Текст книги "1612. «Вставайте, люди Русские!»"

Автор книги: Ирина Измайлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Боже правый! – ахнул Хельмут. – Но тогда… Прости, но как же ты, в таком случае, влез в ссору с ляхами на том постоялом дворе? Ты же мог погибнуть и провалить такое важное дело!

Алая краска залила не только щеки Михаила, но все его лицо и даже шею. Он резко поднялся, шагнул было к своему товарищу, однако тотчас весь сник и опустил голову.

– Я и сам каялся в этом, и пожалел почти тотчас! Не знаю, что со мной поделалось… Взял, да и пересел бы от очага, как они требовали. Но, видно, бес не дремал и толкнул меня на ссору. Я, правда, надеялся, что они отстанут, либо что я сумею уйти от них. Но не выручи ты меня…

– Ладно, ладно! – сверкнув своей замечательной улыбкой, добродушно прервал его Шнелль. – Зато мы с тобой смогли познакомиться. Значит, Бог разрешил тебе поддаться гордыне, чтобы дать надежного товарища. Ведь ты нанял меня, чтобы я помог именно в этом деле, да?

– Да, – обезоруженный этими словами и еще более – улыбкой немца, кивнул Михайло. – Только «нанял» я бы не говорил. Да, я позвал тебя в ополчение князя Пожарского и, думаю, ты будешь там очень полезен. Но пока что прошу помочь в моей затее, и здесь именно прошу. Потому что это невероятно опасно, и тут рядом должен быть не наемник, а друг.

– Раз так, то возьми обратно! – немец отцепил от пояса и со звоном кинул на крышку сундука небольшой кошель, который днем раньше ему вручил Шейн. – Когда сделаем дело, я возьму твои деньги и буду считать, что нанялся в ваше ополчение. Бесплатно я еще никому не служил, да и не собираюсь. Но, видит Бог, с друзей я денег не беру! Я пойду с тобой, воевода, и, думаю, докажу, что германцы не трусливее вас, русских. Рассказывай свой замысел.

Глава 7. Тайничная башня

Москва-река была плотно укрыта льдом и снегом, но среди чистой белизны тут и там чернели проруби. Кто брал из них воду, а по большей части – как москвичи, так и казаки атамана Заруцкого, а в последнее время и поляки – пытались ловить рыбу, чтобы как-то скрасить скудость еды. Рыба в эту зиму, слава Богу, ловилась неплохо, хотя, само собой, на всех ее не хватало, у многих по несколько дней вообще не бывало улова.

Мальчик-подросток лет тринадцати, во взрослом тулупе, болтавшемся на тощем теле, будто корзина на жерди, стоял на коленях возле лунки, что есть силы прижимая ко льду довольно крупную плотвицу. Он только что поймал ее на самую обыкновенную удочку.

– Моя! – испуганно крикнул парнишка, когда на него упала тень и, подняв голову, он увидал двоих неслышно подошедших мужчин.

– Да не отберем мы твою рыбу! – успокоил его Михаил. – А я тебе еще и пятак дам, если одно дело для нас сделаешь.

– Дай! – обрадовался мальчуган. – А что за дело?

Он деловито запихал рыбешку в холщовый мешок и поднялся на ноги.

– Вон, башню над рекой видишь? – указал ему Шейн.

– Знаешь, что за башня?

– Как не знать-то? – обиделся маленький рыболов. – Я ж тутошний. Тайничной прозывается. Колодезь там.

– Правильно. Так вот, надо будет туда подойти, еще одну лунку выдолбить и часа два там порыбачить.

Мальчик презрительно махнул рукой:

– Чего там рыбачить? Там ляхи уж все выловили да сожрали! Туда рыба и не плывет уже…

И тут же он не без опаски покосился на Хельмута, только что приметив под его шубой голубой польский жупан, а на голове магерку.

– Я говорю, то есть, что они ж там тоже ныне голодные: сказывают, половину их обозов разбойники отымают.

– Не голодные они! – сердито возразил Шнелль. – Пока что им есть, что воровать и у кого. Как тебя зовут?

– Митюхой.

– Вот что, Митюха, – вновь заговорил Михаил. – Может, ты там ничего и не поймаешь, но не для того тебя и посылаем. Просто нам нужно знать, дежурят ли на берегу, возле башни ляхи, и сколько караульных на самой башне. Понял? Любопытные мы.

