Текст книги "Богатырщина. Русские былины в пересказе Ильи Бояшова"

Автор книги: Илья Бояшов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

Садко

ишь один из всех новгородских жителей Ваське Буслаеву не кланялся, дани ему не платил – гусляр Садко.

Ходил Садко со своими гуслями по честным пирам. Сажали там гусляра на почётное место, а как начинал он по серебряным струнам поваживать, свой звонкий голос пробовать, стар и млад не удерживались, принимались за буйную пляску, да так, что все половицы тряслись.

Девицы на того Садка засматриваются, купцы-бояре наперебой его к себе приглашают – говорят ему:

– Сыграй нам, Садко, и так спой, чтобы и столетние старики за твоими песнями увязывались – плясали, как молодые парни на гулянке.

Он и рад стараться – а как иначе? Его-то, Садка, на каждом пиру подарками одаривают, кушает он там досыта, пьёт вволю, и вся работа – играй да пой с утра до вечера. Возгордился Садко, говорит про себя таковы слова: «Без меня-то, гусляра, в Новгороде и пир не пир, и свадьба не свадьба».

Позвали как-то его к боярину Твердыне Мстиславовичу, усадили на берёзовую лавку за берёзовый стол. Однако место гусляру не понравилось. Встал Садко на резвые ноженьки и говорит хозяину:

– Не найти тебе, Твердыня Мстиславович, во всём Господине Великом Новгороде такого гусляра, как я. А раз ты меня пригласил, то тогда уж и выслушай! Негоже мне, Садку, ютиться у входа вместе с нищими, как дворовому псу. Посади-ка меня рядом с собой и своею боярыней на дубовую лавку за дубовый стол, поднеси мне чарку первому – только тогда буду играть тебе и твоим гостям.

Рассердился боярин:

– Ах ты, глуздырь неоперённый, щень подворотная, как смеешь говорить мне подобное? Да кто ты такой, чтобы я тебя усаживал рядом с собой и своею боярыней? Молоко на твоих губах ещё не повысохло, борода твоя толком ещё не выросла, а уже старым людям приказываешь. Голь ты перекатная, теребень ты кабацкая – у тебя одни гусли-перегуды в товарищах. Вот как я накажу твою гордыню – попрошу всех честных новгородских купцов, чтобы впредь не звали они тебя на свои пиры.

Говорит Садко боярину:

– Голос мой таков, что им все дрозды-соловушки заслушиваются. А когда начинаю я по серебряным стрункам поваживать, никому не усидеть за посудой. Знает весь Господин Великий Новгород – без меня и пир не пир, и пляска не пляска!

Перекинул Садко за плечо свои гусли и отправился вон.

День минул, за ним другой, третий. Ждёт в избе гусляр, что позовут его на почестен пир, да только напрасно он из косящатого окошка выглядывает.

Говорит Садко на четвёртый день:

– Коли люди меня не слушают, пойду-ка я на Ильмень-озеро, сяду на бел-горюч камень, положу на колени свои яровчатые гуселышки, сыграю гусям-лебедям и серым уткам.

Пришёл он на берег Ильмень-озера, сел на бел-горюч камень и грянул что есть мочи плясовую: со всего Ильмень-озера слетелись к нему птицы, в самом же озере всколыхнулась вода, да только Садко того не заметил.

Неделя минула – не зовут Садко на почестен пир, не бегут за ним, не упрашивают.

Говорит Садко:

– Коли люди меня не слушают, пойду-ка я к Ильмень-озеру, сяду на бел-горюч камень, положу на колени свои гуселышки яровчатые, сыграю озёрным рыбам.

Вновь пришёл он на берег, положил на колени свои гуселышки; играет теперь озёрным рыбам. Рыб озёрных возле него видимо-невидимо: пляшут рыбы, из воды выскакивают. Ещё больше всколыхнулась вода, только Садко того не заметил.

Месяц пробежал – не зовут гусляра на почестен пир, словно его и на свете нет.

Говорит Садко:

– Коли люди меня не слушают, пойду-ка на берег Ильмень-озера, сяду на бел-горюч камень, положу на колени свои яровчатые гуселышки, сыграю самому Морскому царю.

