Текст книги "Троя. Герои Троянской войны Книга 1"

Автор книги: Ирина Измайлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 40 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

Глава 2

Впереди отряда, с небольшим отрывом, ехала амазонка, одетая и вооруженная почти так же, как остальные – но сразу было видно, что весь отряд подчиняется именно ей. Пластины ее нагрудника украшал тонкий кованый узор, шлем был не бронзовый, а железный. На щите – круг луны и лук с наложенной стрелой, символы богини Артемиды, которые у амазонок были одновременно знаками царской власти. Сама царица амазонок Пентесилея вела свой отряд на битву с ахейцами.

В том месте склона, где лес редел еще больше и начинались заросли граната и шиповника, предводительница остановила коня и движением руки скомандовала остановиться остальным. Ее повелевающий жест видели только скакавшие в первых рядах амазонки, но весь отряд стал быстро, ряд за рядом, без шума и беспорядка.

К царице тут же подскакали две другие всадницы – высокая, крепко сложенная женщина лет двадцати семи, тоже в железном шлеме, но без отличительных знаков на щите, и тринадцатилетняя девочка-подросток, гибкая, смуглая, с очень живым и подвижным личиком.

– Остановимся здесь? – спросила первая.

– Да, – отвечала Пентесилея звучным и низким голосом, который легко можно было принять за голос юноши. – Здесь будем ждать Авлону. Спешимся, Аэлла. Крита, скажи всем, что можно спешиться и снять шлемы.

Аэлла, лучшая военачальница царицы, не говоря больше ни слова, соскочила с седла, а юная Крита, оруженосица и гонец Пентесилеи, помчалась верхом вдоль рядов застывших в седлах амазонок, передавая распоряжение.

Пентесилея тоже спешилась и отпустила поводья, тихо похлопав своего коня по шее, будто приказывая стоять смирно и ждать. Конь, великолепный густо гнедой жеребец, нервно повел ноздрями, но не тронулся с места, лишь переступая своими точеными ногами и тихонько пофыркивая.

Царица развязала ремешок под подбородком и одним движением сняла шлем, открывая тугую черную косу, дважды обернутую вокруг головы. У большинства амазонок волосы были раза в два короче – иначе они слишком тянули голову назад и мешали. Однако, волосы Пентесилеи были мягкие и легкие, как пух, и, несмотря на их невероятную массу, царица совершенно не чувствовала своей косы.

Пентесилея была высокого роста и так идеально сложена, что где-нибудь в Микенах с нее непременно захотели бы сделать статую богини. Правда для идеала ей не хватало еще той нежной полноты, какая обычно так прельщает скульпторов, той покатости плеч, от которой веет томным бездельем и ласковой податливостью. Тело ее, как и тела других амазонок, было упруго и развито не хуже, чем у любого мужчины, только могучие мышцы не вырисовывались и не поднимались буграми, но словно лились под смуглой кожей. Лицо великой царицы, в двадцать два года снискавшей славу непобедимого и беспощадного бойца, было будто вырезано самым твердым резцом из чистого светлого сердолика – правильный овал завершался довольно жестким, но такой же идеальной формы подбородком. Лоб был высок и крут, брови черны и прихотливо-тонки, надломленные посередине, как крылья чайки во время полета. Глаза, большие, но постоянно словно слегка прищуренные, были синими, однако синий цвет обычно бывает холодным, а это была горячая синева, непостоянная, как цвет моря, в минуты гнева сменявшаяся густой чернотой. Еще у нее был очень выразительный рот – небольшой, по-мужски твердый. Пентесилею называли прекрасной, но в ее облике было нечто, настолько более значимое и выразительное, чем просто женская красота, что при первом взгляде она скорее ошеломляла, а то и пугала, а не привлекала к себе.

– Скоро начнет темнеть, – сказала Аэлла, тоже снимая свой шлем и с удовольствием распуская по плечам густые светлые волосы. – Или Авлона вернется сейчас, или с ней и с Ганом что-то случилось.

– Ничего не случилось, – возразила царица, вскидывая голову и указывая куда-то вверх. – Вон они, уже видны. Смотри.

В это самое время за лесом, над равниной, показалось в небе небольшое темное пятнышко. Оно довольно быстро увеличивалось, и вот уже все увидели, что к лесу приближается громадная темная птица, державшая в когтях тяжело повисшее тело какого-то животного. Это был тот самый орел, странный полет которого недавно наблюдали Ахилл и Одиссей.

– Подай сигнал! – вскричала Аэлла. – Сквозь деревья нас может быть плохо видно, тем более что уже смеркается.

