Текст книги "Власть над водами пресными и солеными. Книга 1"

Автор книги: Инесса Ципоркина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

По большому счету, это к нему ты шла, это с ним пыталась договориться, это его хотела изгнать. А диагноз, поставленный доктором-весельчаком…

Какой рак, какой позвоночник? Где у героя фэнтези позвоночник – да и есть ли он вообще? Просто страхи набросились стаей и первым кровь тебе попортил лидер – страх смерти. Раньше ты рисковала собой, лезла на рожон, не пряталась за чужими спинами – так, словно не собиралась, а МОГЛА жить вечно. Потому что случайная смерть, смерть-не-наверняка не язвит душу так, как смерть предсказанная.

Но вот тебе сказали: скоро. Жди. И ты перестала жить, ты начала ждать и бояться.

Ну нет! Даже если все отведенное мне время я проведу берсерком с налитыми кровью глазами, грызущим край собственного щита от желания кого-нибудь убить – пусть будет так! Лишь бы не увязнуть в бесконечном вычитании дней из дней, часов из часов, минут из минут.

Вот и получается, что двигаться нужно не к сроку, а к цели. Все очень просто.

И незачем здесь торчать, незачем бродить среди паучьих сетей, которые качаются в сыром воздухе, словно колыбель, усыпляющая зародыш апокалипсиса.

Исчезнув из опутанного смертью пространства, я без всякого перерыва возникаю в доме на Патриарших прудах. Нет, не надо припоминать нехорошую квартиру номер пятьдесят. Нехороших квартир там тьма, под самыми разными номерами. Даже сейчас, когда центр столицы – лакомый кусок и поле для бесконечных махинаций…

И до сих пор встречаются характерные для старой Москвы Очень Страшные Помещения.

Никаких тебе высоченных потолков и лепных карнизов, никаких арочных окон и резных балкончиков. Дешевые меблирашки для небогатых разночинцев – крохотные комнатки, дерьмовая вентиляция, окна-бойницы в полуметровой толще камня. Зимой – адский холод. Летом – адская жара. Домик-в-аду с квартирами для прижизненного наказания грешников.

В таком вот месте я и очнулась. Словно после обморока. На узком холодном топчане у отсыревшей стены. Поеживаясь, села и прислушалась. В комнате царила полнейшая, невозможная для города темнота. Это и было страшнее всего – темнота, которую можно было набрать в ладонь, как воду.

В городах не бывает темно. Даже если запереться в шкафу, вырубив во всем доме электричество, заткнуть уши и зажмурить глаза, все эти меры дадут лишь приблизительное представление о настоящей, плотной, наполненной темноте, за которой нужно ехать на природу. И ехать далеко. В пригороде ее не встретишь.

Вокруг меня, собственно, уже не темнота, а тьма. Не просто отсутствие освещения, а скорее, присутствие чего-то, пожирающего любые капли света. Этим чем-то тьма настолько полна, что кажется материальной и хищной. Ее глупо не бояться. Даже если ты и в детстве не шарахался от темных углов и не спал с зажженным светом.

Тьма уже сама по себе стресс для горожанина. Особенно такая тьма – не земная, а подгорная. Тьма, которая охотится на живое.

Естественно, я не обрадовалась подобной «компании». Но и свет зажечь не пыталась. Мне отчего-то сразу стало ясно: не получится просто щелкнуть выключателем и вздохнуть спокойно. Свет надо было найти. Свет был там, где есть кто-то еще. И я пошла искать других.

Вернее, другого. Я пошла искать Дубину. Я знала, что он опять попал в переплет. Нет. Мы оба попали.

Где-то рядом раздавалось невыразимо гадкое, глумливое хихиканье и пение. Так поют и хихикают сумасшедшие, забывшие все слова на всех языках. Мычание, бормотание и нытье, периодически переходящие в тихий вой, потом снова в бормотание… Весь этот набор ужасающих звуков слышался буквально в двух шагах – и одновременно очень, очень далеко. Как минимум в конце коридора длиной в целый сердечный приступ.

