Текст книги "Богатырщина. Русские былины в пересказе Ильи Бояшова"

Автор книги: Илья Бояшов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

Сухматий

новь у князя Владимира веселится почестен пир – сам Бермята там за княжеского советчика, а Чурила Пленкович за стольника. В первый день на том пиру бояре да могучие богатыри досыта наедались, на второй день допьяна напивались, а на третий день сидят, хвастают: глупый хвастает молодой женой, разумный – родной матушкой, а мудрый – родным батюшкой. Молчит лишь один Сухматий Сухматьевич: себя молодец за ус подёргивает, на хвастливые речи хмурится.

Князь говорит ему таковы слова:

– Что же ты, Сухматьюшка, один не пьёшь, не хвалишься, что же ты не хвастаешь?

Отвечает Сухматий:

– Нечем хвастать мне, стольно-киевский князь. Разве только тем похвалюсь, что привезу тебе из чиста поля лебёдушку, и не раненую, не окровавленную, а живую-здоровую да на своих руках.

Говорит на то стольно-киевский князь:

– Коли из твоих сахарных уст слово вылетело, так сдержи его: привези мне с княгиней Апраксией завтра поутру лебёдушку, и чтобы была она не ранена, не окровавлена, а жива-здорова да на твоих руках.

Выходит добрый молодец Сухматий Сухматьевич из-за белодубовых столов, из-за шелковых скатертей, низко князю с княгиней кланяется. Седлает он скорёшенько своего коня, берёт половецкую саблю, выезжает в чисто поле, а из чиста поля – на Пучай-реку. Искал Сухматий по всем её тёмным заводям, по всем болотным камышам: не найти ему там лебёдушки. Сухматий говорит себе: «Не вернусь обратно в Киев-град, а наведаюсь к самой Непре-реке: вода в той реке светлая, быстрая, любят на ней качаться белые лебеди».

Приезжает он к Непре-реке, видит: река вся помутилась. Говорит с ним река человеческим голосом:

– Здрав будь, добрый молодец, сильный богатырь Сухматий Сухматьевич! Не гляди на мою воду – я ведь, матушка-река, христианской кровью теку. Стоит на другом моём берегу поганая орда в сорок тысяч, и ещё сорок тысяч к ней вот-вот подойдёт. По утрам орда мостит Калинов мост. Ночами я тот мост волною скидываю. Так неделя прошла, на сегодняшнюю ночь сил моих уже не осталось.

Повернул тогда коня Сухматий на Калинов мост, а на том мосту поганых видимо-невидимо. Стал он их побивать своей половецкой саблей, стал их своим конём потаптывать. Побил он несметную орду, повалил её с моста в реку. Среди орды был один мурза: как побежала назад с моста поганая сила, наладил тот мурза разрывчатый лук, пустил калёную стрелочку – попала стрела Сухматию в правый бок, вышла в левом боку. Упал с коня Сухматий Сухматьевич, но не отчаялся. Собрал он целебных трав и листьев, из трав Сухматий наладил отвар-питьецо, а листьями заткнул свою кровавую рану. Отдохнул он немножечко, поднял с сырой земли дубовую веточку, сел на коня, догнал орду и стал той веточкой помахивать, поганых доколачивать – тут толстобрюхому мурзе конец пришел. Прибил Сухматий всю орду – не оставил и на семена.

Повернул богатырь к городу Киеву, приезжает к князю Владимиру. Князь выходит встречать его на широкий двор.

Говорит Владимир Сухматию:

– Ну, добрый молодец, покажи нам с княгиней свою лебёдушку, да не раненую, не окровавленную, а живую и здоровую, и не где-нибудь, а в твоих руках.

Отвечает Сухматий Сухматьевич:

– Было мне, князь, не до лебёдушки. Подошла несметная орда к Непре-реке. Как утром мостит орда Калинов мост, так ночью река волною его скидывает. Неделя прошла – на последнюю ночь сил у реки уже не осталось. Повернул я тогда коня на Калинов мост, взялся бить ордынскую силу, всю побил, не оставил и на семена.

Рассердился Владимир. Слугам своим приказывает:

– Посадите в темницу молодца, всё пустым тот хвастает!

Посадили в темницу Сухматия, а Владимир-князь по каменному крылечку расхаживает, бородку свою поглаживает. Подзывает он к себе Добрыню Никитинца:

– Уж ты, Добрынюшка Никитинец, сослужи мне службу: поезжай к Непре-реке, рассмотри, что на ней случилось.

