилось?

– С чего вдруг? – удивилась она. – Разве было не понятно?

– Но ты тут что-то про неудовлетворенные желания...

– Глупый! – засмеялась Даша. – Это совсем другое! Вчера я была счастлива, поверь, а сегодня я счастлива втройне, потому что у нас впереди два дня и ты от меня никуда не сбежишь!

– И ты не сбежишь! – Паша потянул ее на себя и поцеловал.

Его руки нежно гладили ее спину, скользили по бедрам, а она лежала, прижавшись щекой к его широкой груди, и млела от блаженства.

– Даша-а! – тянул он медленно, и руки его все сильнее и сильнее сжимали ее тело. – Я люблю тебя. Поверь, я никому не говорил такого, но с тобой мне легко и просто, словно знаю тебя всю жизнь. Даша-а! Выходи за меня. С Лилькой я вмиг разбегусь, она мне жена – государственная, а с тобой обвенчаемся... Ты мне от бога, я знаю...

– А как же девочки твои? Ты ведь говорил, что не разведешься, пока они школу не закончат?

– Говорил, – вздыхал Паша. – Но они почти взрослые, поймут. Я ведь не брошу их, и образование дам, и обеспечу. А ты мне сына родишь. Правда?

– Сына? – рассмеялась она. – Ты много хочешь, Паша Лайнер.

– Ты еще можешь родить, не прибедняйся. Я очень хочу сына от тебя. – Он положил ей ладонь на грудь и слегка сжал. – У тебя роскошная грудь. Ты будешь кормить нашего сына, а я буду сидеть рядом, любоваться и пускать слюни от восторга.

– Пузыри, Паша! Младенцы пускают пузыри от восторга! А ты и есть младенец, только под два метра ростом и с отросшей щетиной. – Даша обняла его за шею и поцеловала в губы. – Если ты захочешь превратить меня в примерную домохозяйку, учти, это не получится. У меня слишком много обязательств перед мамой, сыновьями, издательством, наконец.

– Зачем ты замыкаешь себя в рамки? – Павел сел и сверху вниз посмотрел на Дашу. – Твои парни уже отрезанный ломоть. Вот-вот окончат университет, женятся и про мамку тотчас забудут. И матушка твоя, разве она станет противиться твоему счастью? А пацану мы няньку найдем, чтобы возилась, пока ты романы свои строчить будешь. Даша-а, – он снова лег и обнял ее, – скажи только, пойдешь за меня?

– Пойду, – сказала она просто, – я за тобой хоть на край света пойду, только сделай так, чтоб никто при этом сильно не пострадал.

– Я от Лильки откуплюсь, а Митяя начальником гаража сделаю. Пусть женятся и не прячутся по кустам...

В этот момент она прихватила его плечо зубами и прошептала:

– Паша, брось болтовню, тебе заняться больше нечем?

– Опять? – притворно испугался он. – Ты решила меня заездить?

– М-м-м, – отозвалась она, потому что целовала его в живот, а затем и вовсе превратилась в амазонку...

После они мылись в душе и иступленно целовались, точно так же, как проделывали это в Пашином кабинете и затем в отдельной кабинке ресторана, а потом в салоне автомобиля. И там уже Паша не церемонился, взял ее жадно, нетерпеливо, забыв убрать автомобиль на обочину. Несколько раз их обдавало светом фар, кто-то весело сигналил им, но они, подогретые вином и любовью, забыли обо всем...

Никогда еще Даша не чувствовала себя такой счастливой и любимой. Ее обожали, ею восхищались, ее боготворили и ею наслаждались. Павел был ненасытным, не дал ей даже раздеться в прихожей, а после вломился к ней в душ и за ночь будил два раза, пока она не взмолилась под утро о пощаде и не заснула наконец у него на плече, чтобы увидеть этот жуткий сон, который не мог просто так присниться. Он был отголоском тех тревог, тех страхов, которые продолжали вить гнезда в ее душе...