Вечность я брела, касаясь руками стены, на саундтрек из преисподней. Попутно надеясь, что проснусь окончательно, так никуда и не дойдя.

Но я дошла.

И в такой же комнате, как предыдущая, обнаружила их обоих. Дубину и Безумную Каргу.

Я знаю, он называет меня Хитрая Дрянь. Я называю себя Старый Викинг. Тоже, если вдуматься, прозваньица неласковые. Хотя и с толикой самолюбования и уважения. А в этой, новой подруге, никакого самолюбования-уважения и в помине не было. Не существовало ругательного прозвища, которое описало бы ее гнусный облик и кошмарную суть. Пришлось ограничиться усеченным вариантом.

Помните скульптуру Микеланджело «Пьета»? Откровенно говоря, на репродукции шедевр смотрится лучше. В жизни ему не хватает масштабности – маленькая женщина держит на коленях безжизненное тело маленького мужчины, совершенно потерявшись на фоне окружающей помпезности. И кажется, что у «Пьеты» какой-то бытовой вид. Бесхитростно-скромный. Среди ватиканской пышности ей не место.

И точно так же Безумной Карге было не место ЗДЕСЬ. В нашем мире, где все же имеется какое-никакое добро. И разум. В подобном мире не место зрелищу, которое мне открылось. Этакой маниакально-злобной пародии на Микеланджело: ужасная старуха с выражением извращенной радости на елейно-подлой морде, держащая на коленях обвисшее тело убийцы. Убийцы и моего друга.

Впервые за долгое время я подумала о нем. И поняла, что здесь не для спасения себя, а для спасения Дубины. Потому что не могу отдать его этому… существу. Не знаю, что Карге от Геркулеса надо, но я ей не позволю.

Пока я соображала, каким оружием отбивать Дубину, Безумная Карга самозабвенно тянула свою тошнотворную песню. А может, заклинание. Я же не знаю, как звучат заклинания. Если так, то… я не хочу слышать ничего подобного. Никогда в своей жизни.

Несмотря на бессмысленность речитатива, в голосе Безумной Карги отчетливо слышались издевательские нотки. Какие-то гнусные намеки, отвратительные подначки, мерзкие шуточки.

Я не верю в абстрактное зло. Зло всегда конкретно. Оно направлено против ЭТОГО человека. Или ЭТОГО народа. Или ЭТОЙ цивилизации. Оно вонзается абордажными крючьями в живой человеческий мозг, выискивает слабые места – любовь, дружбу, надежду, уважение… Все те места, которые позволяют человеку быть человеком. И рвет их в клочья, превращая человека в зверя.

Песенка Карги была как раз такой. Со стороны легко сказать: да плюнь ты на это! Забей! Не обращай внимания! Смирение паче гордости, бла-бла-бла… И почти невозможно последовать благому совету, когда орудие зла полосует тебя, а не другого.

Не могу сказать, чтобы от бреда Карги тени сгустились или из-под мебели привидения поползли… Нет, все было куда прозаичней. Становилось все противнее и противнее, пока не затошнило. От этого ощущения я впала в бешенство и схватилась за первое, что под руку подвернулось – за спинку стула. Не то пытаясь удержаться на ногах, не то собираясь метать в Каргу предметы мебели. Одно было ясно: мое терпение на исходе.

И тогда взгляд Карги изменился. Пропала гадостная хитреца и глумливая пронзительность. Появилось спокойная жестокость и терпеливое ожидание.

А переменившись в лице, она обернулась ко мне и любезно кивнула:

– Здравствуй, сестрица дорогая!

Я аж темнотой захлебнулась:

– К-к-к-кто-о-о?

Карга подняла на меня глаза цвета плесени:

– Ты в зеркало-то глянь.

Но мне не требовалось зеркала. Я уже вспомнила, кто я есть. Ламия. Бешеная полузмея, чье сознание пронизано ненавистью, словно метастазами. Таково мое главное занятие – испытывать ненависть. И разогреваться до нужной кондиции. До кондиции разрушения.