Пришёл он на берег: играет теперь Морскому царю. Всколыхнулась вода в третий раз, забурлило Ильмень-озеро волнами – показался сам Морской царь. Высотою он с водяной холм, борода у него из тины озёрной, усы – словно два водопада, а зубы белые, как скатный жемчуг. В правой руке у царя копьецо трезубчатое, а в левой – раковина.

Говорит царь гусляру таковы слова:

– Здрав будь, славный Садко Новгородский! Хорошо ты на гуселышках-перегудах побренчиваешь, звонкий голос свой пробуешь. Давно я так не гулял, не радовался: ноги мои сами в пляс пускаются. Говори, что хочешь за то, чтобы меня, старинушку, и впредь веселить-баловать?

Гусляр отвечает:

– Ничего мне, царь, от тебя не надобно.

Морской царь не унимается. Говорит во второй након:

– Всё готов для тебя исполнить.

Садко, однако, упрямится:

– Ничего мне, царь, от тебя не надобно.

Морской царь говорит в третий након:

– Ты, Садко Новгородский, всхрапывай, да не захрапывайся, взбрыкивай, Садко, да не забрыкивайся.

Признался тогда Садко Морскому царю:

– Сильно обидели меня новгородские люди. Называют голью перекатной, кабацкой теребенью. А если зовут к себе, то сажают у дверей на берёзовую лавку за берёзовый стол, словно последнего нищего.

Говорит царь таковы слова:

– То беда невеликая! Вот тебе, Садко, от меня, Морского царя, ячеистая сеть покрепче просмолённого каната, потоньше конского волоса. Иди с этой сетью, не мешкая, на новгородский торг, созывай к себе именитых купцов, бейся с ними о великий заклад, что выловишь в Ильмень-озере рыб золотые перья. Цену подними самую высокую: пусть купцы заложат лавки с товарами, а ты, Садко, заложи свою буйную голову. Даю тебе слово: поймаешь ты в Ильмене никем не виданных рыб. А за то приходить тебе на берег со своими перегудами, яровчатыми гуселышками, пробегать по серебряным струнам, свой звонкий голос пробовать, забавить меня, Морского царя.

Ударили они по рукам. Взял Садко ячеистую сеть и отправился на новгородский торг. В первый раз окликал он купцов:

– Эй вы, купцы новгородские, подходите ко мне, гусляру Садко, хочу молвить вам заветное слово!

Не слышат его купцы, за лавками шумят и торгуются.

Во второй након зазывает Садко:

– Подходите ко мне, купцы новгородские, хочу молвить вам заветное слово!

Не подходят к нему купцы, за лавками шумят и торгуются.

В третий раз позвал гусляр купцов новгородских – да всё без толку.

Снял тогда Садко с плеча свои перегуды-гуселышки, провёл по серебряным струнам, попробовал свой звонкий голос: лишь тогда купцы опомнились, лишь тогда дела свои оставили. Позвал Садко новгородских купцов биться с ним о великий заклад: должны они, именитые купцы, поставить лавки с товарами против его буйной головы за то, что выловит он из Ильмень-озера рыб золотые перья.

Купцы говорят:

– Ты ври, Садко, да не завирайся, хвастай, да не захвастывайся! Где это видано, чтобы водилась в Ильмень-озере, где лишь щуки с окунями плавают, такая рыба?

А Садко на своём стоит: вытащит он из Ильмень-озера рыб золотые перья.

Говорят ему купцы:

– Ну, прощайся с животом, Садко Новгородский! Довело тебя твоё хвастовство до плахи.

Побились купцы с ним о великий заклад: заложили свои лавки против его буйной головы и отправились с гусляром на Ильмень-озеро. Как закинул Садко сеть в первый раз – поймалась в неё озёрная лягушка. Купцы за его спиной перешёптываются-перемигиваются. Прикатили они тяжёлую плаху. Второй раз закинул сеть гусляр – вытащил лишь серого рака. Купцы за его спиной пересмеиваются да топор натачивают.

Говорит Садко:

– Обманул меня Морской царь. Видно, прощаться мне со своей буйной головой.