Наяву Даша от них умело избавлялась, но ночью они возвращались вновь, терзали ее душу и сердце беспочвенными пока подозрениями и предчувствиями. И самым страшным было предчувствие скорого расставания с Павлом. Очень быстро закончатся эти безумные дни, она уедет в Питер, он останется в Краснокаменске. У них будет много времени, чтобы взвесить на трезвую голову все «за» и «против». Ужасно, если Пашина любовь окажется очередным миражом, за которым она потянулась, как изможденный голодом и жаждой путник...

За завтраком они много смеялись, строили планы на день. Даша хотела перед отъездом побывать в Сафьяновской, встретиться с Мирой, узнать о судьбе дома Арефьева. Однозначно, в нем надо открывать музей, но кто этим займется, где взять денег? Она не говорила Паше о своих тревогах и сомнениях, но он читал это по ее глазам. И стоило Даше отвлечься, задуматься о беспокоящих ее проблемах, он весь как-то подбирался, настораживался и, хотя тоже очень умело скрывал свое беспокойство, тотчас старался отвлечь ее шуткой или поцелуем. Последнее было самым лучшим снадобьем, чтобы изгнать из головы смутные мысли.

До обеда они катались на снегоходе. Паша гонял на запредельной скорости по таежным горкам, буеракам и логам, выписывал крутые вензеля на полянах. Причем проделывал это стоя, отклоняясь на крутых поворотах корпусом то вправо, то влево. Даша держала его за талию. Душа ее пела от беспредельного счастья и восторга. Ее любил красивый, сильный, до чертиков смелый мужчина. Она купалась в его любви, и ей до жути нравилось мчаться вместе с ним сквозь утонувший в сугробах лес. Езда на снегоходе напоминала ей катание на горных лыжах. Здесь тоже надо вовремя успеть вписаться в поворот, уметь полностью владеть своим телом и всеми четырьмя конечностями. Мышцы ее ног и спины гудели от напряжения не меньше, чем тогда, когда она прошла первый раз в сезоне сложнейшую трехкилометровую трассу.

На поворотах снег веером вылетал из-под гусениц «Таймыра». За снегоходом оставался широкий гладкий след, и Паша, повернув к ней разгоряченное лицо, прокричал, что они непременно покатаются после обеда на лыжах.

Затем он дал «порулить» Даше. Но она, не рассчитав, так придавила ручку газа, что «Таймыр» почти взлетел над глубокой ложбиной, а после и вовсе ушел в пике...

Их с Пашей разбросало в разные стороны. «Таймыр» увяз носом в снегу, гусеницы крутились в воздухе. Даша барахталась метрах в трех от снегохода и не могла достать ногами до земли, настолько глубоки оказались сугробы. Паше было легче. Он скорее обрел точку опоры и перекинул Даше свой шарф. Цепляясь за него, она добралась до своего спасителя и теперь утонула уже в его объятиях.

– Дуреха! – смеялся Павел. – Чего лихачишь? Здесь тебе не «Формула-1»!

– Я нечаянно, – винилась она. – Я ведь никогда не ездила на мотоциклах.

Они вернулись в гостиницу к двум часам дня. И только теперь Паша познакомил ее с «хозяевами» – семейной парой, почти безвылазно жившей в этих безлюдных местах и следившей за порядком в доме и на прилегающей к нему территории.

Андрей, бывший офицер-подводник, был несказанно рад, что бог сподобил его поселиться здесь. Охота, рыбалка, и гости не слишком часто бывают. На пару с женой Галиной, бывшей учительницей математики, они не только управлялись с хозяйством, но еще занимались заготовками кедровых орехов, грибов и ягод для детей и родственников, а весной хотели попробовать себя на папоротнике-орляке. Об этом Даше быстро поведала Галина, пока накрывала им стол к обеду. Андрей возился в сауне, там полетел один из тэнов, а Паша заказал на вечер баню...

Обед был просто замечательный, на завтра Андрей пообещал бешбармак и шашлыки на выбор, они выбрали и то, и другое.

После обеда они ушли к себе и очень быстро заснули, утомленные не только ночными забавами, но и обилием свежего воздуха, по-весеннему ярким солнцем и сверкающей до боли в глазах снежной белизной.