Все было на месте – хвостище, зубищи… Ядовитый воротник вокруг шеи тоже развернулся во всей красе и аж гудел от напора крови в сосудах. И противное чувство бессильной ярости прошло. Его сменило чувство сильной ярости. Я была в родной среде. В среде уничтожения всех и вся в пределах досягаемости.

Щелкнув от переизбытка чувств зубами, я потянулась, растопырив пальцы. Потом принялась красивыми витками укладывать хвостик. Хвостик у меня был не коротенький – этак примерно метров двадцать… пять.

– Ну как, ты уже вся здесь? – безмятежно поинтересовалась Безумная Карга.

И я, приглядевшись к ней, поняла, что ни капельки она не безумна. А если сравнивать лично со мной, то она вообще может логику преподавать. В старших классах. И политологию. В вузе. Потому как прекрасно знает, что и зачем делает. В отличие от меня.

Тем более, что она делает это не в первый раз! Она познакомила нас друг с другом – новорожденную ламию и усталого параноика, узнавшего, что скоро умрет, и пришедшего спросить у смерти: за что? А вместо унылой философской дискуссии о предначертанном параноик обрел себя. Как некоторые обретают тайное знание или магические амулеты.

Мы с Викингом узнали друг друга, и срослись друг с другом, и станем защищать друг друга, пока не превратимся во врагов, что, откровенно говоря, очень даже может статься… Особенно если кто попало, произнеся издевательскую абракадабру, сможет не просто обратить меня в змеюку с асоциальным расстройством психики, но и подчинить змеиную мощь своей власти…

Страннее всего было то, что Карге зачем-то приспичило превратить меня в Черную Фурию. Мне открылось истинное имя ламии! Ее зовут Черная Фурия. «Фурия», кстати, по-испански означает «ярость». Ну так она – я – и была яростью в чистом виде. Именно свистящий в черепной коробке огонь подогревал мое упрямство. Я не собиралась отступать. Я намеревалась получить свое. А мое тут было только одно. Дубина! Он был моей собственностью. И я не собиралась его отдавать.

У Карги, кстати, тоже было другое имя. С привкусом книжной пыли и психологии – Трансакция* (От французского «transaction» – «сделка» и психологического термина «трансакция» – "общение между людьми, коммуникация" – прим. авт.).

С таким имечком и не захочешь, а начнешь выжиливать у людей их кровные. И у нелюдей тоже. Что-то она потребует с меня и за Дубину, и за это тело, вечно балансирующее на грани змеиной неподвижности и змеиной же стремительности…

Все это проносится у меня в голове гораздо медленнее черной молнии, перечеркнувшей комнату. Я не успеваю додумать мысль до конца, как обнаруживаю: бОльшая часть хвоста у меня скручена аккуратной пружиной, в которой, будто личинка в коконе, отдыхает Дубина. А в зубах я держу плечо Трансакции. И мои ядовитые зубы основательно воткнуты в ее тело, хотя еще и не разорвали ткань ее платья… рубахи… хитона… А, черт, неважно! Одежки, одним словом.

Одежка-то наверняка из плотного шелка. Рубашки из него азиаты надевали в бой. Он не рвался даже под ударом стрелы. И наконечник можно было извлечь из раны, потянув за шелковую оболочку, – и остаться при своих внутренностях.

Умная старая сука! Я брезгливо вытаскиваю зубы из ее плоти. Продолжая, впрочем, крепко держать хилое туловище ручищами с бликующими под лампой когтями. Острыми как бритва когтями.

Освободив зубы, я аккуратно ставлю на место не по-человечески вывернутую челюсть, деликатно кхе-кхекаю и произношу сакраментальное:

– Ты сссама-то к-к-кто-о-о?

– Не узнаешь сестру Трансаку? – ехидно спрашивает Карга.