Закинул он сеть в третий раз и вытащил рыб золотые перья, каких ещё в Ильмень-озере не было, про которых раньше и слыхом не слыхивали. Отдали тогда купцы ему все свои лавки с товарами, и сделался с тех пор Садко первым в Новгороде: нанял себе верных слуг, купил каменные палаты, завёл в тех палатах дубовые лавки, ясеневые столы. Как говорится: на небе солнце – и в палатах у Садка солнце. На небе месяц – и в палатах у него месяц. На небе звёзды – и в палатах звёзды. Печки у него муравленые, посуда золотая да серебряная. Сам Садко в парчовом кафтане по гридням похаживает, сафьяновыми сапожками постукивает. Стоит появиться Садку на городском торгу, все ему кланяются, зазывают к себе, привечают как дорогого гостя: «Добро к нам пожаловать, Садко Микулович!» Именитые бояре Садка рядом с собой на пирах усаживают, пьют с ним из одного кубка, едят с ним из одной чаши.

Вот год прошёл, за ним другой и третий: богатство Садка лишь прибавляется. Да только позабыл гусляр про договор с Морским царем: гуселышки-перегуды с серебряными струнками давным-давно пылятся в дальнем чулане за семью замками.

Зовёт однажды Садко гостей на почестен пир. На том пиру все досыта яствами наедаются, допьяна вином напиваются. Начинают на пиру гости прихвастывать: один – своей силой, другой – богатством, третий – молодой женой.

Встаёт сын вдовы Амелфы Тимофеевны: на левой руке у Васьки повисли десять молодцев, он же ею как ни в чём не бывало утирает лоб, двадцать молодцев повисли у него на правой руке – Буслаев и правой рукой утирается. Гости той силе Буслаевой удивляются, а Садко сидит себе, посмеивается.

Встаёт купец Фома Назарьев, приказывает слугам притащить кошель. Выложили слуги из того кошеля чистым серебром тропиночку от стола до дверей, а оттуда по крыльцу к воротам через двор, оградили же ту тропиночку красным золотом.

Гости богатству удивляются, а Садко лишь посмеивается.

Лука Зиновьев послал за своей молодой женой. Появилась молодая жена на купеческом пиру – и словно солнце взошло. Гости её красоте дивятся, а хозяин, как и прежде, усмехается.

Говорят Садку таковы слова:

– Отчего ты, Садко, усмехаешься? Отчего в усы свои посмеиваешься?

Не выдержал Садко, порасхвастался:

– Богатство моё столь велико, что могу нанять я любого богатыря в услужение. Могу замостить серебром-золотом все новгородские улицы от Святой Софии до седого Волхова. Возьму себе, коль захочу, любую девицу-павушку. И столько у меня накоплено денежек, что готов я биться о великий заклад: назавтра же скуплю на новгородском торгу все, какие там только ни есть, товары.

Говорят Фома Назарьев с Лукой Зиновьевым:

– Ты, Садко Микулович, хвастай, да не прихвастывай. Разве сможешь ты скупить все товары на новгородском торгу?

Уперся Садко:

– Всё скуплю – от телеги до последнего зёрнышка.

Тут побились о великий заклад: с одной стороны купцы новгородские, с другой – Садко Микулович. Обещал Садко ни единой монеты не взять со спорщиков, коли выиграет, от себя же обещал отдать половину богатства, если не скупит торга.

Наутро пошёл Садко по рядам с умелыми слугами и всё, что увидит, скупает. Увидит меха – берёт меха. Увидит бочки – берёт бочки. С утра до вечера ходил Садко по торговым рядам – скупил весь новгородский торг.

Ночью спит без ног, сладко подхрапывает, да того не ведает, что вслед закату прибежали корабли по седому Волхову: выкатили с них на берег новые бочки, ряды и лавки заполнили новой рухлядью. Утром продрал гусляр глаза, глядит: товара-то на новгородском торгу вдвое против прежнего.

Вновь ходит Садко по торгу с умелыми слугами, сыпет серебром-золотом. Увидит меха – скупает меха. Увидит бочки – берёт бочки. Опустел к ночи новгородский торг, но вот только опять прибежали корабли по седому Волхову. Утром все лавки заполнены, товару там втрое против прежнего.