Митя широко улыбнулся, сдвинув на затылок старую баранью шапку, и обнаружилось, что лицо у него сплошь в веселых огненных веснушках.

– Давай пятачок, дяденька, и я тебе прямо сейчас все обскажу. Я ж тута не первый день рыбачу. Меня уж и гоняли не раз – вона, вчера едва зуб не выколотили – потому как тут иной раз чего-то и поймаешь… А когда не ловится, я просто сижу да гляжу на Кремль. И чего там ляхи делают, не раз видел.

Шейн вложил в руку мальчика монету.

– Ну?

– Они, – деловито принялся говорить Митя, – к берегу, почитай, совсем не спускаются. Там ведь ворот-то нету, так чего ее снаружи оборонять? А по верху ходят. Летом да осенью каждый час ходили – с саблями, да с этими ихними пиками, как они?..

– Дарды?

– Во! Ну а зимой, как мороз приударил, так реже стали ходить: часа три, бывает, не видать. Да и чего им бояться – сейчас-то вроде не нападают на них. А вы что, хотите их из Кремля прогнать?

– Хотим! – серьезно подтвердил догадку мальчика Хельмут. – Вот возьмем, вдвоем их всех и выгоним!

– Ладно вам смеяться! – обиделся Митя. – Я думал, может, вы из Нижнего, от князя Дмитрия?

– Ты со своим языком себе зла не наживи! – серьезно поглядев в веснушчатое лицо парнишки, посоветовал Михайло. – Какой тебе Нижний? Какой князь Дмитрий? Здешние мы. Просто любопытство одолело. На вот тебе еще пятачок, иди домой греться.

Митюха радостно спрятал добычу за отворот рукава и, вняв совету Шейна, тут же пропал с глаз. В конце концов, он имел право считать этот день очень удачным: во-первых поймал рыбу, обеспечив себе, матери и деду с бабкой отличную похлебку. А во-вторых – на два пятака можно будет купить краюшку отрубного хлеба либо целый кузовок репы, значит, и назавтра еды будет вдоволь!

– Почему башня так называется – Тайничная? – спросил, между тем, Хельмут. – Это из-за колодца, да?

– Именно из-за него, – кивнул воевода. – С незапамятных времен в наших крепостях устраивают такие тайники. В башне, что ближе всего к реке либо к озеру, роют колодец, так рассчитывая, чтобы в нем всегда была вода. При любой осаде защитники города не умрут от жажды [37]37
  Тайничная башня Московского Кремля сохранилась до наших дней. Но она значительно перестроена, и в ней давно уже нет колодца, благодаря которому она получила свое название.


[Закрыть]. Но есть у этой башни и еще одна тайна, о которой, возможно, кроме меня, никто теперь и не знает. Я случайно это нашел.

– Что это? – не понял немец. – Что ж ты загадками говоришь? Объясни.

Они почти пересекли реку и неторопливо шли вдоль нависающих над ними высоких стен Кремля, делая вид, что просто прогуливаются.

– Еще в детстве я хорошо умел плавать и нырять, – Михаил шел, внимательно осматривая берег, будто выискивал на нем какое-то определенное место. – У дяди моего Николы был сокольничий – дядя соколиную охоту любил. А у того сокольничего – два сына, Матвей и Ерёмка. Вот я с ними-то и бегал на Москву-реку – плавать и раков ловить. Их под этим вот берегом всегда было много. И однажды я приметил рака, ну просто огромного! Грех было не поймать. А он – шасть под берег! Я – тоже туда. Течение меня так и поволокло, прямо заталкивать стало под береговой выступ. Мне бы испугаться, да назад, но у меня, понимаешь ли, дурной нрав: бояться я почти и вовсе не умею.

– Это я приметил! – усмехнулся Хельмут.

– И вместо того, чтобы поскорее вынырнуть, я полез еще глубже, – продолжал Михайло. – И вдруг мой рак куда-то пропал, а я словно бы провалился в омут – подо мной оказалась глубокая яма. Чувствую – тянет меня туда течением, и все тут! Начни я барахтаться и сопротивляться, верно, потонул бы: воздуха-то в груди уж почти и не оставалось. Но я, опять же, поплыл вперед. Плыл долго, уже почти задохнулся, как вдруг надо мною показался слабый свет, и я вынырнул. И угадай, где же?