– Врешшшь, – без тени юмора или раздражения заявляю я. У Черной Фурии вообще плохо с чувством юмора. – Ты мне никакая не сссессстра. И никакая не Транссака.

– Да уж, от сестры с таким имечком грех не отказаться, – полуобиженно, полунасмешливо бормочет Карга.

– Ты сссейчассс же ссскажешшшь мне, зачем ты вссе время притворяешшшься кем попало, – холодно отвечаю я и неожиданно растягиваю рот в змеиной ухмылочке – шире, чем это в силах человеческих. – А не то укушшшу…

– Надо же, догадалась! – одобрительно замечает Карга. – Да если б я не притворялась, ты бы меня уже вычислила. Оно мне надо?

Тем временем я укладываю тело Дубины на подвернувшуюся горизонтальную поверхность. Он холодный. Не как труп, но все-таки.

– Ладно, не до тебя сссейчас, придурошшшная! – решительно отмахиваюсь я и поворачиваюсь к Геркулесу.

Его запрокинутое лицо светится желтоватой бледностью, точно восходящая луна. Глядя на него, понимаешь значение слов "смертный сон". Он в коме. И не умирает лишь потому, что и я… не совсем жива.

А вот теперь мне совершенно все равно, что там затевала, затевает и еще только будет затевать Карга по имени Трансакция. Мне плевать на ее игрушки. Я с яростью (а с чем же еще?) осознаю: вот он, результат моей главной сделки, заключенной, как и все главные сделки, без участия разума. Возле инкубатора смертей я пожелала, чтобы боги, демоны, высшие силы или кто-нибудь, распоряжающийся всем этим складом утильсырья, сменил бы гнев на взятку. И даровал бы мне другую смерть, без болезненной преамбулы. И другую жизнь, без привкуса богадельни.

Это то, что я сказала – в уме, но четко и ясно. А смутно и без слов я попросила: я не хочу! возьмите другого! – и боги вняли.

Моя жизнь – в обмен на жизнь Дубины. Хорошо, что у высших сил благодушное настроение. Случается. И они дают мне последний шанс отказаться от обмена. Или совершить его наполовину. Вот как сейчас: пока я – не совсем я, пока я втиснута в туловище безбашенной твари, Дубина будет жить. Не слишком полноценной жизнью – как, впрочем, и я.

Ну, а если я умру – Геркулес вернется в мир живых. И мы больше не встретимся. Впрочем, оно и неважно. Я ДОЛЖНА исчезнуть. А если нет… Рано или поздно обмен состоится окончательно. И тогда умрет Дубина, самый верный и честный из нас двоих. Выбор невелик, но легче от этого не становится. Нет у меня ни требуемой подлости, ни благородной самоотверженности, чтоб выбрать одно – и отказаться от другого.

– Зря ты от меня отмахнулась! – удовлетворенно бурчит Трансакция. – Зря! Зрязрязрязря-а-а-а-а…

Еще немного – и она примется скакать на одной ножке. Ей весело наблюдать за моими метаниями над неразрешимой задачей полного или частичного самоубийства.

Гнев опять взрывается во мне. Вернее, вырывается на поверхность, точно дым из фумаролы* (Место на склоне вулкана, откуда выходят газы, растворенные в магме – прим. авт.). Это безнравственное создание по имени Сделка меня бесит. И бесит намеренно. Жить ей что ли, надоело?

Стоп! Может, ее-то как раз и следует убить? Убью ее – и все будет тип-топ! Потому что она тоже часть меня. Нас. Я не знаю этого наверняка – я чувствую… Итак, жизнь продолжается! За счет тщательно отмеренного убийства себя в четко поставленных границах…

– Нет! – визжит Сделка-Трансакция-Карга, отшатываясь от моей распяленной пасти и выдвигающихся наружу ядовитых зубов. – Я – твоя защита! Я! Вся информация у меня! Все ответы! Только я могу тебе все объяснить! Без меня все бессмысленно!

– Пофдно! – невнятно произношу я, продолжая держать зубы наизготовку. – Пофдно, фефтрифа! Ты фвое дефо фдефафа!