Не сдаётся Садко, хорохорится, гоголем выхаживает, на слуг своих покрикивает. Тащат слуги в его склады-амбары всё, что им попадётся под руку, – уже весь двор у Садка заполнен товарами, во всех конюшнях, в погребах его бессчётно покладено. Садко со слугами спят как убитые, ног не чуют, руками не шевелят. Вновь ночью прибежали корабли-ладьи по седому Волхову: за смоленскими подоспели товары рязанские, за рязанскими – тверские, за тверскими – ростовские. Лавки-ряды новгородского торга вчетверо против прежнего товаром завалены.

Вышел тогда Садко на торговую площадь: крест он кладёт по-писаному, поклоны ведёт по-учёному, на новгородские церкви крестится, на Святую Софию молится.

Говорит Садко всему честному народу:

– Прости меня, народ православный! Простите и вы меня, купцы-спорщики, за моё бахвальство глупое, за мои неразумные слова! Правы ведь вы оказались: как бы ни был я богат, а не могу тягаться с Господином Великим Новгородом.

Отвечает народ:

– Бог тебя простит, Садко Микулович!

Отдал тогда Садко спорщикам половину имущества, как и было уговорено; пошёл к себе на двор, собрал слуг-дружинников, говорит им таковы слова:

– Верные мои товарищи! Ступайте-ка вы на пристани, купите на всё моё оставшееся богатство крепкие корабли, снесите на них весь товар, какой только на моих складах отыщете. Стыдно сидеть мне в Великом Новгороде, стыдно смотреть в глаза всем честным купцам, работящим новгородским мужичкам. Впору отправиться за синее море, за далёкие горы, поглядеть на белый свет, увидеть заморские страны.

Пошли его слуги на пристани, купили они на оставшееся богатство тридцать кораблей, заполнили их товарами, вставили крепкие вёсла в уключины. Ступил Садко на большую ладью и вновь народу кланяется:

– Прости меня, народ новгородский! Не поминай лихом!

Ему отвечают:

– Кто старое помянет, тому глаз вон! И тебе доброго пути, Садко Микулович!

Оглянулся тогда Садко на слуг-дружинников, их спрашивает:

– Все ли здесь собрались?

Отвечает один из его молодцев:

– Нет, не все ещё.

Удивился Садко, посчитал своих слуг и вновь спрашивает:

– Все ли здесь?

Тот же молодец ему отвечает:

– Нет, не все ещё, Садко Микулович!

Рассердился Садко, нахмурился:

– Или я считать не умею, или надо мной насмехаются.

Отвечает молодец:

– Не сердись, Садко Микулович, не гневайся! Нет между нами самого верного твоего товарища, самого надёжного твоего друга. Его-то ты и позабыл на берегу.

Понял Садко, о чём речь, приказал принести свои яровчатые гуселышки. Однако не обиделись перегуды на хозяина: как только тронул он серебряные струночки, тотчас ему ответили.

Поклонился Садко молодцу:

– Прав ты был: едва не проглядел я самого верного друга.

И пошли корабли по седому Волхову, по озеру Нево, по реке Неве, по славному Варяжскому морю. Да так резво они бегут, словно кто-то их в паруса подталкивает, словно кто-то их направляет. Дружинники тому не нарадуются, лишь Садко невесел.

Добрались Садко с дружиной до заморских стран, продали там весь товар. Закатила дружина на корабли сорок бочек чистого серебра да сорок – красного золота. Гуляют слуги в заморских платьях, карманы их полны монетами. Обратно ладьи ещё резвее бегут, словно по глади скользят. Садко же места себе не находит.

Вдруг вздыбилось синее море, заходили по нему волны, надвинулись тучи; ладьи качаются, словно лёгкие щепочки, паруса их порваны, весла поломаны.

Говорят дружинники:

– Бросим в море бочку с серебром. Авось оно над нами смилуется.

Бросили бочку в море, однако буря ещё страшнее сделалась.

Дружинники говорят:

– Сбросим тогда бочку с золотом. Примет море такой богатый дар – успокоится.

Бросили они бочку с золотом, да только море совсем разбушевалось.

