Текст книги "Отвергнутые воспоминания"

Автор книги: Имби Паю

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

У меня было полно работы. Я входила в Центральный совет женской организации «Найскодукайтсе» и принимала участие в работе правления Союза эстонских женщин (Eesti Naisliit). В 1934 году мы пришли к мысли основать в Эстонии Институт домоводства и социальной работы. Даже послали людей в Германию, чтоб учиться социальной работе. Учебное заведение было создано, в него пришли девушки, закончившие гимназию. /–/ В заведении было два направления: социальная работа и диетика. Позднее оформилось и третье направление – это была работа с молодежью. Желающих поступить было очень много, и выпускники сразу находили себе работу, они были у нас нарасхват. Больницы брали себе диетологов, волости и города – социальных работников. Это означало наличие хороших мест работы для женщин. /–/ Вместе с новым порядком, после русской оккупации, заведение было ликвидировано. Я не знаю, что появилось вместо нее, но нахожу, что она была бы полезной и в будущем. Это были действительно образованные молодые люди, которые после окончания школы могли приступить к работе именно в тех областях, которые важны в повседневной жизни. Кроме того, там учили выступать, произносить речи и вообще внушали чувство уверенности в себе.^[39]

Управление пропаганды было создано в тот период, когда в Эстонии начинался период авторитаризма, в целях сглаживания общественных противоречий. Разразившийся в 1929 году мировой экономический кризис и сопутствующий ему рост радикального движения дестабилизировали либеральную политическую систему Эстонии. Политического опыта у Эстонии было еще мало. Эстония, считавшая себя демократической страной, установила либеральный порядок, но создание исполнительной власти оставалось без достаточного внимания. Подчиненный парламенту премьер-министр Эстонии (государственный старейшина) одновременно являлся и гарантом государственного порядка. Президента не было. В нормальные времена такое устройство оправдывало себя вполне, но в условиях, когда весь мир был охвачен экономическим кризисом (в том числе и Эстония, но не в таких масштабах, как того опасались), народ стал требовать сильной исполнительной власти. К власти рвалось новое антипарламентское политическое движение – Эстонский центральный союз участников Освободительной войны, названный в народе «вапсами» (причем руководители этой организации не участвовали в Освободительной войне), – выступающее за усиление центральной власти.

Умелые демагоги, стоящие на позициях авторитаризма, выражали недовольство Конституцией. Тем самым, на референдуме 1933 года удалось протолкнуть новый законопроект, который по фразеологии был демократическим, но предусматривал возможность тоталитарных изменений. Под влиянием социал-демократических сил, государственный старейшина Константин Пятс использовал свое право, основывающееся на Конституции, и прекратил деятельность руководителей правых радикалов, планирующих захват власти. Пятс объявил в стране чрезвычайное положение. Так начался в Эстонии период тоталитаризма, продолжавшийся четыре года, стабилизировать общество должна была социально-культурная политика.

Организации «вапсов» закрыли, 400 ее руководителей арестовали и предали суду. Все политические собрания и шествия были запрещены. Во главе оппозиции стояли Яан Тыниссон и газета «Постимеэс». Центром оппозиции оставался Тарту.

В 1937 году было вновь созвано Национальное собрание (Rahvuskogu), выработавшее третью Конституцию Эстонской Республики. Новая Конституция вступила в силу 1 января 1938 года. Согласно Конституции, государственным старейшиной становился президент. Рийгикогу (Riigikogu) стало двухпалатным (Государственное представительное собрание – Riigivolikogu из 80 делегатов и Государственный совет – Riiginõukogu из 40 членов). В апреле 1938 году президентом был избран единственный кандидат Константин Пятс. Премьер-министром стал Каарел Ээнпалу. В 1939–1940 гг. премьер-министром был Юри Улуотс.

В годы Эстонской Республики была основана Больничная касса, которая постоянно развивалась. Свою деятельность начали и профсоюзные объединения, характерные для западной демократии. К сожалению, в новой Эстонии не достигла прежнего уровня система профсоюзов. Советское время оставило в наследство свои предрассудки о профсоюзах. В Советском Союзе профсоюзы были удобным рабочим инструментом советской номенклатуры, в настоящее время у людей еще недостаточно опыта для того, чтобы профсоюзы начали бы защищать их права. В годы Эстонской Республики были созданы и многочисленные профессиональные союзы (рабочих, учителей, врачей и т.п.), которые должны были разрешать трудовые споры. Была создана специальная комиссия для предупреждения трудовых конфликтов. В 1930-х годах, когда праворадикальные политические силы стали агрессивно пропагандировать свои взгляды, активизировалась и работа по социальному обеспечению. Народ призвали к гражданскому миру.