Конечно, обидно остаться без ответов, что и как – а главное, зачем – тут устроено. Придется жить без ответов. И без защиты, которую дают сделки. Любые – с людьми, с собой, с судьбой, с реальностью… Тот самый обмен, который я могу себе позволить.

Повезло, что я могу распорядиться Сделкой, а не она – мной. Больше я не позволю таскать нас с Геркулесом на поводке, словно кутят. И отводить нам глаза, когда в головах проясняется. Врать. Путать. Глумиться. Жертвовать нами. Делать пешками в своих играх. Сделка умрет.

Я вонзаю зубы в противно-теплую плоть, пахнущую гнилью и блевотиной. Она не может пахнуть иначе? Наверное, не может.

Сестрица Трансака расползается у меня в зубах. Просто протекает у меня меж пальцев и превращается в подтаявшую медузу. Кажется, она сделана из эктоплазмы, противная, невкусная старуха. Интересно, кто заменит ее на нашем пути?

Я стряхиваю слизь с пальцев и чувствую, как укорачиваюсь, сжимаюсь, возвращаюсь к прежним границам. Прежнее, человеческое тело кажется мне слабосильным и обременительным.

За моей спиной раздается осторожный шорох. Это Геркулес шарит рукой, пытаясь нащупать меч. Что за бестолковый тип! Думает, все на свете разрешается хорошим ударом меча.

Наверное, я еще не раз пожалею о сделанном выборе. Трансакция была изобретательнее и опаснее всех меченосцев мира.

Зато у меня есть верный и исполнительный защитник. Раб, убийца и королевский сын. С ним мы их всех сделаем!

Боже, как же я устала… Ничего не объясняя, я сбрасываю какой-то хлам с древнего продавленного дивана и падаю на него ничком. И засыпаю, засыпа-а-аю сном без сновидений. Последнее, что помню – Дубина набрасывает мне на плечи пахнущее сыростью одеяло…

* * *

Герка поправляет на моем плече наброшенное пальто. Я чувствую, как самолет трясет и раскачивает.

Крыло бьется так, что, кажется, самолет вот-вот начнет им помахивать, огни городов стремительно – уж очень стремительно – увеличиваются в размере и одновременно эдак непринужденно болтаются от нижнего края оконца к верхнему, фюзеляж страшно, бешено щелкает, а пассажиры встревоженно липнут к окнам.

Когда самолет сел, все заорали и зааплодировали. Кажется, я пропустила нечто важное и опасное. И хорошо!

Глава 14. Три сестры. Не Чехов

Три сестры сидели на балконе. И было им холодно. Зима в Берлине – это зима. Но другая. Не хрустально-ледяная, без морозных лесов на стекле, без инея, превращающего ветки в кружева, – и все-таки зима. Ветры, сырые, нахальные ветры с рек и озер, с невидимого за горизонтом моря, лезут, похабники, под одежду, трогают кожу холодными пальцами, бросают пряди волос на глаза, нашептывают в уши.

Но посидеть на огромном пустом балконе с кружкой горячего кофе над старинной улочкой, вымощенной колючими камешками, подышать здешним ветром, послушать перезвон семи окрестных кирх – разве от такого откажешься?

Тем более, что Софи столько надо нам рассказать… Такого, о чем не напишешь в письме…

Мы с Майкой переглядываемся, иронично щурясь. Да уж, не напишешь! Круглый год электронная почта мегабайтами ссыпает Сонькины письма. Но стоит приехать самолично – и пару дней уйдет на пересказ подвядших новостей. Что поделать – femme fatale живут не столько страстями, сколько повествованиями о страстях!

А наша дорогая Софи – всем фаталям фаталь! Когда идешь с нею по улице, чувствуешь себя фрейлиной при царственной особе – все мужские взгляды прикованы к ее лицу сердечком с яркими губами. В каждом глазу вспыхивает шальной огонек. Каждый велосипедист виляет колесом в направлении круглой, веселой фигурки.