Пентесилея сняла со своего кожаного пояса небольшую, удлиненную раковину и, поднеся ее к губам узким концом, сильно подула. Низкий и хриплый звук, похожий на вопль ночной птицы, разнесся по лесу. В то же самое время орел резко снизил полет и круто пошел вниз. Вот он сделал полукруг, огибая вершины почти над головами амазонок, и мягко опустился на траву, осторожно положив свою ношу.

Теперь стало видно, что к ногам его крепятся ремешки, соединенные с козьей тушкой, а еще один ремешок тянется к шее.

– Умница, Ган! – проговорила Аэлла, наклоняясь и гладя птицу по спине.

Однавременно она отсоединила ремешки от его лап, шеи и крыльев, давая орлу полную свободу, а затем повернула козью тушу и... отыскала ременные завязки в густой серой шерсти.

– Выходи, Авлона! Царица ждет твоего сообщения.

Шкура животного раскрылась, и оттуда выбралась тоненькая, как стебелек, девочка лет восьми, рыжеволосая, большеглазая, одетая лишь в кожаную набедренную повязку, такую же, как на остальных амазонках.

Девочка отдышалась, выпрямилась и, подбежав к неподвижно стоявшей возле своего коня Пентесилее, прижала руки к груди и наклонила головку:

– Моя повелительница! Я сделала все, что ты велела мне. Мы с Ганом облетели их лагерь два раза. Я все видела и все помню.

Пентесилея улыбнулась. Это была страшная улыбка – ее губы раздвинулись, как челюсти волка, обнажая оскал ровных белых зубов, а глаза загорелись мрачно и жестоко.

– Ты можешь рассказать, как расположены их лагеря и где шатры их вождей, Авлона? – спросила она.

– Могу, моя госпожа!

И маленькая лазутчица, усевшись на корточки и быстро подобрав на земле горсточку камушков и веточек, принялась их раскладывать, одновременно проводя пальцем линии между ними.

– Тут вот, посередине, – самый большой лагерь, и в середине – очень большой и красивый шатер... И вокруг много палаток и много костров.

– Лагерь Агамемнона, – прошептала Аэлла, внимательно следя за движениями девочки.

– Вот еще большой лагерь, – пальчик Авлоны снова прочертил линию по песку. – Между ними – палатки, они почти смыкаются. Вот здесь, здесь, здесь и здесь – отдельные лагеря, они подальше от других. Расстояние... ну, копий в четыреста от больших лагерей. Палаток в больших лагерях по сто, а в самом большом не меньше двухсот, а в меньших – штук по пятьдесят.

– Жаль, нельзя определить, где именно лагерь Ахилла, – проговорила Аэлла задумчиво.

Едва она произнесла это имя, как лицо царицы мгновенно исказилось, выразив такую ярость, что смотревшая на нее в это время снизу вверх маленькая Авлона вздрогнула и опустила глаза. Но повелительница овладела собой и лишь глухо проговорила:

– Думаю, он самый крайний, вот этот. Кто-то однажды рассказывал мне, что сын Пелея не ладит с прочими царями. Но мы не можем вначале ударить сюда: тогда наше нападение сразу привлечет внимание в больших лагерях, а на них надо напасть в первую очередь.

– А можем ли мы так рисковать, – сказала, качая головой, Аэлла, – если царь Приам, как он тебе написал, не станет принимать участия в этом сражении? Нас – тысяча триста секир, ахейцев же – не менее восьми тысяч. Мы умеем сражаться, но и они не дети.

– Потому мы и нападем на рассвете и внезапно, – сказала Пентесилея, не глядя на свою помощницу. – Приам от помощи отказался, и это – его дело. Мое дело – убить Ахилла и как можно больше ахейцев. Если троянцы увидят, что мы побеждаем, они сами выступят нам на подмогу, и да и царь их одумается. Победа лучше переговоров. Эй, Крита, ты здесь?

– Я здесь! – отозвалась юная оруженосица, выступая вперед и подходя к царице. – Смеркается, госпожа. Мы выступаем?

– Да, как только стемнеет, чтобы оказаться возле лагеря до восхода луны. Там мы будем дожидаться утренней звезды и, едва станет светать, нападем. Созови командующих сотнями, Крита.

– Великая царица! – подала голос маленькая Авлона, вставая с земли, и отряхивая свою короткую кожаную юбочку. – А можно мне сегодня принять участие в сражении?

– Нет, – жестко отвечала Пентесилея. – Ты тоже останешься здесь.

Девочка закусила губу и опустила глаза, чтобы взрослые не увидели в них слез. Царица ласково положила руку на ее головку и усмехнулась.