– Угадать нетрудно! – по лицу Хельмута было видно, что ему становится все интереснее. – Думаю, ты оказался в колодце Тайничной башни.

– Именно там! Сперва ничего не понял: колодец глубокий, вверху только-только свет видать, да видно, что вверху лестница начинается, и кругом – стены сырые, такие же, как колодезные, шире только. А на стенке колодца оказались железные скобы. Старые, иных уж и не было – выпали от времени. Я выкарабкался, поднялся по лестнице и, выглянув в бойницу, понял, куда забрался. А тут – шаги, стрельцы идут, охрана. Что мне оставалось делать? Я ведь не знал даже, не открыл ли себе во вред какой-то важной тайны. Мне было тогда десять годов, но рассказов о тайниках, подземных ходах и всяком таком прочем я слыхал уже много. К тому же и неловко было голышом-то показываться – все же сын окольничего, не чернь какая-нибудь… Я перекрестился да и нырнул снова в колодец! Воздуха в грудь набрал, сколько смог, поплыл, а когда под берегом оказался, меня вода вновь принялась толкать, обратно заносить. Я давай за корни цепляться, что из берега свисали. Так только и выбрался, вновь едва не задохшись.

– И никому про то не рассказал?! – изумился Шнелль.

В ответ Михаил только развел руками:

– Как не рассказать? Рассказал и Матвею, и Ерёмке. Но они мне не поверили, решили – нарочно все выдумал, чтоб похвалиться: вот, мол, как славно плаваю и ныряю!

– Теперь я понял! – в глубокой задумчивости Хельмут смотрел на четкий силуэт башни, над которым как раз в это время показались фигуры двоих польских стражников, медленно вышагивающих вдоль ее парапета. Они то скрывались за резными зубцами башни, то появлялись вновь.

– Ты понял, как мы проникнем в Кремль? – Михаил был слегка удивлен – ему казалось, что сообразительный Шнелль должен был понять это гораздо раньше.

– Это я сразу понял, – подтвердил его догадку немец. – А сейчас уразумел, для чего ты предложил мне вчера поутру обливаться водой из колодца. Проверял, смогу ли я плыть в ледяной воде?

Шейн искренне расхохотался.

– Нет, Хельмут, я не думал тогда об этом! Правда, не думал. Просто решил поглядеть, каков ты молодец не перед чужой саблей, а перед нашим морозцем. Другое дело, что потом об этом вспомнил и сообразил, что ты не струсишь и поплывешь со мной подо льдом да под берегом. Так?

– Так, – согласно кивнул Хельмут. – И теперь я знаю, для чего нужны бычьи пузыри и кожаные мешки, что мы сшили. В мешки сложим одежду, а в пузыри – пистолеты и пороховницы, верно?

– Вот видишь, тебе и объяснять ничего не надо! Мешки не пропустят много воды, однако одежда все же может потом оказаться влажной. А в бычьих пузырях порох останется сухим. Проплыть под берегом придется около двадцати саженей. Поэтому как следует натремся гусиным салом. А водки ты купил?

– А то нет? У нашей любезной бабки Параскевы, которая на радостях пообещала поминать нас в каждой молитве. Интересно, как? Имен-то она не знает. И не спросила – поняла, верно, что не назову. Умная бабка.

Они миновали Тайничную башню и, не сговариваясь, вновь повернули к противоположному берегу реки.

– Вечером и отправимся, – спокойно сказал Михаил.

– Я только не понимаю, что дальше? – Шнелль явно не страшился предстоящей безумной затеи, просто старался выяснить все подробности с настоящей германской дотошностью.

– Дальше? – переспросил Михаил.

– Ну да. От Тайничной башни ведь нужно же как-то добраться до Чудова монастыря, в котором содержат плененного патриарха. А это, если верить твоему великолепно сделанному чертежу, совсем не рядом.