В 1930-х годах было основано Тюремное попечительское обще-ство, члены которого посещали заключенных и заботились о том, чтобы после освобождения они нашли себе работу и жилье. Одним из активных деятелей этого Общества была учительница русского языка Лийди Махони.

Ниванка вспоминает, что родственники Лийди иногда были очень недовольны тем, что та устраивала освободившихся заключенных к своим родственникам, и иногда бывшие заключенные забирали все, что попадало под руку, и скрывались. А идея была хорошая. Кроме того, заключенным хотя бы раз в месяц предоставлялась возможность посещать свою семью. Находясь в тюрьме, можно было учиться и сдавать экзамены в Тартуском университете. Например, эту возможность использовали политзаключенные, университет окончили и «вапсы», чья учеба в университете ко времени ареста оставалась незаконченной. Заключенный мог посещать даже театры и концерты, конечно, определенное количество раз и не каждый день, и при нем всегда находился охранник в штатском.^[40]

Ниванка пишет, что у такой прогрессивной тюремной политики была и отрицательная сторона, слишком незначительными бывали иногда и наказания. Так, один нотариус, проживавший в районе Нымме, злоупотреблял своими должностными обязанностями и обманул многих людей, выманив большие суммы денег. Его посадили, но в скором времени его заметили в ныммеском поезде – такое «пребывание в отпуске» возмутило многих. Система, существовавшая в 1930-х годах в эстонских тюрьмах и местах заключений, была гуманной и человечной: «Теперь это кажется гротескным мы все знаем, как Сталин трактовал понятие тюрьмы. Это была совершенно другая крайность».^[41]

В годы Эстонской Республики в таллиннской Батарейной тюрьме были открыты небольшие мастерские, где работали заключенные. Целью было создание в тюрьме маленькой модели идеального общества, чтобы помочь заключенным вернуться к нормальной жизни. Эстонские коммунисты даже издавали там свою газету.

Управление пропаганды, где начала свою работу Эрика Ниванка, в Эстонии было открытым учреждением, и все знали, что то или иное мероприятие организовано этим Управлением. Оно не было местом тайных интриг и скрываемых должностей, где работали таинственные люди. У Эстонского государственного управления пропаганды была другая цель: через культурную мотивацию способствовать закреплению традиций, тем самым укрепляя гражданское общество.

В отличие от работы на радио, где женщины получали меньшую зарплату, нежели мужчины, в Управлении пропаганды царило равноправие. По воспоминаниям Ниванки, премьер-министр Каарел Ээнпалу и особенно министр пропаганды Антс Ойдерма, некоторое время являвшийся начальником Ниванки, ценили своих мудрых жен, и это отношение передавалась и остальным. Ниванка проработала на Тоомпеа более четырех лет. Она стала инициатором многих начинаний, ее труд ценили и за него платили на тех же принципах, что и мужчинам.

Отдел культуры Управления пропаганды в основном занимался такими мероприятиями, которые охватывали всю страну. Велось сотрудничество с волостными старейшинами и их заместителями, а также с разными обществами и организациями.

Первое поручение, которое мне дали, было проведение Дня матери. Раньше организацией этого дня занимался Женский союз трезвости, его отмечали в основном в школах, да и то не везде. Теперь же хотели, чтоб он превратился во всенародный праздник, и потому в Эстонии все больше делалось для того, чтобы в почете была домохозяйка и понятие дома. /–/ День матери мы провели таким образом, что он стал национальным праздником. /–/ Я отправила докладчиков, распространила также образцы текстов докладов. Вообще, наши отношения с журналистами и обществом были таковы, что Управление пропаганды не было каким-то распорядительным органом, мы могли только просить.^[42]

Управление пропаганды и работавший там поэт Хенрик Виснапуу стояли также у истоков проведения Года книги. Начало этой традиции было положено 23 февраля 1935 года, когда исполнилось 400 лет со времени напечатания катехизиса Ванрадта и Коля. В советское время эта традиция прервалась и была восстановлена по инициативе президента Леннарта Мери. В проведении Года книги приняли участие и многие эстонские писатели.05

СВОЕ И ОБЩЕЕ

Работая над документальным фильмом «Непрошенные воспоминания», я много работала в Эстонском киноархиве. Я просмотрела множество фильмов 1939 года, запрещенных в советское время. Кажется, создатели фильмов 1939 года инстинктивно чувствовали, что эстонцам не спастись от войны, что впереди ожидает что-то страшное. Иначе зачем они так тщательно хотели запечатлеть это лето 1939 года. Может быть, для того, чтобы это время перед насилием и террором оставалось в памяти счастливым.