– Или ты не понимаешь, Авлона, как важна ты для нас? Сколько времени уходит на то, чтобы подготовить лазутчицу? Не у каждой маленькой девочки такая память, не каждая так отважна, и мало кто совсем не боится высоты. Не каждая, наконец, сумеет с помощью ремешков управлять полетом орла, будь он хоть какой угодно ручной... И при этом даже в твоем возрасте многие девочки уже крупнее и тяжелее, а более тяжелый груз Гану было бы не унести. Еще год-два, и придется тебя заменить – вот тогда и мечтай о сражениях. Хотя для этого нужно ведь еще и посвящение пройти, помнишь? Ну вот... Отдохни и покорми Гана – уже темнеет, и он не полетит сейчас за добычей. А мы будем готовиться к битве.

Глава 3

– Проснись, царь, проснись! Там идет сражение!

Этот крик, ворвавшись в сон Приама, на какой-то миг стал частью сна: будто бы кричал стоящий посреди храма Зевса высокий и седобородый жрец, который только что предсказал царю рождение еще одного сына... Приам хотел было возразить ему, что это невозможно, у него уже не будет детей – как вдруг лицо жреца исказилось, точно он увидел в полутьме храма, за жертвенником, нечто ужасное, и он испустил вопль, поразивший Приама в самое сердце: «Проснись, царь, проснись!»

Он открыл глаза и таким резким движением сел на постели, что на миг у него закружилась голова. Сон и явь еще смешивались в его сознании, но он уже видел смутные очертания предметов, убранство своей опочивальни, освещенной стоящим в глубокой нише ароматическим светильником, испуганное лицо раба, всегда спавшего у порога на волосяном тюфяке, смятенные лица двух стражников, вбежавших, должно быть, вслед за человеком, так дерзко нарушившим сон царя Трои. Но они не остановили этого человека, значит не имели на то права. Значит, он... Ну да, конечно, это же Деифоб, его сын! И это он закричал сейчас: «Проснись, царь, проснись! Там идет сражение!»

– Отец! – голос царевича звенел от напряжения. – Отец, на лагерь ахейцев напали!

– Кто?! – это оглушающее известие разом прогнало остатки сна, и царь вскочил с постели. – Кто осмелился?!

– Чужие, не троянцы, – выдохнул Деифоб. – На рассвете послышался страшный шум, потом они появились на равнине... бегущие к морю ахейцы и всадники. Много всадников...

– Всадники? – истина, как сполох огня, озарила мысли царя. – Амазонки... Пентесилея! Я просил ее не делать этого, но она... О, боги, боги, он погиб!!!

– Кто?! О ком ты, отец? – в полном недоумении вскрикнул Деифоб, но тут же забыл про свой опрос: – Ты слышишь, отец – они, кажется побеждают, эти амазонки, или кто бы то ни был! Прикажи троянцам вступить в бой!

– Молчать, мальчишка!

Приам резко повернулся к сыну. Он был в эти мгновения страшен – лицо искажено, в глазах – безумный огонь, седые волосы разметались по плечам.

– Мы заключали перемирие, и мое слово свято! Они на нас не нападали! Мой плащ, сандалии, скорее! Слышишь, Тедий!

Раб уже стоял за его спиной, готовый накинуть плащ на плечи царя, прямо поверх туники, в которой тот спал. Еще несколько мгновений, и Приам в сопровождении Деифоба и стражи бежал вниз по лестнице. Впереди спускались двое рабов с факелами.

– Колесницу! – кричал Приам на ходу.

– Ждет внизу! – отозвался Деифоб. – Я на ней приехал!

– Приам, я с тобой!

Гекуба, совершенно одетая, будто она и не ложилась спать, подбежала к колеснице и впрыгнула туда прежде, чем успел взойти царь.

– Пентесилея?! Это она? – быстро спросила царица, когда Деифоб хлестнул коней и повозка рванула с места.

– Больше некому...– глухо отозвался Приам.

– Что теперь будет? – глаза Гекубы засверкали. – Что будет с Гектором?

Их никто не мог слышать – топот копыт заглушал голоса, но даже и услышь их сейчас кто-нибудь, обоим было все равно. Нападение амазонок, если они разобьют ахейцев, спасет Трою, если проиграют сражение – погубит. Но в любом случае – если только их страшный враг, грозный Ахилл не погиб в самом начале битвы – Гектора, скорее всего, не спасти...

– Может быть, он понял, что бой ведут не троянцы? – хрипло произнес царь. – И что мы не звали на помощь амазонок?