– Я ждал этого вопроса, – воевода на всякий случай огляделся – нет, никто не шел за ними следом, на них, кажется, вообще не обращали внимания. – На моем чертеже все это нарисовано, просто я тебе не показывал. Сегодня покажу, чтобы ты, в случае, если что-то случится со мной, смог добраться и один. Неподалеку от Тайничной башни находится большой погреб – прежде в нем хранились мука и соль, сейчас, вероятно, он пуст. За ним – другой погреб, потом третий, и они соединяются меж собой. Выбравшись из последнего, мы должны будем пройти еще достаточно много по открытому пространству, и вот тут нам придется подумать, как вести себя, случись наткнуться на поляков или на кого-нибудь из наших продавшихся ляхам бояр.

– На этих не наткнемся, – усмехнулся Хельмут. – Не так давно полковник Гонсевский, в благодарность за «добрые услуги», выселил всех бояр, кроме членов боярского совета, за пределы Кремля. Потому как запасов стало совсем мало, есть скоро будет нечего, а значит, не стоит делиться с русскими. Они ахали, охали, однакоже их выставили в шею. Я думал, ты это знаешь.

– Не знал. И куда расползлись все эти прислужники иноземцев?

– Ну, как куда? В основном вселились в терема тех бояр, кого в прошлом году убили во время восстания и казнили за участие в нем и в ополчении. Опять же, кое-где там уже обосновались казаки Заруцкого, кои, само собой, места уступать не стали. Была потеха! Меня тогда здесь еще не было, но в Тверь прискакал гонец из Москвы и принялся все это обсказывать Ходкевичу. Тот ругался, будто торгаш на рынке, и махал руками, как мельница крыльями. Прав вообще-то: Москва и без того похожа на пороховой погреб, в Нижнем Новгороде засел князь Пожарский, вот-вот пойдет на Москву, а умный полковник решил, что ему мало ненависти русской черни и надо ополчить против себя еще и бояр.

– Нам это на руку! – усмехнулся воевода. – Хотя предателям верить нельзя, но, по крайней мере, они не встанут стеною за поляков, как то было в прошлом году.

– Кто ж их знает! – возразил Шнелль. – Если они смекнут, что ляхам придется убираться отсюда, то, само собою, предадут их, как прежде предали своих. Но не о них речь. Последний вопрос, Михаил, но, мне кажется, самый важный: как мы станем уходить оттуда? Только не говори мне, что собираешься нырять в колодец и плыть двадцать саженей в ледяной воде с восьмидесятилетним стариком.

Шейн едва не рассмеялся, вдруг, самым нелепым образом, представив себе такую возможность, но тотчас устыдился, украдкой осенил себя крестом и ответил товарищу с легким укором в голосе:

– Если б я тебе такое сказал, ты имел бы право послать меня куда подальше… С безумцем добра не жди. Обратно мы пойдем тоже через Тайничную башню. Уберем караульных внизу, взойдем на башню, убьем тех, что сверху, если и там будет караул, и спустимся по веревке. Веревку я приготовил. Само собой, одному из нас нужно будет спустить на себе Владыку. Думаю, и тебе, и мне это по силам.

– Не сомневайся! – заверил немец. – Ну что же, все довольно просто. Главное, раньше времени не дать себя подстрелить, а нам к этой мелочи не привыкать. А одеться нам, как я понимаю, нужно будет в польские тряпки.

Михаил кивнул:

– Без этого не обойтись. Но с этим сложностей не будет. У тебя есть польское облачение, мне сегодня его должны принести – матушка обещала достать. И мы с тобой будем оба немецкие наемники у ляхов.

Хельмут вдруг нахмурился.

– Алёна… Боярыня, твоя матушка, она все знает? И про то, как ты собираешься проникнуть в Кремль? – тревожно спросил он.

– Знает, само собой, – ответил Михаил. – Я доверяю ей, как самому себе.

– Не в этом дело! – уже с едва скрываемым гневом воскликнул немец.

– А в чем? Объясни.

Выразительное лицо Хельмута на миг потемнело, затем он внезапно засмеялся и хлопнул товарища по спине.

– А, Михайло! Я все время забываю, что ты совсем еще молодой. А может, и я был бы таким, будь жива моя мать. Но если бы ты видел ее глаза там, на Смоленской дороге, когда вас задержал польский разъезд…

– Я был без памяти…

– Ну да. А я вот видел. И мне бы не хотелось, чтобы она снова так же боялась и мучилась.

Шнелль ждал вспышки, обиды, но Михаил остался спокоен.