Даша проснулась первой. Паша лежал рядом на спине, закинув руку за голову. Она долго вглядывалась в его лицо, прислушивалась к его ровному дыханию и все пыталась понять, почему так долго не могла переступить тот невысокий, отнюдь не непреодолимый для нее барьер? Что ей мешало стать счастливой? Что ее сдерживало, не позволяло подойти к Паше, взять его за руку и просто посмотреть ему в глаза? Или, как тогда в кабинете, первой поцеловать его? Этого было бы достаточно! Но нет! Она рвала жилы, терзала душу и сердце, отдавала себя всю без остатка подонку, которому ее любовь была нужна, как рыбке памперсы. Она вдруг вспомнила то, что приходило ей в голову в пору горьких раздумий, неудач и даже поражений. Стихи Анны Ахматовой...

 
Кое-как удалось разлучиться
И постылый огонь потушить.
Враг мой вечный, пора научиться
Вам кого-нибудь вправду любить.
 
 
Я-то вольная. Все мне забава, —
Ночью Муза слетит утешать,
А наутро притащится слава
Погремушкой над ухом трещать.
 
 
Обо мне и молиться не стоит
И, уйдя, оглянуться назад...
Черный ветер меня успокоит,
Веселит золотой листопад.
 
 
Как подарок приму я разлуку
И забвение, как благодать.
Но, скажи мне, на крестную муку
Ты другую посмеешь послать?
 

– Ты другую посмеешь послать? – повторила она едва слышно.

Паша тотчас открыл глаза и взглянул на часы.

– Ого! – весело сказал он. – Уже четыре. – И, прищурившись, посмотрел на нее: – Чего ты тут бормочешь? Привораживаешь?

– А ты как думаешь? – С видом опытного провокатора она потянулась к нему и захватила губами мочку его уха.

– Дашка, не искушай! – завопил Павел и стал отбиваться от нее, но сам распалился гораздо сильнее. Поэтому, когда они вышли из спальни, было уже семнадцать ноль-ноль местного времени, как очень учтиво сообщил им «Маяк».

До захода солнца оставалось совсем немного, и Паша предложил спуститься в тир, где стал учить ее стрелять из пистолета. Теперь она знала, что такое целик и как правильно совмещать с ним мушку. И загонять патрон в патронник научилась, и вставлять магазин. Герои ее романов после этих уроков не станут нажимать на курок вместо спускового крючка и будут знать, что в магазине только восемь патронов и не стоит пулять их в белый свет, как в копеечку...

Не сразу у нее это получилось, отчего Паша в сердцах обозвал ее косорукой, а Даша обиделась. Он долго умолял ее снова взять в руки пистолет, заглядывал в глаза, гладил по голове, а она куражилась, отталкивала его, потом не выдержала, расхохоталась. Паша просиял глазами и улыбкой. После этого обучение пошло вперед семимильными шагами. Даша стреляла с одной и обеих рук стоя, лежа и с колена. Паша проверял мишени и в удивлении качал головой. Потом не выдержал:

– Дашка, ты зачем мне уши кетчупом поливаешь? Ты ведь как киллер стреляешь! Из пятидесяти очков сорок шесть выбила!

– Паша, – улыбнулась она, – я только из воздушки в детстве по банкам стреляла, и все. Отродясь в руках оружие не держала!

– Ладно тебе, – махнул Паша рукой, – что, скажешь, Макаров не учил тебя стрелять?

– Нет, даже не предлагал. – Даша пожала плечами. – Жадничал, видно. Казенные патроны берег. – И не выдержала, поинтересовалась: – Это важно для тебя, Свиридовский?

– Нет, не важно! – Он посмотрел на нее и отвел глаза. – Только не вспоминай о нем, ладно?

– Ладно, – она подошла сзади и обняла его за плечи, – давай вместе не будем вспоминать, согласен?