Смотрю кинокадры. Красивые дома, еще не превращенные в руины, семьи занимаются повседневными делами. Они еще не могут предчувствовать, что через пару лет многих ожидает дорога в Сибирь и смерть. Читаю описание Эрики Ниванки.

Была одна кампания, проведенная нашим Управлением пропаганды, акция украшения своих домов. Эта означало, что красились дома, сажались деревья и закладывались сады. Это акция была чем-то символическим, это был как будто знак того, что мы со всеми трудностями справились и теперь украшаем свои дома. Это было последним мероприятием, проведенным нами. После того как парламент собрался вновь Управление пропаганды было закрыто.^[43]

После оккупации Эстонии советская пропаганда объявила крестьян кулаками, нацистами и предателями отчизны. Изучаю исторические источники. К 1939 году, последнему году независимости Эстонии, зарплата эстонцев выросла, потребительская способность была высока. Так, в 1939 году за свою зарплату рабочий мог купить на 97% больше товара, чем это было в царской России в 1913 году. Потребительская способность рабочих в Эстонии была на 200% выше, чем в Советском Союзе, и на 20–25% ниже, чем в Швеции.

В Эстонии в это время было 70 000 владельцев хуторов. Земельная реформа создала новые основы для системы сельскохозяйственного производства. Исполнилась давнишняя мечта эстонских крестьян получить землю, стать хозяином хутора. По земельной реформе, принятой Учредительным собранием 10 октября 1919 года, было национализировано 2,346 миллиона га земли у крупных помещиков. Эстонское сельское хозяйство представляло теперь систему малых крестьянских хозяйств. На месте старых помещичьих угодий возникли новые хутора. До земельной реформы в Эстонии было 52 000 хуторов, теперь же их стало еще больше. Успешно развивалось животноводство. В конце 1930-х годов эстонский крестьянин получал около 50% своих доходов от продажи молока. Молоко перерабатывали, производили, прежде всего, масло, которое, как яйца и говядину, экспортировали в основном в Англию и Германию.

Из кинокадров видно, что в период Эстонской Республики быстро росло количество молочных и потребительских кооперативов. К концу периода независимости при Центральном объединении эстонских потребительских обществ имелись табачная фабрика, завод по изготовлению сельскохозяйственных инструментов и машин, а также консервные фабрики.

Просмотрела в Киноархиве кадры о школах домоводства. В период независимости пища была богатой и разнообразной, в это время заметно выросло и потребление всевозможных овощей. Школы домоводства и курсы способствовали распространению кулинарного искусства.

Развивались текстильное и бумажное производства. В Кехра была построена совершенно новая целлюлозно-бумажная фабрика, вокруг которой располагались дома рабочих – гордость республики, которую показывали иностранцам. Вообще, в это время строили много, и именно в деревне, особенно школ и общественных зданий.

До 1939 года в маленькой республике властвовал оптимизм. Почетное место на комодах занимали фотоальбомы, еще не началось сжигание книг, еще не помещали за инакомыслие в психиатрические больницы. Люди еще умели считаться с другими. Они еще не успели испытать на себе безжалостного эгоизма, еще не знали, какой ценой придется платить за жизнь.

ДУХОВНЫЙ БАГАЖ ВЫЖИВШИХ

Советское время установило свои нормы и внедрило новые привычки для оставшихся в живых. Для моей мамы мифы прошлого стали защитной силой, они помогали ей справляться с жизнью. Когда я искала старые кинодокументы для своего фильма, консультант Архива кино– и фотодокументов Пеару Трамберг сказал мне однажды, что кто-то мог бы провести социологическое исследование о том, что содержали чемоданы, взятые с собой эстонскими беженцами в 1944 году, а также о том, какой духовный багаж имели беженцы, когда они стали воссоздавать свои общины в Швеции, Канаде, США и в других странах. До этого я об этом никогда не задумывалась.