– Она тебе нравится? – просто спросил он.

И получил столь же простой ответ:

– Нравится. И, как это ни странно, нравится больше, чем до сих пор нравились все женщины, которых я встречал. Но, наверное, это глупо. Тем более глупо, – добавил Хельмут уже почти весело, – что нам предстоит слишком важное дело, чтобы перед ним думать о чем бы то ни было другом. Я не говорил тебе этого. Забудь.

С этими словами немец ускорил шаги и принялся на ходу насвистывать, всем видом показывая, как он поглощен мыслями о грядущей ночи.

Меж тем, короткий зимний день клонился к закату. Тени двоих идущих рядом мужчин удлинились, вытянулись и тоже словно бы заспешили, скользя по жердям высоких заборов и опаленным пожарами стенам теремов.

С колоколен московских храмов снова сорвался, разливаясь и ширясь, певучий звон колоколов.

Часть III
ПАТРИАРХ

Глава 1. Божий Промысел

Сквозь метель, затмившую снежными вихрями проглянувшую было меж рваных туч луну, во весь опор, сколь есть лошадиной мочи, летит всадник. Подковы взрывают снег, так что брызги его летят вверх и в стороны. Конь храпит, усиливая бег, и не потому, чтобы его бока терзали шпоры, не потому, что по его покрытым густым инеем бокам прохаживался кнут. Всадник не шпорит и не бьет своего коня. Тот и сам чует, как спешит человек, и всю свою могучую силу вкладывает в стремительный снежный полет.

Рядом, прямо у самых копыт, то чуть отставая, то обгоняя коня, будто лунный призрак, несется громадный волк. В свете луны он стал совсем белым, совсем нереальным.

Но еще нереальнее облик всадника. Шапка сдвинута на затылок, светлые косы бьются то по спине, то по груди, заиндевелая юбка встала пузырем позади, открыв полуприкрытые рубашкой голые колени. Лицо, вскинутое навстречу режущему щеки пронзительному ветру, исполнено то ли отчаяния, то ли сумасшедшей надежды. И жемчужные нити слез замерзли на восково-белых щеках.

Всадник? Нет, всадница. Куда же летят они среди ночи, по едва видимой, едва различимой снежной дороге? Втроем: женщина, конь и белый волк-призрак…

Вот впереди, среди вьюжной мглы, чуть-чуть проглянул розоватый отблеск. Рассвет пробивался, отнимая у долгой ночи узенькую полоску неба с восточной стороны.

Всадница всматривается, чуть-чуть придерживает коня, чтобы не так быстро мелькали перед нею густые вихри снега. И различает среди размытого марева рождающегося на востоке рассвета темную черту. Тогда она вновь посылает коня вперед, и за ними скачками устремляется белый зверь.

Спустя полчаса, миновав замерзшее озеро, они оказываются перед низкой аркой темных дощатых ворот.

Всадница соскакивает с седла, подбегает к воротам. Попытавшись взяться за бронзовое кольцо, понимает, что его не отделить от заиндевелых дубовых досок – примерзло! И тогда она просто что есть силы стучит в ворота кулаком.

Проходит довольно много времени, прежде чем там, за воротами, слышатся встревоженные голоса, потом скрип снега.

– Божией вам помощи! Кто ж это чуть свет?

Это произнес женский глухой голос, после чего тут же послышался короткий кашель.

– Матушка Калерия! Отвори! Это я – Василиса!

– Какая Василиса?

– Та, что из Москвы. Жила я у вас в обители. Матушке-игуменье донесите…

– Василиса?! – голос дрогнул. – Батюшки! Да мы ж и не знали, что думать!

В скважине заскрипел ключ, створка ворот с трудом поползла назад, сдвигая нападавший за ночь снег.

Широкий двор женского монастыря скупо освещал приделанный к одному из столбов далекого крыльца фонарь. Другой фонарь, тот, что держала, высоко подняв, немолодая, до глаз укутанная платком монахиня, отчаянно коптил, огонек его метался в стеклянном пузыре, все время норовя потухнуть.

Двор был с вечера убран и чисто выметен, но ночная метель обильно запорошила его. Валенки, на ногах матушки Калерии по щиколотки утопали в рыхлой пороше.