– Согласен, – Павел полез в карман и достал черную бархатную коробочку. – Смотри, это я давно купил, еще к твоему дню рождения. В сейфе хранил, а вот сейчас хочу попросить: надень это кольцо. Даже если не захочешь остаться со мной, носи его, мне теплее будет и спокойнее. – И, не дожидаясь ее согласия, надел ей на безымянный палец правой руки тонкое золотое кольцо с тремя крошечными бриллиантиками. – Носи, Даша, – сказал он тихо, но спазмы сдавили его горло, и Паша отвернулся.

– Прелесть. – Она провела пальцем по трем искоркам холодного огня, прижалась к ним губами.

Паша смотрел на нее покрасневшими, как после долгого плача, глазами.

– Я люблю тебя, – сказал он и прижал Дашу к груди. – Пока ты рядом, мне ничего не страшно! Скажи, и я для тебя Ледовитый океан ладонями вычерпаю, льды зубами грызть буду, если потребуется.

– Не потребуется, – засмеялась она, – прибереги зубы для конкурентов.

Паша скривился, хотел что-то сказать, но тут в подвал спустился Андрей и доложил, что сауна готова.

До поздней ночи они парились в бане, плавали в бассейне, до одурения хлестали друг друга вениками, несколько раз выскакивали голышом в снег под огромные звезды и черную лайку неба. А после пили холодное пиво и любили друг друга на деревянной лавке, которая оказалась ничуть не хуже, чем сиденья автомобиля, ковер в прихожей или их кровать в спальне. Справедливости ради следует заметить, что Паша просто не позволял Даше заметить разницу, а она тотчас забывала обо всем на свете, стоило его рукам стать чуть настойчивее и смелее... Слишком быстро забывала...

Глава 14

А потом была еще одна счастливая ночь, и наступило не менее счастливое утро. Даша проснулась, как всегда, с восходом солнца. Но вставать не хотелось. Закинув руки, с которых еще не сошел летний загар, за голову, она долго лежала рядом с Пашей, иногда поглядывала на него и улыбалась. В окно бил яркий солнечный луч. Паша морщился во сне и пытался отвернуть от него лицо. Даше он тоже мешал, но ей не хотелось отодвигаться от Паши, чтобы спрятать голову в тень спинки кровати. Все тело сковало дремотно-сладкой истомой.

Не хотелось шевелиться, лень было даже оторвать голову от подушки. И думать тоже не хотелось, ни о плохом, ни о хорошем. Даша просто купалась в своих ощущениях, томилась от сладкого ожидания и все же не решалась будить Пашу. В отличие от нее он не хозяин своего времени и очень редко может позволить себе поваляться в постели дольше положенного.

Солнечный луч скользнул тем временем с кровати на пол и запутался в длинных кистях ковра. Паша беспокойно заерзал головой по подушке, полежал еще несколько минут неподвижно, затем, не раскрывая глаз, привычным движением протянул руку к прикроватной тумбочке, на которой лежала пачка сигарет и зажигалка. Щелкнув ею, прикурил, взглянул на Дашу и рассмеялся.

– Все лежишь да улыбаешься! Ты просто классно улыбаешься, Дашка. Скажи, о чем ты думаешь?

Даша склонила над Павлом сияющее лицо, вынула у него изо рта сигарету и затушила о дно пепельницы.

– Не кури натощак.

– Не буду, – сказал он покорно и обнял ее. – Слава богу, мы с тобой не изменились. Со вчерашнего дня.

Она поцеловала его, и слова, которые Даша таила в себе все эти дни и ночи, неожиданно полились потоком:

– Паша, радость моя, солнце ненаглядное! Почему мы так долго шли друг к другу? Почему я не понимала, что только ты мне нужен? Все искала что-то, опасалась. Думала, взрывной он, самоуверенный, грубый. Спрашивала: а мне это надо, терпеть такого самодура рядом с собой? Что мне, других забот не хватает? Тебя ведь уже не переделаешь! Но и я, какая есть, такой и принимай. Меня тоже как только не называют – и гордячкой, и нелюдимой, и капризной, и хитрой, – всяко, бывало, понужали, от обиды, может, а скорее из зависти. А с тобой я, видишь, вся тут, как на ладошке, дунь – улечу, прикроешь рукой – останусь. Ведь сердце у меня бабье. А оно у нас мягкое, от ласки тает, от холода болит, от плохого житья в клочья рвется.