В 2000 году я побывала в Торонто на Днях эстонской культуры, организованных беженцами-эстонцами (ESTO). Начало этой традиции было заложено ими еще в годы холодной войны. Я была удивлена работой хорошо организованных архивов, деятельностью культурно-просветительских обществ – издательств, театров, хоров и т.п. Покидая свою родину на небольших лодочках или больших кораблях, порой под градом бомб, эти люди тащили с собой художественную литературу, энциклопедии, личные архивы и т.д. Благодаря беженцам, сохранилось что-то, ибо в советское время было уничтожено в Эстонии 30 миллионов книг.

Я сидела на берегу озера Онтарио в Торонто и вместе с празднующими наблюдала за фейерверком. Потомки беженцев – все хорошо образованные люди. Благодаря активности канадских эстонцев, – они собирали деньги и использовали разные возможности, – в университете в Торонто была открыта кафедра эстонского языка и культуры. Будучи на чужбине, они старались построить свою жизнь по примеру исчезнувшего эстонского общества. В формировании их культурной идентичности свою роль сыграли и разные просветительские организации Эстонии, ибо в 1930-х годах, благодаря деятельности обществ и других культурно-просветительских учреждений, укрепилось и гражданское общество. Национальные меньшинства Эстонии, например, евреи, ратовали за создание кафедры иврита при Тартуском университете, и это им удалось. Эстонцы-беженцы верили, что подобное возможно в любой западной традиционной культуре. Канадские эстонцы сосуществовали с людьми разной национальности. У них даже имелась общая с латышами церковь. По-моему, подобное взаимопроникновение продолжалось бы и в Эстонской Республике, если бы Советский Союз не нарушил в 1940 году договор о ненападении.

Недавно я спросила у своей тети Хельди, как это возможно, что от нее веет оптимизмом, хотя семья была репрессирована и отправлена в трудовые лагеря, и советская власть конфисковала у них всю собственность и лишила здоровья (моя бабушке при возвращении из ссылки весила 48 кг). Бабушка жила в небольшом домике, перестроенном из бани, где была одна комната и кухня, так как вся их собственность – собственность «бандитской» семьи – была отобрана; и несмотря на то, что бабушка выполняла в России тяжелую работу, она не получала даже пенсию. По бумажкам НКВД она являлась «матерью бандитов». Моя бабушка организовывала у себя во дворе небольшие театральные представления, и все пели. Тетя ответила, что та духовная сила – это наследие мира ценностей времен Эстонской Республики. Что опыт того мирного и счастливого прошлого давал людям силу и после террора. И это было прошлое, о котором приятно вспоминать.

Я воспитывалась в совершенно другом прошлом, в прошлом моей мамы, связанном с трудовыми лагерями, в советском прошлом. В 1939-м же году ничего ужасного еще не успело произойти.

05 В честь Года книги в Эстонии прошло много мероприятий и вышло рекордное количество книг. Была издана новая редакция национального эпоса «Калевипоэг». Вышел сборник «Роль книги в развитии Эстонии» („Raamatu osa Eesti arengus”), посвященный книгоиздательской деятельности. В честь Года книги были присуждены денежные премии 32 писателям, ученым и иллюстраторам.

VIII

В то самое время, когда Эстония создавала свое общество, формировала свою идентичность и Советская Россия – 1 декабря 1924 года планировала покорить Эстонию. К тому времени в СССР стали применяться различные методы насилия.

20 декабря 1917 году в Советской России был создан аппарат безопасности – ЧК, позднее он назывался ГПУ, ОГПУ, НКВД. КГБ. Леонид Млечин, один из популярнейших российских публицистов, в своей книге «КГБ» пишет, что вначале никто в России не смог оценить по достоинству декрет о создании ЧК, но в XX веке эти буквы стали одним из самых знаменитых сокращений. Через 23 года эти буквы повлияли и на судьбу трех Прибалтийских республик, а в 1948 году и на судьбу моей мамы, когда НКВД арестовал ее.

В первые месяцы после революции в России были созданы разные комиссии и комитеты, сеявшие в народе чувство страха. Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволю-цией и саботажем, ВЧК (или ЧК) была создана в основном для того, чтоб бороться с чиновниками, которые бойкотировали новую совет-скую власть. Но вскоре по всей стране распространились страшные слухи о «людях в кожаных куртках».