Как тебе это удается, Софи? Может, наша Софи разодета по-королевски и режет немецкий глаз непривычным шиком?

Нет, все как всегда – безвкусное тряпье "под Кармен": краснознаменные юбки, алозакатные свитера, багровоогненные пончо… Софи горит, Софи пламенеет, Софи раскаляется в промозглой берлинской сырости, от нее за версту – нет, за милю – пышет жаром, согревая тихий сырой Тиргартен, весь заросший облепихой и можжевельником. Пряди волос цвета застывшей лавы взвиваются под порывами ветра, а потом не падают на плечи – так и торчат во все стороны, точно лепестки небывалой черной хризантемы.

Интеллигентные немецкие вороны – и те при виде Софи приходят в неистовство и взмывают в небо с воплями: "Ррраспутница! Ррраспутница! Рррусская ррррраспутница!" Это Сонька-то распутница? Ну да. Распутница. И что? Так даже веселее!

Тем более, что сестра наша Сонька большая мастерица скучать. А заскучав, тут же развеиваться.

– Не умеют немцы развратничать… – вздыхает она. – Столько здоровых мужиков с сентиментальной жилкой в организме, столько сисястых мёдхен* (Девушка (нем.) – прим. авт.) с коровьими глазищами, столько добросовестно сделанной порнушки кругом! А со смаком гульнуть не умеют. По обществам идейно-анонимных сексоголиков шляются, вместо того, чтоб делом заняться. Кинотеатры пустые стоят. Я как на задние ряды гляну, как молодость вспомню – аж в висках стучит! А эти…

Мы с Майкой снова переглядываемся. Кто ж Афродитам местного значения мораль читает? Богохульство это!

Сонька тащит нас в свое любимое кафе. Она одна во всем Берлине ходит пешком, а не ездит на велосипеде. Московская привычка. Да и куда ей ходить-то? Разве что в это вот кафе Starbucks на Фридрихштрассе, сидеть тут часами, любуясь на пеструю человеческую реку из-под зеленого фирменного знака – морская дева аж с двумя хвостами…

Когда нас тут нет, Софи берет с собой подруг – и немок, и турчанок, и абиссинок. Все они охочи поговорить с Софи о ее жизни, полной небывалых русских страстей. Вот только с соотечественницами Сонька общего языка не находит. Они ругаются на нее хуже ворон. Намного хуже. И советы дают идиотские. Ну да, на чужбине земляки – неиссякаемый источник сплетен и советов.

Поэтому имена своих подруг Сонька перечисляет по-немецки. Сплошные Маргариты и Бригитты. А еще Карлы и Петеры. Много Петеров. В прошлый раз поменьше было.

– И когда ты угомонишься, Сонька? – не может не ляпнуть Майя.

Сонька вдумчиво разглаживает на коленях юбку. Подол обвивает икры языками пламени.

– А если я тебя, Маечка, про то же спрошу?

– А я тебе, Сонечка, отвечу то же, что и ты мне!

– И что же?

– А в гробу, сеструха, в гробу угомонюсь!

И обе хохочут так, что спинки вытертых кресел вздрагивают.

В этом кафе никто ни к кому никогда не подсаживается. Разве что с извинениями и на минуточку, когда все столики заняты. Starbucks – не паб, здесь уединение пьющего кофе свято и нерушимо.

Но к нам уже бредет с сомнамбулической улыбкой на лице огромный дядька с белобрысым хвостом до пояса, забранным дюжиной разноцветных резинок. Кокетливый немецкий ловелас. Будет клеить Соню, а мы – прикидываться мебелью. Сонька быстро с ним разберется. То ли даст телефон, то ли отошьет – не знаем. У сестры нашей своя система отбора, с кем ей крутить романы, а с кем не связываться.