Василиса вошла, ведя в поводу коня, которому пришлось низко опустить голову, чтобы пройти в ворота.

– Можно, здесь прямо привяжу? – спросила девушка, радуясь, что Калерия сразу отворила ей, даже не пошла докладывать игуменье. Хотя та, скорее всего, в храме, да и сестры все уже там – ведь светает, значит вот-вот начнется утренняя молитва.

– Привязывай, привязывай! – монахиня, почти не скрывая изумления, рассматривала приезжую, будто узнавая и не узнавая ее. Потом взгляд женщины упал на стоящего позади коня громадного зверя. – Свят, свят! А это с тобой кто же?

– Морозко. Я же тебе рассказывала, матушка Калерия. Его щенком мне дядька Прохор подарил. Он у него и жил, покуда я в обители была. Я его привязывать не буду – он не привык на привязи. А ежели скажу, чтоб сел тут и сидел, так никуда и не тронется. Он речь людскую до слова понимает.

– Волк, и речь понимает? – монахиня опасливо отступила.

– Да не волк он! Родился от волка, верно, но мать-то у него собака. Мне куда идти?

– Как, куда? В храм, само собой. Мы все уж на молитву встали.

Однако Василиса покачала головой, потупила глаза:

– Мне, не благословясь у игуменьи, нельзя с вами вместе молиться.

– Почему это?

– Я людей убивала.

И увидав, как старая монахиня, побледнев, переменилась в лице, девушка поспешно воскликнула:

– Ляхов мы убивали. С казаками, с дядей Прохором! Тех, что наши села грабили и жгли, людей губили. Но все едино, если не благословит игуменья, я к общей молитве не пойду Да вряд ли и останусь надолго. Чуть бы обогреться да поесть. Мне в Нижний Новгород добраться надо.

Не сказав более ни слова и ничего больше не спросив, Калерия провела Василису в длинную монастырскую трапезную, где на простом струганом столе уже стояли, приготовленные к трапезе, мисы с нарезанным крупными ломтями хлебом, и в двух прикрытых стегаными колпаками горшках томилась тушеная капуста.

– Травяной настой еще не грели! – будто оправдываясь, сказала монахиня. – Не то, покуда молимся, он и остынет. Вон, если хочешь, вода в ведре, на лавке. А коли голодная, хлеба возьми.

– Нет, без благословения ничего не стану. Ступай, матушка Калерия, ступай, молись со всеми. И за меня, грешницу, помолись!

Шаркая валенками, старица удалилась.

Печь в трапезной была протоплена с вечера, и к утру длинная, с низкими сводами палата не успела до конца выстыть. Тем не менее, от губ Василисы, устало скинувшей тулуп и присевшей сбоку на лавку, облачками разлетался пар.

Она смотрела на тускло светящиеся потемневшими окладами иконы небольшой божницы, под которой трепетал рыжий огонек лампады, и неслышно, про себя твердила молитву.

С позавчерашнего дня, с того часа, вернее – с того мига, когда пленный польский ротмистр открыл ей нежданное чудо, Василиса будто бы прожила разом две-три жизни. Все смешалось в ее потрясенной душе, ее сознание принимало и не принимало нежданно обретенное счастье. Теперь она понимала, что не надо ей для этого счастья ничего, о чем когда-то так отчаянно мечталось – ни нежных объятий милых рук, ни золоченого венца над головой… А только вот эта весть: жив он! Жив!

Девушка боялась вновь усомниться в рассказе Шокалького, боялась помыслить, что тот, спасаясь от страшной казни, солгал ей… Нет, нет, он не лгал! Не лгал – она же видела. Значит, это правда. И вся ее нынешняя жизнь, до того ясная, прямая и кровавая, как острие пики, ныне становилась другой, вновь обретая прежний смысл, хотя и не прежние надежды. Нет, почему? Теперь у нее появилась и надежда. Надежда просто увидеть Михаила. Большего ей и не нужно.

В памяти один за другим всплывали образы прошлого, перемешивались, рассыпались и снова возникали, оставляя мысли в стороне – она просто видела то, далекое, видела иной раз расплывчато, иной раз ясно, будто все это происходило с нею вновь.