Это были куртки, предназначенные для пилотов, – подарок России от союзников Англии и Франции. Большевики нашли их на военных складах Петрограда. Млечин пишет, что эти кожаные куртки были не совсем удобными, но в них не водилось вшей. Тогда это было важно, так как в России было много вшей, распространявших тиф на фронте и в тылу. Создателем ЧК был Феликс Дзержинский, прозванный русскими по-разному: Палач с козьей бородой в кавалерийской шинели, Кровосос, Садист и др.

Дзержинский провел на каторге 11 лет и лучше других знал, как действует аппарат репрессий, или тогдашняя охранка. Дзержинского считали любителем, но именно он был тем человеком, который стал применять «обработку» арестантов прямо в тюремной камере. Он подсаживал к арестантам агентов, которые допытывались, о чем те промолчали на допросах. Фабрикация политических обвинений основывалась как раз на внедрении агентов и провокаторов в т.н. «вражеские ряды». На самом же деле судебного разбирательства не происходило, для этого не хватало ни времени, ни знаний. Потому от следователей требовались методы, которые гарантировали то, что осужденный признавал себя виновным. По мнению Дзержинского, ЧК не была спецслужбой, или политической милицией. Он считал ее особым органом, имеющим право на уничтожение противника.

СОЗДАНИЕ БЮРО ДЕЗИНФОРМАЦИИ

В январе 1923 года заместитель председателя ГПУ Иосиф Уншлихт сделал предложение организовать специальное бюро дезинформации для осуществления активной разведки. Иосиф Уншлихт был на два года моложе Дзержинского, и его революционная деятельность тоже началась на два года позже. Политбюро одобрило предложение Уншлихта, и по его решению было создано специальное межведомственное бюро дезинформации, в состав которого вошли представители не только ГПУ, но также ЦК РКП(б), Комиссариата иностранных дел, Военно-революционных комитетов и разведуправления штаба Рабоче-крестьянской Красной армии.

Задачей бюро было составление ложных сведений и документов, создающих привлекательную картину внутреннего положения в России. С помощью шпионов эти документы планировалось передавать в руки врагов. Для этого составлялись сообщения и статьи, предлагались разные фиктивные материалы для газет и журналов. Предоставление ложной информации стало частью общей тактики органов безопасности. Агенты насаждались повсеместно, они распространяли ложь и организовывали физическое уничтожение элементов, опасных для советской системы.^[44]

В партийных школах коммунистического воспитания преподавали теорию и практику. Интересно проследить, какие предметы входили в учебную программу этих школ. Об этом пишет в своей книге Арво Туоминен «Кремлевские часы. Воспоминания 1933–1939» („Kremlin kellot. Muistelmia vuosilta 1933–1939”). Арво Туоминен являлся номенклатурным финским коммунистом и работал в Москве в Коминтерне.

Коммунистические учебные заведения были разные, но в них изучали в основном одни и те же предметы. Важнейшими школами были Коммунистический университет национальных меньшинств Запада имени Ю. Ю. Мархлевского и Международная ленинская школа. В них преподавали исторический материализм, ленинизм, сталинизм, историю ВКП(б) и профсоюзную деятельность. На практических занятиях изучалась техника проведения собрания и тактика подчинения различных организаций. Туоминен вспоминает, что, наравне с практическим саботированием и подчинением организаций, в качестве основных предметов обучали конспирации и интригам: как вести секретную партийную работу, как вербовать агентов для шпионской работы, как использовать шифры; кроме того, обучали тому, как организовывать забастовки, уличные беспорядки и восстания. Задачей этих школ являлось предоставление знаний о том, как формировать отношения властей, ослаблять руководящие структуры противника и организовывать внутриполитические волнения.