Догадались дружинники:

– Видно, просит море не серебра и не золота. Просит оно человеческую душу. Остаётся нам бросить жребии: кому из нас не посчастливится, тот в пучину и отправится.

Говорит Садко верным слугам:

– Коли бросать нам жребии, побросаем их на дубовых щепочках. Чья щепка в море скроется, тому в пучину идти.

Побросали они в воду дубовые щепочки. У всех дубовые щепки гоголями плавают, а у Садка на дно пошла.

Говорит Садко:

– Нет, то жребии неправильные. Вы бросайте жребии на дубовых щепочках, а я брошу на берёзовой.

Вновь бросают они в воду жребии – все жребии гоголями плавают, а у Садка щепка на дно пошла.

Говорит Садко:

– И эти жребии неправильные. Бросайте-ка вы жребии на дубовых щепочках, а я брошу на липовой.

В третий раз они бросили – у всех жребии гоголями плавают, а у Садка щепка на дно пошла.

Вздохнул Садко:

– Делать нечего: по мою душу синее море волнуется. Достаньте-ка мне дубовую доску и принесите яровчатые гуселышки.

Принесли тогда ему слуги дубовую доску, дали в руки гусли-перегуды. Помолился Садко всем святым, а особо Пресвятой Богородице, попрощался с верными товарищами. Подхватила его волна, унесла в открытое море, и сразу буря затихла – будто её и не было.

Долго плавал по морю Садко Новгородский. Море его убаюкало, заснул гусляр, а проснулся на дне морском. Сквозь воду печёт красно солнышко, а рядом-то белокаменная палата. В той палате Морской царь гостя своего дожидается.

Говорит царь Садку:

– Ну, здравствуй, богатый купец Садко Новгородский! Так-то ты наш договор держишь, так-то тешишь меня, старика, своими песнями.

Поклонился Садко царю:

– Не сердись на меня – искуплю я вину, отыграю тебе за все годы, потешу тебя перегудами: ударю такую плясовую, какую ты ещё не видал, песни такие напою, каких ты ещё и не слыхал.

Снял Садко с плеча яровчатые гуселышки, ударил по серебряным струночкам. А как начал он играть в яровчатые гусли, не сдержался царь – заплясал плясовую. Синее море возмутилось, взбаламутилось, затрясло на нём корабли – стали те корабли под воду подныривать, хоронить своих корабельщиков. Люди на кораблях – купцы православные. Принялись купцы молиться святому Николе: «Утихомирь, Никола, море, спаси нас, грешных, от великой бури!»

Играет Садко – пляшет Морской царь без устали. Вдруг гусляра как что толкнуло в плечо. Оглянулся он, видит – стоит позади беленький старичок, борода у того старичка треплется. Говорит старичок таковы слова:

– Уж больно разыгрался ты, Садко Микулович! Уж больно хочешь угодить Морскому царю. А знаешь ли, что делается на свете от твоей игры?

Садко спрашивает:

– Что же на свете от игры моей делается?

Старичок отвечает:

– Началась от твоей плясовой на море великая буря. Тонут в ней корабли с православными. Бессчётное число их уже потонуло и ещё больше потонет, если будешь тешить Морского царя.

Говорит Садко:

– Не моя на то воля: заставляет меня играть Морской царь.

Старичок ему советует:

– Ты струночки на перегудах повырви, шпинчики на них повыломай. Говори царю: «Беда со мной, царь, приключилась, струн у меня не случилось, шпинчиков не пригодилось, играть более мне не на чем». А как скажет тебе тогда Морской царь: «Не угодно ли тебе, Садко, жениться у меня в синем море на душечке, на красной девушке?» – соглашайся на то безбоязненно. Как скажет царь: «Выбирай себе девицу», – выбирай её по уму да по разуму. Ты первое стадо в триста девиц мимо себя пропусти. И второе стадо в триста девиц пропусти. Как третье стадо пройдёт, в самом его конце увидишь девицу-раскрасавицу, зовут её Чернавою. Вот её и бери в замужество. Но и здесь есть хитрость великая: первой ночью к своей жене прикасаться не смей. Сблудишь с женой в ту ночь, у царя останешься навечно. Если же от блуда воздержишься, проснёшься утром не в синем море, а на Святой Руси. Об одном лишь прошу, Садко Новгородский: как вернёшься на родину, построй соборную церковь, и не кому-нибудь, а Николе Можайскому. Я и есть тот великий Николище.