Вскочил Добрынюшка на Каурушку, повёз его верный конь к Непре-реке. Глядит Добрыня: намощён над водой Калинов мост, а на мосту битой силы – видимо-невидимо: и там-то лежат, и здесь-то лежат. Стало быть, правда Сухматием сказана: прибита им вся поганая сила. Поднял Добрыня дубовую веточку, которой Сухматий размахивал, и привёз её показать князю. Как стали у князя веточку взвешивать, оказалось в ней девяносто пудов.

Говорит тогда Владимир:

– Отмыкайте поскорее сырую темницу. Уж теперь-то я буду Сухматия миловать, баловать, щедро деньгами его жаловать – надарю ему городов с посёлками.

Отомкнули слуги темницу, выпустили доброго молодца, могучего Сухматия Сухматьевича. Говорят слуги богатырю:

– Здрав будь, богатырь святорусский Сухматий свет Сухматьевич! Ступай скорее в белокаменные палаты, садись за дубовые столы. Хочет князь Владимир тебя миловать, хочет он тебя жаловать, ссыпать тебе серебра-золота, дарить города с посёлками.

Говорит Сухматий:

– Не умел меня Владимир раньше жаловать. Не пойду к нему в белокаменные палаты, не сяду за дубовые столы, а сяду на своего коня и поеду-ка в чисто поле.

Не пошёл Сухматий в княжью гридню, а сел на своего коня и выехал в чисто поле. Как приехал он в поле, то отдёрнул листки от кровавой раны. Говорит он:

– Ты, моя рана кровавая, становись Сухман-рекой. Пусть река по полю покатится, пусть по долине разольётся, заиграет в тихих заводях на радость белым лебедям.

Выбежала из Сухматия горячая кровь, потекла по полю, по долиночке. Превратилась горячая кровь в Сухман-реку. Она, Сухман-река, бежит, разливается, играет в тихих заводях на радость белым лебедям.

Говорит Сухматий верному коню:

– Уж ты, конь мой добрый, не стой и не плачь у богатырского тела, ты куда хочешь иди, куда хочешь беги. Ступай в зелёные луга, питайся там шелковой травой, пей там свежую ключевую воду, что течёт из матушки Сухман-реки. Меня же, хозяина, не поминай лихом.

Михайло Данилович

как сгинул Сухматий, как остался он в чистом поле, так нахмурился старый Михайло Данилович – у князя на пиру невесел сидит: не ест, не пьёт, призадумался. Его князь Владимир спрашивает:

– Отчего приуныл, Михайлушко? Недоволен моим столом? Место тебе не по чину, не по разуму? А может, чарой тебя обнесли не в очередь? Или жаль тебе удалого Сухматия?

Отвечает верный дружинник:

– Сила ведь во мне, как и в Сухматии-богатыре, была великая. Убил я для тебя пятьдесят царей, мелкой же силы погубил – так ей счёта нет. Теперь от роду стало мне девяносто годов: отпусти меня, князь, на великий покой в монастыри пречестные, в кельи низкие – быть мне чёрным монахом, свои грехи отмаливать, спасать грешную душу.

Отпустил его князь Владимир в монастыри пречестные на великий покой. Говорил он дружиннику:

– Загляни-ка прежде, Михайло Данилович, в мои подвалы, бери с собой сколько хочешь серебра-золота.

Отвечал Михайло Данилович:

– Христу моё серебро-золото не надобно.

Не взял с собой Михайло Данилович ни княжьей казны, ни коня, ни шлема, ни доспехов, ни сабли, ни палицы, а взял дорожную палочку да заплечный мешок. Надел не шубу соболью, а домотканый армяк, на ушко взял не кунью шапочку, а простой колпак, не сафьяновые сапоги на ножки натянул, а обулся в крестьянские лапотки.

Вот он на киевские церкви в последний раз крестится, в дальний путь отправляется. А как подошёл к городку Гурьевицу – стоят возле того городка десять тысяч разбойников. Они над стариком насмехаются:

– Что за мужик, чесночный дух, нам навстречу ползёт?

Просит Михайло Данилович лихих татей:

– Полно вам старинушке дорогу загораживать: пропустите-ка меня, разбойнички, помолюсь за вас в пречестных монастырях, в низких кельях, авось отмолю и свои грехи.

Те ему отвечают:

– Мы не верим ни в сон, ни в чох, ни в птичий грай, а только в крепкую дубину. Донага тебя разденем, мужичину лапотного, забьём тебя кистенями до смерти: пусть тобой псы бездомные потом забавляются, мясцо твоё доедают.