Что-то долго разговор тянется. Софи вскрикивает, словно чайка над Шпрее. Видать, знакомый. Но смутно знакомый. Не мешай трем сестрам за жизнь разговаривать, возьми телефон и иди себе, лелея в душе надежду на новую любовь – горячую, сладкую, с исчезающей горчинкой, точно местный кофе латте…

Здесь принято выяснять не "Кто вы по профессии?", а "Чем вы занимаетесь, чтобы жить?" И Софи так же расспрашивают. Наверное, она отвечает: влюбляюсь! А может, маскируется и рассказывает всякие глупости про очередную фирму, из которой, наверное, скоро уйдет… или уже ушла после бурного служебного романа.

Больше всего – после романов – Соньке нравится бродить по Берлину. И пусть она знает в Митте, сердцевине города, каждый закоулок, всегда есть, что показать приезжим, обалдевшим от магазинов и кофеен.

Сегодня она ведет нас в лавочку, где продают настоящий, взаправдашний, вишневый-превишневый шерри-бренди. В традиционной квадратной бутылке, с тягучим привкусом вишневых косточек, с бесстыдно высоким содержанием сахара. На самой окраине Митте. А потом – в сад возле ратуши с пухлой черепичной крышей, мокрый и запущенный, с лужами вдоль и поперек раскисших дорожек. Где мы и будем распивать в неположенном месте, пьяненько хихикая и потихоньку погружаясь в ощущение Самой Лучшей Себя в Самом Лучшем Городе Мира…

Если для кого-то Германия – это пиво, то для меня Германия – это шерри-бренди в саду с видом на старую ратушу.

Возвращаемся мы пьяные, шалые, насквозь продутые речным, озерным, морским ветром, с ледяными руками, ногами, щеками и ушами. И у каждой в желудке – по шаровой молнии с вишневым вкусом.

Скоро, скоро Рождество. Базары по всему Берлину пахнут пряниками и тушеной капустой. Вертепы с пупсоидными Иисусами глядят из всех витрин. Волхвы грозят нам пальцами вслед. Но глаза у них веселые и понимающие. Такие же, как у Герки, который наверняка уже пришел домой и ждет своих беспутных родственниц.

– Герррочка! – рокочет Сонька, падая племяннику на грудь. – Герррочка! Тебе нррравввятся немммецкие девввочччки?

– Нравятся, – подмигивает Герка, стаскивая с нас пальто, перчатки, сапоги. Сами мы раздеться не в состоянии – только глупо месимся у зеркала, осматривая себя и приглаживая дыбом стоящие шевелюры. Три упитанные нетрезвые грации.

– А кккто? – требовательно вопрошает Софи.

– А вот не скажу! – морочит ей голову Герка.

Мы посмеиваемся, потому что доподлинно знаем, кто. Девчонка из лавчонки. Лавчонки смешных товаров. Каждый год у Герки с нею начинается "русская любовь". Иначе зачем бы ему сюда кататься, презрев веселые новогодние гулянки? Только ради фройляйн Аделинды, чье имя переводится, как "благородная змея". Длинненькой, тоненькой, рыжей, словно осенний клен. Фройляйн Аспид. Фройляйн Интриганка. Фройляйн Не-трожь-меня-нахал. После Рождества она поедет с Геркой в Потсдам или в Мюнхен, а может, в Дрезден, откуда вернется он нескоро, дня через три, невыспавшийся и довольный, как сытый кот.

Берлин – город влюбленных. Здесь все ходят, нежно держась за ручки, – и молодежь, и старики. И синее-синее небо в пушистых облачных косах смотрит на наши шалости снисходительно и кротко. Редкие солнечные лучи оденут золотом и Герку с Аделиндой, и Соньку с хвостатым ловеласом, и нас с Майкой, нагруженных покупками и огромными стаканами кофе to go – что значит «навынос», пей и броди себе по острым камешкам мостовых, немилосердно язвящим усталые ноги…

Все завтра, завтра все. А сейчас – сон. Сон в беззвучной немецкой ночи, не нарушаемой ни шорохом автомобильных шин, ни песнями ночных гуляк. Только ходики педантично оттикивают "спать-спать-спать-спать". Зануды.