Исчез старичок – как его и не было. Садко же у гуселышек струночки повыдернул, шпинчики повыломал. Не стали играть яровчатые гуселышки, и море синее успокоилось.

Морской царь спрашивает:

– Что же ты замолчал, Садко, купец новгородский?

Отвечает Садко:

– Струнки у моих гуселышек повырвались, шпинчики у них повыломались.

Тогда вновь Морской царь спрашивает:

– Не угодно ли тебе жениться, Садко, в синем море на красной девушке?

Говорит Садко:

– Твоя воля, царь.

Царь сказывает:

– Что же, выбирай, Садко, себе красную девицу по уму своему да по разуму.

Как наутро повели мимо Садка первых триста девиц – он стоит себе, не почешется. Провели и второе стадо – Садко от девиц отворачивается. А как третье повели, смотрит он – идёт девушка по имени Чернавушка. Он Чернавушку и взял за себя в замужество.

Говорит Морской царь таковы слова:

– Умел ты жениться, купец новгородский, в синем море!

И пошло у них столование, покатился свадебный пир. Постелили им спаленку, только не творил Садко блуда с молодой женой: положил посередке яровчатые гуселышки, крепко спал всю ночь, а проснулся уже под новгородскими стенами. Мимо ходит народ, здоровается, на Святую Софию крестится, а под боком у гусляра жена Чернавушка. Бегут корабли по Волхову, на них верные слуги поминают Садка добрым словом – глядь: он сам их кличет с берега.

Приказал Садко дружине скатить с кораблей бочки с чистым серебром, с красным золотом. На всю свою заморскую выручку построил Садко Новгородский соборную церковь старичку Николе Можайскому, а другую церковь – Пресвятой Богородице.

Поездка Бермяты к богатырям

Киеве старый Бермята в путь собирается – велит подвести себе коня. Взялся боярин жеребца справлять по-дорожному: положил потнички на потнички, затем на них седло черкасское, малоезженое, подвязал шелковые золочёные стремена – всё не для красы, а ради крепости.

Поначалу он в Ростов отправился к младшему Алёше Поповичу. Сидит Алёша в белокаменной палате, в светлой гридне на дубовой лавке за дубовым столом, пьёт из чары зелено вино, заедает печатным пряником. Бермята с каменного крыльца на иконы крестится, поклоны кладёт по-учёному, однако Алёша Бермяту встретил неприветливо, от боярина отвернулся, вина гостю не налил, печатного пряника ему не предложил.

Говорит Бермята:

– Ты, Алёша, сын попа соборного Фёдора, поезжай-ка обратно к князю Владимиру на почестен пир. Остался Киев без богатырей, все они нынче по домам разъехались. Не ради себя прошу, ради малых деточек, ради беспомощных жёнок.

Отвечает Алёша Попович старому Бермяте:

– Меня Владимир, киевский князь, как щенка со двора метлой погнал, обругал меня, словно подворотную собаку. Не поеду я в Киев стоять за Владимира.

Поворотил тогда Бермята коня в Рязань – спешит боярин к среднему Добрыне Никитинцу. Сидит Добрыня Никитинец в деревянном тереме на сосновой лавке за сосновым столом, пьёт из чары пьяный мёд, заедает бел-крупчатым калачом. Бермята с крылечка на иконы крестится, поклоны кладёт по-учёному, однако Добрыня Бермяту встретил неприветливо, боярину не поклонился, в сторону отвернулся, не посадил рядом с собой, мёда гостю не налил, калача ему не предложил.

Говорит Бермята Васильевич:

– Ты, Добрынюшка, сын Офимьи Тимофеевны, поезжай-ка к князю Владимиру на почестен пир. Все богатыри из Киева разъехались, все теперь по домам сидят. Не ради себя прошу, ради малых деточек, ради беспомощных жёнок.

Отвечает Добрыня:

– Не пойду я к князю киевскому: не позвал он Муромца на почестен пир, позабыл старого товарища. Я Илье брат названый, считай, и меня обидели. Не поеду я в Киев стоять за Владимира.