Яснее всего Василиса увидала вдруг себя в своей девичьей светелке, летним утром, когда она, возвратившись с ранней литургии, только было скинула платок, чтоб идти вниз – пить чай с бубликами, которые так вкусно печет Акулина. Вон, ими и наверху пахнет так, что уж слюнки текут!

Вдруг – стук в дверь, она отозвалась и, услыхав Мишин голос, сразу позвала:

– Входи, входи!

И, как обычно, утонула в его глазах, голубых, как цветы-колокольцы, что в это лето выросли под их окнами. Акулька, (вот глупая-то!) хотела было сорвать их, да Василиса не дала – такая красота, и никому они не мешают…

Но слова Михаила внезапно словно ударили ее по щекам. Раз и второй. Она пыталась понять их смысл, но он не доходил, терялся, будто Миша нежданно заговорил на каком-то чужом языке.

– Пойми, Васька! Ты же умная, ты же поймешь… Раз твой отец перед образами слово дал другу своему, с кем вместе в бой ходили, то как же нам можно менять это?

– Какое слово?! Какому другу?!

– Воеводе Даниле Кашину. Он давно тебя любит.

– Знаю. Но я-то, я-то тебя люблю, Мишенька! И ты меня любишь! Надобно отцу сказать о том. Он не станет меня неволить.

– Потому и просил меня с тобой поговорить, Васька! Не хочет, чтоб ты против воли пошла под венец. Хочет, чтоб поняла. Он Даниле жизнью обязан, и когда тот сказал, что без тебя ему хоть в омут…

Василиса схватила его руки, сжала. Засматривала в глаза вновь и вновь, еще надеясь, что говорит он одно, а хочет совсем, совсем другого.

– Пусти! Что ж это за руки у тебя!.. Не у всякого парня такие.

– Так ведь нас с тобой дядька твой Прохор вместе всему учил. И на коне скакать, и из лука стрелять, и на саблях рубиться. Вот такие и руки. Чем же я виновата? Не захочешь, я впредь не буду силу показывать. И лука в руки не возьму, и про саблю забуду. Только ты не отказывайся от меня, свет мой, душенька моя, Миша! Никогда я никого иного любить не буду!

И тогда первый раз в жизни она увидала его слабость. Он всегда был сильный, сильнее всех. Она это знала и любовалась им, уверенная: ничто не заставит его дрогнуть. А вот теперь он дрогнул! Опустил голову, побледнел. И… невероятно! У него задрожали руки. Но все равно он остался собою. Вскинул взгляд, и глаза его теперь были вовсе не как те колокольцы – теперь цветом и блеском они походили на лезвие сабли.

– Я тоже люблю тебя, Васька. И тоже никогда никого больше не полюблю. Верь не верь ли, но это так и есть. Однако раз такое случилось, мы изменить ничего не сможем. Я тоже знаю Данилу Кашина. Он и ста смертей не убоится. И раз уж сказал: «хоть в омут», значит впрямь для него одно спасение – ты. И отец твой побожился, крест на себя наложил. Выхода нет.

Когда у Михаила бывал такой голос, такой звонкий и ясный, с ним уже нельзя было спорить – сказано, и все!

Но Василиса еще боролась, она еще не желала признавать, что всему пришел конец. Их счастью, надеждам, открывавшейся в будущем радости.

– Миша! Ну коли так, то давай убежим вместе! Вон, к казакам, с дядькой Прохором. Или еще куда. В любой церкви обвенчаемся и вместе жить станем.

Он улыбнулся, уже совершенно владея собой и, видимо, страшно браня себя за одно мгновение проявленной слабости.

– Васенька! Что же я слышу! И от тебя ли? Разве есть что-то, чего ради можно свою мать в беде кинуть?

Василиса все еще держала его за руки:

– Так мы и Алёну Елисеевну с собой возьмем. Она ж верхом не хуже тебя и меня ездит. И что ж, мы ее не прокормим?

– Ах, да не про то я! – Михаил видел, что Васька впервые в жизни не понимает его, и огорчался этим. – Не про ту я мать говорю. Русь наша Матушка ныне в беде. В смуте. Кругом враги. И куда же я побегу?

Видение смылось, исчезло. А какое ясное было! Словно и не семь лет прошло, а вчера все случилось… Василиса, смахивает слезу, оттаявшую на щеке, снова глядит на образа, молится.