Паша, молча и не отрывая глаз, слушал ее. Даша напоминала ему сейчас золотой слиток, настолько она была переполнена солнцем и счастьем. В повороте ее аккуратной головки, в изгибе высокой шеи и линии тонких плеч, в поблескивающих глазах, в каждой черточке ее лица, в каждой частичке ее тела жила необъяснимая, неотразимо притягательная сила. У Павла сжалось сердце. Как же он любит эту поразительную, очаровательную и непредсказуемую женщину! Он обожает ее каре-зеленые глаза в тени густых темных ресниц, ее красивые точеные руки с длинными сильными пальцами. Сама Даша – тоже сильная, но и нежная одновременно. У нее не по-женски острый ум и весьма ядовитый язычок. Она сводила его с ума, злила, доводила порой до приступов бешенства, но сколько в ней накопилось страсти, какой она была чувственной и податливой в минуты близости! Павел на миг закрыл глаза и тотчас открыл их, чтобы не потерять, не упустить ни одного мгновения, когда они рядом, когда они так близки друг другу. Он уже не слышал, что говорила ему Даша, и смотрел на нее как зачарованный. Смотрел долго и напряженно, до рези в глазах, до слез...

А потом они снова любили друг друга, но игристый и взрывной, как шампанское, ночной чардаш сменился поутру нежным и трепетным венским вальсом...

После завтрака они собрались ехать в Сафьяновскую. Даша выпросила у Паши пять минут и позвонила Оляле, чтобы рассказать ему о своих последних снах. Двадцать с лишним лет назад Гриша провалился на вступительных экзаменах на исторический факультет Московского университета, больше попыток не возобновлял, окончил Суриковское училище, но в своей среде числился признанным знатоком российской истории.

– Гриша, – говорила она в трубку спутниковой связи, – меня беспокоит, что эти сны имеют явную историческую окраску. Ты знаешь, я в подобные дебри не лезу и звоню тебе по той причине, что очень хочу узнать: произошло ли на самом деле покушение на жизнь Александры Федоровны в тот момент, когда она была еще женой наследника? В покушении участвовали два боевика «Народной воли» и девушка. Боевиков, это я видела во сне, казнили, а девушку помиловали, правда, после того, как ей накинули петлю на шею.

– Такие помилования за секунду до казни были в то время в моде, – отвечал Гриша. – Но что касается покушения на Александру? Нет, об этом я что-то не слышал. По-моему, это твои фантазии, Дашка. Душа, видно, просит! Пора тебе переходить на исторические романы.

– Может, это было как-то засекречено? – не сдавалась Даша. – Какая-то жандармская операция? Ведь я их вожака видела дважды, второй раз в форме жандарма. Вполне вероятно, это было провокацией, чтобы ликвидировать очередную террористическую группу...

– Дарья, – сказал Гриша сурово, – ты на голову больная! Видишь, точно Менделеев, сюжеты своих книг во снах, но это не исторические факты, уверяю тебя. Одно скажу, сюжетец просто замечательный. Напиши роман – не прогадаешь!

– Ну, тогда чушь полнейшая, – вздохнула Даша, – если не считать, что тебя тоже во снах вижу постоянно, прости, но в виде юродивого. А у жандармского ротмистра, того, что сдал боевиков, было лицо Влада, а в последнем сне его голова плавала в чаше, которую мне колдунья показала.

– Нет, точно у тебя крыша поехала! – констатировал Оляля. – Ты психиатру покажись. Неужели не понимаешь, что эти сны всего лишь отголоски прошлых неприятностей? Твоя буйная фантазия рождает почти достоверные образы: эта революционерка, колдунья, боевики, юродивый, наконец. Ты отождествляешь себя именно с той особой, которая стала жертвой измены, вот и вся разгадка! Хорошо, что это происходит во сне, а не наяву!

– Я поняла, я все поняла, стоит мне перестать считать себя жертвой, и все пройдет!