«ПОВЕСИТЬ НЕ МЕНЬШЕ СТА ЗАВЕДОМЫХ КУЛАКОВ»

Тяжко смотреть на отношение Советской России к крестьянам. Мои предки по отцу после Освободительной войны переселились в сельскую местность недалеко от Тарту. Что бы их ожидало, если бы уже в 1918 году Эстония осталась в составе Советской России? Известный профессор-историк из США, выходец из еврейской семьи Ричард Пайпс (Richard Pipes) пишет: «Коммунисты, так же как и марксисты, считали крестьян мелкобуржуазным классом и потому постоянным противником пролетариата. И это несмотря на то, что большая часть рабочих происходила из крестьян. Коммунисты объявили войну крестьянам, чтоб вымогать продукты для Красной армии и городов. Ленин называл кулаком каждого крестьянина, выступавшего против советской власти, кипел от ненависти и призывал к обширным репрессиям».

Пайпс приводит пример из речи Ленина, произнесенной им в августе 1918 года и адресованного служащим Пензенской губернии: «Кулак бешено ненавидит советскую власть и готов передушить, перерезать сотни тысяч рабочих./–/ Кулаки – самые зверские, самые грубые, самые дикие эксплуататоры. /–/ Эти пиявки пили кровь трудящихся, богатея тем больше, чем больше голодал рабочий в городах и на фабриках».

Затем следуют указания Ленина в телеграмме о подавлении кулацкого восстания в Пензенской губернии:

1) Повесить (непременно повесить, дабы народ видел) не меньше 100 заведомых кулаков, богатеев, кровопийц.

2) Опубликовать их имена.

3) Отнять у них весь хлеб.

4) Назначить заложников – согласно вчерашней телеграмме. Сделать так, чтобы на сотни верст кругом народ видел, трепетал, знал, кричал: душат и задушат кровопийц кулаков.Телеграфируйте получение и исполнение.

Ваш Ленин

P. S. Найдите людей потверже^[45]

В 1921 году коммунисты довели до грани голодной смерти 20 российских губерний, всего более миллиона человек. Всего после своего прихода к власти коммунисты уничтожили около 21 миллиона крестьян. В 1932–1933 годах сталинский режим уничтожил в результате искусственно созданного голода 7 млн. украинцев, 2 млн. украинцев было отправлено в лагеря. Красная армия окружила украинские области. У населения были конфискованы все запасы продовольствия и скот. Ежедневно от голода умирало 25 000 украинцев. Каннибализм стал обычным явлением – родители поедали своих детей, или наоборот. Пришедший в неистовство от медленного уничтожения украинских крестьян Лазарь Каганович – Адольф Эйхман Советского Союза – требовал уничтожения 10 000 человек в неделю. Об этом пишет историк Роберт Конквест (Robert Conquest): «Украина представляла собой как бы громадный лагерь смерти, будущий Берген-Бельзен. В этом массовом убийстве было три миллиона детей».^[46]

В 1932–1933 гг. в Украине умерло от голода около10 миллионов человек. Установленные советскими властями нормы сдачи зерна оставляли без еды даже детей

Когда Эстония и Советский Союз заключили мирный договор, Ленин выразился, что Россия нуждается в передышке. В 1924 году передышке пришел конец, и нелегальным подразделениям коммунистов, созданным в Эстонии, был дан приказ уничтожить это маленькое демократическое европейское государство.

Из своего школьного учебника истории периода советского времени я читаю, что это уничтожение исходило из реакционной внешней политики, проводимой буржуазным правительством Эстонии против Советской России. По мнению большевиков, враждебным для Советской России был также военный союз, заключенный в 1923 году между Эстонией и Литвой. Нам, школьникам, в 1970-е годы пытались объяснить, что попытка уничтожения эстонского государства была одной из самых решительных и смелых попыток свержения буржуазной власти в Европе того периода; что это «большевистское восстание» вооружило эстонский рабочий класс опытом для дальнейшей борьбы и свержения буржуазной диктатуры. Обещание России не нападать на Эстонию ничего не значило, и об этом нам в школе ничего не говорили.

Почувствовав серьезность и опасность сложившейся обстановки, правительство Эстонской Республики арестовало и предало суду всех коммунистов, принимавших участие в организации деятельности, направленной против государственного строя. К суду было привлечено 149 коммунистов – 46 подсудимых было приговорено к пожизненному тюремному заключению, одного подсудимого, Яана Томпа, окружной военный трибунал приговорил к смерти.

В то же время находившиеся в России члены ЦК КПЭ начали подготовку к вооруженному восстанию в Эстонии. Составителями плана мятежа были член Коминтерна Яан Анвельт и ветеран Гражданской войны в России Карл Римм. Руководство мятежом находилось в ведении эстонской секции Коминтерна в Москве. Исследователь преступлений против человечности и сотрудник КАПО Эстонии Мартин Арпо объясняет эти события следующим образом.