Бермята тогда в Муром отправился – к старшему седому Муромцу. Сидит Илья в крестьянской избе на простой лавке за дощатым столом, пьёт из чары квас, заедает его хлебным кусом. Бермята из сеней на иконы крестится, поклоны кладёт по-учёному, однако Илья того Бермяту встретил неприветливо, не посадил рядом с собой, не налил ему кваса крестьянского, ржаного хлеба кус ему не дал.

Говорит Бермята Илье Ивановичу:

– Поезжай-ка ты, Илья, к князю киевскому. Остался Киев без защитников. Богатыри все по домам сидят. Не ради себя прошу, ради малых деточек, ради беспомощных жёнок.

Отвечает Илья старому Бермяте Васильевичу:

– Не поеду я в Киев стоять за Владимира.

Бермята ни с чем обратно в Киев отправляется, а Илья всё ворочается, места себе не находит.

Говорит он себе таковы слова: «Не поехал бы я к князю киевскому, да только жаль мне беспомощных жёнок и малых детушек».

Взялся Илья седлать Бурушку – кладёт потнички на потнички, а на них богатырское сёдлышко. Есть ещё у его коня тесмяная уздечка, в той уздечке зашито по яхонту – и то не для красы, а для богатырской крепости. Надевает Илья звончатую кольчугу, а на голову шлем сорока пудов, в правую руку берёт он кожаную, перевитую шелепугу, а в левую – богатырскую палицу.

Увидала чёрная ворона, соглядатай царя Калина, как богатырь собирается, и поспешила в Киев-град, к князю Владимиру. Села птица на подоконничек рядом с косящатым окошком и говорит князю:

– Едет сюда Илья Муромец: в правой его руке перевитая шелепуга, а в левой богатырская палица. Хочет он отправить тебя в глубокие погреба, под крепкие замки, а сам сесть князем в Киеве и твою княгинюшку Апраксию замуж брать.

Князь Владимир птицу не слушает.

Говорит ворона во второй након:

– Едет сюда Илья Муромец! В правой его руке шелепуга перевитая, а в левой богатырская палица. Он тебя, князь, отправит в глубокие погреба под крепкие замки, а сам сядет править в Киеве с княгиней Апраксией.

Вновь Владимир её не слушает. Говорит ворона в третий након:

– Коли меня не послушаешь, сидеть тебе до скончания века в сырых погребах за замками-засовами.

Испугался князь:

– Что мне с Ильёй делать? Как от него избавиться?

Птица говорит:

– Ты вот что сделай: как приедет Муромец на широкий двор, как по каменным лесенкам на каменное крылечко поднимется, встречай его весело, ласково кланяйся, проси у него прощеньица. Посади затем его в почестен угол на дубовую лавку, поднеси ему чару зелена вина. Пусть он выпьет в первый раз. Во второй раз поднеси ему чару пьяного мёда. А в третий раз скажи: «Не осталось у меня ни вина, ни мёда – всё нами повыпито. Ты, Илья, спустись-ка в погреба, на своих плечах винную бочку вынеси». Как только он пойдёт в погреба, быстрее затворяй за ним железные двери, закрывай за ним крепкие замки. Коли не погубишь Илью, самому тебе не сносить головы.

Князь так и сделал: как приехал Илья на широкий двор, как поднялся Муромец по каменным лесенкам на каменное крыльцо, Владимир встретил его весело, ласково ему поклонился, попросил у него прощеньица, а затем в почестен угол посадил на дубовую лавку, поднёс чару зелена вина. Выпил Илья ту чару одной рукой. Поднёс ему князь Киевский вторую чару с пьяным мёдом. И ту чару Илья одним духом выпил. Говорит тогда Владимир могучему богатырю:

– Не осталось у меня ни вина, ни мёда – всё нами повыпито. Ты, Илья, ступай-ка в глубокие погреба, принеси на своих плечах винную бочку.

Илья его послушался, отправился в глубокие погреба. Князь тотчас приказал слугам закрыть за ним все железные двери, навесить на них замки и крепко-накрепко наказывал Илью не кормить, не поить, а морить его голодом.