И новое зримое воспоминание настигает ее. Вспоминается совсем недавнее. И года не прошло.

Монастырь. Вот этот самый. Весной, когда умер ее отец, окольничий Кондратий Бутурлин, она приехала сюда, привезла все, ей от отца оставшееся, и сказала, что хочет принять постриг. Матушка-игуменья, еще не старая, строгая, но не жесткая, долго говорила с Василисой вот в этой самой трапезной, поя ее кипятком, заваренным на иван-траве.

– Не монахиня ты, я же вижу. Не для тебя это, девонька. Подумай как следует. Благословить-то я благословлю, нам и деньги твои не лишние будут, что греха таить… Да только чтоб потом не жалеть. Ведь отсюда не воротишься. Других силком, бывает, ссылают, постриг подневольно принять велят, а тебя ж никто не неволит. Сколь тебе лет-то?

– Двадцать пять сравнялось.

– А моложе кажешься. Да все равно – и в двадцать пять, может, все еще управится. Может, у тебя родня есть, замуж выдадут.

– Уж выдавали!

И она рассказала все. И про любовь, что с детства связала ее с Михаилом Шейным – они дружили потому, что дружны были их отцы, а после и сами не заметили, как друг друга полюбили. И про то, как отцово слово разлучило их. Ее обручили с Данилой Кашиным, сорокалетним воеводой, давним другом Кондратия Бутурлина. Михаил вскоре уехал под град Добрыничи, который ему было назначено отбивать от войск первого из самозванцев, Григория Отрепьева. До Василисы доходили слухи о его подвигах, о том, что его пожаловали в окольничьи, что после Добрыничей он защищал от самозванца Новгород-Северский.

А Васькина свадьба так и не состоялась. Вскоре после обручения Данила тоже уехал с войском, и тоже в поход против Гришкиных полков. Провоевал он с едва ли не год, вернулся весь израненный и спустя несколько месяцев мирно, исповедавшись и причастившись, отдал Богу душу.

Василисин отец к тому времени отвоевался: сразу несколько старых ран стали давать о себе знать почти каждый день. Кондрат не мог уже сидеть в седле, кашлял, иной раз начиная задыхаться. Царствовавший тогда Василий Шуйский, благоволивший роду Бутурлиных, определил окольничему небольшое содержание, хотя тот был и не из бедных: кое что сам сумел отложить за долгие годы службы, кое что оставила рано умершая жена. Двое старших сыновей, сами давно женатые и с детьми, разъехались по другим городам – у каждого была своя служба, поэтому Кондратий остался в своем большом тереме вдвоем с Василисой. И когда та, не успев стать женой его друга Данилы, сделалась вдовой, Бутурлин, наконец, задумался.

Васька, его шальная дочь, которой лук и стрелы всегда были милее прялки и спиц, а охота приятнее домашних забот, веселая, отчаянная Васька в последнее время сильно переменилась. Все чаще сиживала она в светелке на сундуке, под окошком с цветными стеклышками, положив на колени книгу, и часами читала, что прежде случалось лишь иногда. При этом она совсем перестала смеяться, постоянно задумывалась и молчала, не отвечая на расспросы отца.

Он знал, что не смерть жениха тому причиной: Василиса не любила Данилу. Выходит, она все так же тосковала по Михаилу? Выходит, ошибался Кондратий, думая, что детская любовь – блажь, что стоит самому Михайле поговорить с девушкой, сказать, что ничего у нее с ним не выйдет, и та образумится. А как уедет он, так с месяц погорюет и забудет. Не образумилась. Не забыла.

В конце концов Бутурлин решил отправить письмо Шейну, к тому времени назначенному воеводой в Смоленск. Он написал, что, может быть, Михаил не будет таить обиду на прежний его отказ и пришлет сватов к Василисе? Тем более (об этом Кондрат не писал, но, само собою, думал), теперь, когда Шейн стал воеводой, да еще главной крепости Царства Московского, он совсем уж и не такой плохой жених для Васьки…

Ответ пришел спустя месяц. Михаил самым сердечным образом благодарил окольничего и сообщал, что за семь дней до получения его письма обвенчался с дочерью одного смоленского боярина Ефросинией.

Узнав о его браке, Василиса не сказала ничего. Но более даже говорить не желала о замужестве.