– Конечно, ты это знаешь лучше меня, – засмеялся в своем Краснокаменске Гриша и ехидно справился: – Как там Паша? Жив еще?

– Откуда ты знаешь? – поразилась Даша.

– А кто еще мог предоставить тебе спутниковую связь? – удивился Гриша. – К тому же в «Настоящей газете» уже доложили, что позавчера вас видели вместе в одном из ресторанов, а после вы на пару куда-то исчезли, и никто не знает куда... Я не хотел тебе говорить, но этот парень из МЧС, что спас тебя, звонил, спрашивал твой телефон. Я не дал, Танька тоже ему отказала. Ты же нас не уполномочила беседы с ним вести. Вдруг проходимец какой!

– Ну, Лялька, ты даешь! – только и успела сказать Даша, потому что связь в этот момент прервалась...

Выехали они в Сафьяновскую сразу после завтрака. Над миром сияло ослепительно яркое солнце, на небе легким лебединым пухом, словно изморозь на огромном окне во вселенную, лежали прозрачные облака. Но над горами, похоже, бушевал ветер. Там грудились, вспучиваясь над горизонтом, клубились над тайгой, заслонив собой яркую синеву неба, лиловые тучи.

Но Даша теперь не боялась ни ветра, ни этих безобразно расплывшихся туч. Сегодня рядом с ней находился Паша, который пел песни, рассказывал анекдоты и балагурил не переставая. «Форд» почти бесшумно мчался по трассе, и они все время говорили, говорили, словно всласть и сполна хотели наговориться перед долгой разлукой.

Даша могла вернуться в Краснокаменск только через три месяца, в начале весны. Было много неотложной работы, в том числе над новой книгой, которую она хотела закончить к концу января. Затем предполагалось пару недель отмотать в Москве в Исторической библиотеке. Вольно или невольно, но Оляля полностью уничтожил ее сомнения по поводу написания исторического романа. «Последняя любовь Чингисхана» – так он будет называться. И в нем она расскажет, как большая, но безответная любовь победила великого полководца и завоевателя...

Даша вздохнула. С этой идеей она носилась два года, однако все как-то не смела к ней подступиться. И вдруг события последних дней, абсолютно далекие и ничем не связанные с той дикой еще эпохой, заставили ее взглянуть на древнюю легенду совсем другими глазами, возможно, в этом ей помог Паша. Рядом с ним она чувствовала себя намного сильнее и увереннее.

– Ты чего вздыхаешь? – спросил Паша. – Выйти хочешь? По нужде?

Она расхохоталась и шлепнула его по лбу. Пашина непосредственность забавляла Дашу безмерно, а еще он так старательно пытался ее развеселить и почти совсем не употреблял бранных слов, на которые был великий мастер.

– Вздыхаю, потому что не знаю, как с Миркой разговаривать. Она наверняка уже в доме обосновалась. Бумаги разбирает, – ответила Даша и снова вздохнула.

– Интересно, кому Олегович наследство отписал? – поинтересовался Паша, не поворачивая головы.

– Наследство? – опешила Даша. – Какое наследство?

– Ну, дом, усадьбу, архив, библиотеку... Кому-то же он это отписал?

– Не знаю, – она еще более растерянно пожала плечами. – Я не думала. И Дмитрий Олегович вряд ли думал.

Паша бросил на нее быстрый взгляд.

– Он-то как раз подумал. Я ему в прошлом году прямо в палату нотариуса привозил, помнишь, когда у него второй инфаркт случился.

– Я правда не знала. И ты ничего не сказал, почему?

– Олегович не велел. Видно, не хотел тебя пугать.

– Кому он мог оставить наследство? Если государству, тогда точно пропал музей. У родины деньги на него вряд ли найдутся. Может, родственникам? Но у Дмитрия Олеговича, кажется, никого из родственников не осталось. Хорошо, если Мирке. Жить ей все равно негде, и тогда можно надеяться, что она оставит в доме все как есть.

– Надеяться можно, только осторожно, – весело констатировал Паша и резко прибавил скорость.