– Ты сам бы поверил в это? – глухим голосом спросила царица. – Нет, у нас одна надежда: быть может, Ахилл мертв!

На Троянской стене уже собирались люди. Отовсюду сбегались воины и рабы, даже женщины, и все в возбуждении, перекрикивая друг друга, обсуждали происходящее на равнине, уже довольно хорошо видимое со стены, ибо битва приблизилась, и почти совершенно рассвело.

Перед царем все расступились, но тут же к нему подскочил Эней, облаченный в боевые доспехи, и воскликнул:

– Великий царь! Мы разглядели со стены, кто напал на наших врагов – это доблестные амазонки, должно быть, во главе с самой царицей. Я выезжаю со своими воинами на подмогу. Прикажи всем троянцам присоединиться к нам!

– Нет, стой! – с нестарческой силой Приам схватил Энея за руку.– Я запрещаю тебе это делать! Мы давали слово Агамемнону. Я давал слово! И я сдержу его. Я не звал сюда Пентесилею!

– Ты обезумел! – взревел Эней. – Какие еще слова?! Или эти псы не убивали двенадцать лет подряд лучших из нас?! Или не они убили двенадцать твоих сыновей? Или Ахилл не убил Гектора и не проволок его тело за своей колесницей, опозорив перед людьми и перед богами?! И мы теперь должны держать слово, данное ему и Агамемнону, который жаждет сжечь наш город, убить всех мужчин в Трое и издеваться над нашими детьми и женами?! Прикажи выступать, царь, или я...

– Замолчи!

Смятение, охватившее в эти мгновения душу Приама, лишало его способности хладнокровно рассуждать. Но при этом он оставался собой, он оставался царем осажденной Трои и отцом Гектора – Гектора, мертвого для всех, кроме него и Гекубы, кроме Ахилла и Андромахи... Погубить Гектора и помочь амазонкам спасти Трою? Или, быть может, попробовать спасти и сына, и город... Или...

– Слушай, Эней! – произнес старый царь, сильно подаваясь вперед и понижая голос, чтобы слышать его мог один только сын Анхиса. – Слушай меня! Ты возьмешь воинов и поведешь их на помощь амазонкам, но сделаешь это ВОПРЕКИ МОЕЙ ВОЛЕ! Ты понял? Я стану тебе запрещать, и ты не послушаешься...

– С чего вдруг ты... – начал Эней, но рука Приама вновь властно легла на его руку.

– Мы не станем нарушать договора, и я не опозорю моего слова! – возвысил голос царь. – Ты останешься здесь, Эней!

– Не останусь! – крикнул троянский герой, совершенно не понимая, чего от него хочет Приам, но желая сейчас только одного – оказаться на поле боя. – Если ты сошел с ума, о мой царь и брат моего отца, то я принесу за тебя жертвы богам! Потом. А сейчас... Воины, за мной!

– Стой, ослушник! – загремел вслед Энею Приам, но не сделал попытки его задержать.

Все это время царь то и дело оборачивался к расстилавшейся внизу равнине. Там творилось нечто невообразимое. Застигнутые врасплох, вытесненные из своего лагеря ахейцы, частью плохо вооруженные, со сна похватавшие что попало, иные без доспехов, пытались, уже здесь, на равнине, перестроиться, чтобы оказать сопротивление накатившей на них лавине – но она сметала их все дальше, к морю и все ближе к стенам Трои, откуда они могли в любой момент ожидать нового нападения. В том и был расчет Пентесилеи: она хотела, чтобы троянцы увидели происходящее и пришли ей на помощь.

– Я не вижу Ахилла! – в смятении произнес Приам, всматриваясь в ход сражения. – Битва еще на значительном расстоянии, но все равно, его было бы видно... Неужели?.. О, боги, пускай это будет так!

– Нет, это не так! – сорванным голосом отозвалась царица. – Вот он, смотри!

Со стороны священных рощ в это время показалось облако пыли, затем из этого облака вырвалась колесница. Кто правит, не было видно, но огромная фигура воина, стоявшего в ней и потрясавшего гигантским копьем, была заметна издали. Вот колесница достигла первых рядов сражающихся. Вот наступающие амазонки повернулись, понимая, что надвигается опасность, более грозная, чем все сотни ахейцев, что сейчас пытались им противостоять. Навстречу колеснице полетели стрелы. Поздно! Воин уже ворвался в самую гущу битвы. И... Ряды дев-воительниц не дрогнули, они наступали, бились. И гибли! Со стены было хорошо видно, как падают лошади и всадницы, как корчатся в кровавой пыли их тела.