Задачей террористов был захват всех стратегических пунктов эстонского государства и свержение конституционной государственной власти с помощью прибывающих из России спецподразделений, регулярных воинских частей и флота. Террористов готовили, снабжали оружием и из посольства Советской России в Таллинне. Весть о попытке государственного переворота стала шоком для эстонской общественности, ибо именно в этот день готовились торжественно отмечать пятую годовщину эстоноязычного Тартуского университета. Почти столько же лет прошло и после Освободительной войны. Эстония была принята в Лигу Наций, что в то время для обычных людей было таким же усыпляющим волшебным словом, как Европейский союз и НАТО в наши дни. В армию пришло служить новое поколение, с мировоззрением, сложившимся уже в свободном государстве, которое не испытало угроз и имело опыта отражения такой угрозы. Ко всему прочему, с бывшим врагом – Советской Россией – был заключен мирный договор, и до этого отсутствовал исторический опыт, что государство может нарушить свой договор. В лице России видели прежде всего перспективного торгового партнера и страну, которая пытается строить свои отношения с Западом. Коммунисты и террористы всегда умели играть на человеческой наивности. Ведь вполне человечно верить в то, что приятно и удобно. Россия еще в годы Освободительной войны пыталась проводить в эстонской армии т.н. мирную пропаганду: «Направьте ружья против своих белых – это приведет к миру». Мятеж был подавлен. Успех государственного переворота означал бы тогда для эстонцев такие же репрессии и искусственный голод, как это было, например, на Украине.^[47]

В результате мятежа 1 декабря 1924 года погибло 9 частных лиц, 11 солдат, 5 полицейских и 1 пограничник. Руководитель мятежа Яан Анвельт спасся бегством и продолжал свою деятельность в Коминтерне.

В период расцвета своей деятельности – в 1924 году – в Эстонии было около 1600 коммунистов. После мятежа КПЭ была запрещена, и к началу советской оккупации в 1940 году здесь оставалось 113 коммунистов.

Деятельность Яана Анвельта для Эстонии оставалась тайной. В Коминтерне Анвельт был хорошим другом финского коммуниста Арво Туоминена. Туоминен вспоминает, что Анвельт был приятным и одаренным человеком, ему доверялись большие дела, он занимал высокие должности в Ленинградской области, в середине 1930-х годов был в правлении Коминтерна и председателем контрольного комитета Коминтерна, или председателем международного суда. Его можно считать и начальником Государственного политического управления Коминтерна, так как одной из его обязанностей был контроль внутри компартии, нарушения партийной дисциплины и саботаж. По словам Туоминена, Анвельт обладал большой властью, ибо он мог предъявлять такие обвинения, которые могли разоблачить партийное руководство. Он был свидетелем деяний Сталина и его агентов. Тем самым он был довольно опасным человеком, которого пришлось отстранить от власти. Вероятно, потому на совещании президиума Коминтерна в 1938 году решение о его приговоре к смерти прошло как «быстро решенный вопрос». Его обвинили в пособничестве врагам и объявили, что за время своей деятельности, за 20 лет, он уничтожил многих людей. Было также сказано, что эстонская компартия в Москве скомпрометировала себя – были арестованы и расстреляны еще трое эстонских коммунистов. В то же время было закрыто и литовское представительство партии. Помощником Анвельта был руководитель литовских коммунистов еврей Алекса-Агнаретис. Он больше бросался в глаза своей бородой, чем интеллигентностью. Всех литовских коммунистов обвинили в шпионаже в пользу «полуфашистского литовского диктатора Антанаса Сметоны».

Туоминен пишет, что после того, как в результате заключения договора с Гитлером в 1939 году Сталин получил Прибалтику и оккупировал ее, действовавшие в России эстонские коммунисты ожидали, что власть будет передана эстонцам, боровшимся за идеи коммунизма. Но, увы, когда летом 1940 года в Эстонии было создано коммунистическое правительство, подобных Анвельту да и других старых коммунистов там не оказалось, на должности были назначены буржуазные профессора (например, Йоханнес Варес) и социал-демократы (например, Ниголь Андрезен) – это были те люди, кого коммунистическая партия Анвельта обвиняла как агентов президента Пятса.^[48]