По свободному от снега асфальту «Форд» летел как стрела. Встречный автомобиль просигналил фарами, предупреждая о засаде гаишников, но номера Пашиных машин здесь знали очень хорошо, и притаившийся в кустах милицейский автомобиль они миновали, не снижая скорости.

– Я теперь знаю, почему тебя прозвали Лайнером, ты скорость любишь! – улыбнулась Даша, наблюдая в зеркальце за его сосредоточенным лицом. Темные широкие брови сдвинуты, рот плотно сжат. Не успела Даша закончить фразу, как Паша вновь расплылся в улыбке. Казалось, в эти дни он стремился перевыполнить план по улыбкам, а может, просто наверстывал упущенное?

– Сущая правда, скорость я люблю и простор люблю, но тебя люблю больше всего. – Он подмигнул Даше. – Хочешь, я твоим именем пароход назову?

– Пароход? – изумилась она. – Откуда он взялся?

– Мои мужики откопали где-то в затоне. Привезли ко мне на озеро Белецкое. Сначала решили его под ресторан приспособить, а потом механики посмотрели, оказывается, если подремонтировать, он еще лет десять по воде побегает. Отремонтировать мы его отремонтировали, а покрасить успели только с одной стороны. Тут экологи пронюхали, налетели, как саранча. Дескать, воду замутили, воздух испоганили, землю мазутом залили! Повесили на меня всех собак, кое-как откупился.

– А с пароходом что?

– Пароход на воду спустили, только наполовину окрашенный. С одной стороны он беленький, как сахарок, а с другой – ржавый да ободранный. Прогнали мы его пару раз туда-обратно по озеру. Смотрим, ничего, работает наш зверюга юрского периода, шлепает колесами, причем как часы. А через неделю мне газетенку одну грязного пошиба приносят, дескать, про наш пароход прописано. Читаю и ничего не понимаю: «Паша Лайнер совсем охренел. Затащил на Белецкое две лайбы. На одной, новенькой, баб своих да собутыльников катает, а для работяг ржавую доходягу-баржу приспособил. Совсем подлец, однако! Эксплуататор и кровопийца!» Потом я врубился, хохотал даже. Они, суки такие, один пароход за два приняли. А может, схохмили. Но ведь нашлись дураки, мама родная, жаловались губернатору на мой произвол.

– Паша, а ты моим именем с какой стороны его назовешь, с той, что окрашена, или с той, что обшарпана? – спросила Даша с ангельской улыбкой на устах.

– А мы, к вашему сведению, милейшая Дарья Витальевна, успели его покрасить со всех сторон от клотика до ватерлинии, – не менее ехидно отбил мяч Паша. – К весне всю требуху внутри поменяем. Мебель, зеркала, ковры! Это тебе не пароход будет, а форменный цимес! Пароход имени Даши!

Паша поцеловал себе кончики пальцев. И тут же без всякого перехода запел во весь голос, впрочем не слишком заботясь о мелодии:

 
Пароход белый-беленький,
Дым над черной трубой,
Мы по палубе бегали,
Целовались с тобой...
 

Асфальт, шурша, уплывал под колеса. Перелески, колки, логи, холмы, черно-белые, как тельняшка, пашни, сосняки у дороги – все мимо, мимо! А ветер свистел и завывал, точно ведьма на шабаше, на разные лады. Он крутил снег у дороги и горстями бросал его на серое полотно. Почти мгновенно возникла и скрылась за их спинами пятиглавая вершина. Но сегодня Дашу не смущал даже Абдраган. Пускай все злобные и коварные духи гор спустятся вниз и примутся буйствовать у его подножия, ей на них наплевать, потому что по-прежнему рядом с ней Паша. С ним ей легко и спокойно. Она взяла своего Лайнера под руку и, прижавшись к его крепкому и теплому плечу, попыталась спасти мелодию. Ведь это была одна из ее самых любимых песен. Однако Паша пел очень громко и самозабвенно, перекрывая все звуки вокруг:

 
Ах ты, палуба, палуба!
Ты меня раскачай
И печаль мою, палуба,
Расколи о причал...
 

И Даша наконец сдалась. Ведь он пел для нее.