– Смотри! – задыхаясь, Гекуба схватила царя за ру-ку. – Он их убивает... Он снова победит! И ахейцы уже опомнились. Вот они перестраивают ряды. Зачем ты отпустил Энея, безумец?!

– Я не отпускал.

– Лжешь, я все слышала! Поздно... Вот уже открывают ворота!

– Эней, стой! Вернись, я приказываю! – что есть силы закричал царь, понимая, что это бесполезно...

Скейские ворота наполовину раскрылись, и пять сотен энеевых воинов рядами по пять выходили из них, сверкая доспехами. Находясь внизу, они не видели того, что происходит на равнине.

– За мной, герои! – кричал Эней, потрясая мечом. – За мной, на помощь отважным амазонкам! Напоим этих псов, которые так хотят нашей крови, их собственной вонючей кровью! Вперед!

– Остановитесь, троянцы! И ты, Эней, во имя Зевса и Аполлона, покровителя Трои, стой!

Воины Энея замерли, ошеломленные. Дорогу им преградила колесница, украшенная изображениями солнца. В ней стояла во весь рост, сжимая одной рукой поводья, другую простирая к их предводителю, прекрасная женщина, в которой они не сразу узнали царицу Гекубу.

– Уйди, Гекуба! – задыхаясь, вскричал Эней. – Мы можем вместе с Пентесилеей разбить данайцев!

– Нет, не можете! – со страшным спокойствием произнесла царица. – Ты всегда был хорошим рубакой, но плохим полководцем, Эней, сын Анхиса. Или ты не видишь, что амазонки уже отступают? Они отходят по всей линии. И наше подкрепление, даже выйди сейчас на поле боя вся троянская армия, ничего не изменит, только будет во много раз больше убитых с той и с другой стороны. Ахилл в который раз доказал, что он один может изменить ход битвы. Да и ахейцы дерутся теперь во всю силу – они уже опомнились.

– Потому что мы им позволили! – крикнул Эней.

– Им позволили боги, которые не хотели, чтобы царь Приам нарушал свое священное слово! – отвечала Гекуба и властно повернулась к воинам:

– Троянцы! Слушайте свою царицу. Если вы не хотите великого позора для всех нас и в конце – нашей гибели, сейчас же вернитесь! Вы можете погубить весь город. Слышите – назад!

– За мной!

Эней, будто охваченный безумием, толкнул своего возничего, и его колесница устремилась мимо царской колесницы на равнину, к облакам пыли, указывающим, где идет сражение. Человек пятьдесят, уже успевших отъехать от стены, последовали за своим военачальником, не до конца расслышав и не до конца поняв слова Гекубы. Те же, которые стояли перед ней и видели ее простертую руку и гневное лицо, не тронулись с места.

В это мгновение царицей управлял уже не страх за сына: увидев на поле боя Ахилла, она почти сразу уверилась в неизбежной гибели Гектора. Но в подсознании женщины еще жила надежда, она еще хотела верить, что самого страшного не произошло. А главное, ее поддерживала мысль, что есть еще последняя, самая маленькая надежда спасти перемирие и вернуть возможность договориться с ахейцами.

Глянув с гневом и болью на удаляющегося Энея и последовавших за ним воинов, Гекуба повернула свою колесницу и вскоре уже вновь стояла на стене рядом с Приамом, наблюдавшим сверху все, что разыгралось внизу.

– Скорее! – она перевела дыхание после стремительного подъема по каменной лестнице. – Скорее, Приам! Не жди конца битвы. Посылай гонцов к Агамемнону, к Ахиллу. Объясни, что твоей воли здесь не было, что ты не нарушал перемирия. Может быть, еще не поздно...

Она не договорила что «не поздно», но царь и так ее понял.

– Я уже отправил гонца к Ахиллу, если он найдет его там... – проговорил Приам тихо. – Вскоре отправлюсь и сам, упаду к его ногам... Я тоже верю, что еще, быть может... А сражение окончено – смотри!

Облака пыли почти рассеялись, и стало видно, что уцелевшие амазонки – около тысячи человек – спешно отступают к лесу и горам, и многие уже скрылись за деревьями. Ахейцы преследовали отступавших, однако большая часть их была без колесниц, и пешим было не догнать всадниц. И только колесница Ахилла еще настигала последние ряды амазонок. Вот и этой колесницы не стало видно, ее скрыли деревья. Не различить было и Энея с его отважными спутниками.

Солнце целиком вышло из-за горизонта. Его косые лучи озарили равнину, и в их радостном свете особенно темной и жуткой показалась кровь, вновь залившая эту землю.