Видит Михайло Данилович – не пропустят его к пречестным монастырям, к низким кельям. Взял он тогда свою дорожную палочку и принялся той палочкой помахивать. Как махнёт – сто человек валится, а ещё махнёт – так и вся тысяча. Перебил всех разбойников – и на семена не оставил, а сам дальше отправился к пречестным монастырям, к низким кельям, где ему бывать чёрным монахом. Он идёт и на разбойников сердится: «Я пятьдесят царей убил, мелкой силушки – невидимо, а теперь ещё десять тысяч душ отмаливать!»

Как подошёл он к городку Ореховцу – стоят там двадцать тысяч разбойников:

– Что за мужик, чесночный дух, нам навстречу ползёт?

Отвечает Михайло разбойникам:

– Полно вам старинушке дорогу загораживать: пропустите-ка меня, разбойнички, помолюсь за вас в пречестных монастырях, в низких кельях, авось отмолю и свои грехи.

Те над стариком ещё пуще смеются:

– Мы не верим ни в сон, ни в чох, ни в птичий грай, а только в крепкую дубину. Донага разденем тебя, мужика сермяжного. Бросим на съедение галкам да воронам.

Видит Михайло Данилович – не пропустят его к пречестным монастырям, к низким кельям. Взял он тогда свою дорожную палочку и принялся той палочкой помахивать. Как махнёт – сто человек валится, а ещё махнет – так и вся тысяча. Побил всех разбойников – и на семена не оставил, а сам дальше отправился к пречестным монастырям, к низким кельям, где ему бывать чёрным монахом. Он идёт и на разбойников сердится: «Я пятьдесят царей убил, мелкой силушки – видимо-невидимо, а теперь ещё тридцать тысяч душ отмаливать!»

Как подошёл он к Пучай-реке – летит Змей о двенадцати головах, троюродный брат девятиголового Змея. Увидел Змей странничка, усмехается:

– Мне ты, старичок седенький, на один зубок, а на другой зубок – твоя дорожная палочка! Проглочу и вкуса не почувствую!

Здесь Михайло Данилович отвечать ничего не стал: взял он свою палочку и принялся ею помахивать. На двенадцатый мах осталась у Змея всего одна голова. Взмолился поганый:

– Пожалей меня, Змеюшку! И с одной-то головой мне можно жить.

Вот только Михайло Данилович его жалеть не стал: погубил Змея Горынчата и дальше отправился к пречестным монастырям, к низким кельям, где ему бывать чёрным монахом. Идёт старый Михайло Данилович, радуется: «Не буду я нечистую силу отмаливать! Ничего более к тем душам не прибавилось!»

Женитьба Добрыни Никитинца и неудавшаяся женитьба Алёши Поповича

в Рязани-городе свои дела делаются: сидит Добрыня со своей родной маменькой в тереме у косящатого окошечка, смотрит в чисто поле, а там красные девицы с молодцами в игры играют, песни поют, забавляются.

Говорит сыну Офимья Тимофеевна:

– Пора тебе, Добрынюшка, невесту найти.

Отвечает Никитинец:

– Я бы женился, маменька, да у нас все девушки замуж повыданы – за хорошей невестой надо ездить по дальним городам, по сёлам-деревням.

Говорит ему Офимья Тимофеевна:

– Так ты, сынок мой Добрынюшка, поездил бы по городам, по сёлам-деревням. Что толку здесь со мною сидеть, в окошко глядеть, на девиц вздыхать?

Отвечает Добрыня:

– Правда твоя! Под лежачий камень вода не течёт. Я, пожалуй, поеду, разгуляюсь, съезжу за Пучай-реку.

Поднялся Добрыня на резвые ноги, оседлал своего Каурушку. Проводила его маменька, а на прощание слово ему сказала:

– Возьми-ка с собою отцовскую саблю, возьми его шелковую плёточку. Твой покойный батюшка без сабли и без плёточки не езживал.

Добрыня матушку послушался: взял с собой саблю покойного батюшки, взял с собой его шелковую плёточку.

Как приехал Добрыня к Пучай-реке, увидел он конский след. Непростой тот след: копыто конское размером с малое озерцо – не иначе шёл здесь богатырский конь. Припустил Добрыня своего Каурушку и увидел вскоре поляницу-богатыршу. На вороном коне поляница за Пучай-рекой разгуливает, подбрасывает пятипудовую палицу.

Добрыня Никитинец достал свой разрывчатый лук, наладил на тетиву калёную стрелочку, пустил её в удалую поляницу:

– Лети, моя стрела калёная, прямо той полянице в голову!

Прилетела стрела полянице в голову, да вот только богатырша не обернётся и не почешется. Продолжает она разъезжать по полю, забавляться палицей.

Пустил Добрыня следом вторую стрелу – да всё без толку: не обернётся, не почешется поляница. Лишь на третью стрелочку она оглянулась, оглянулась да усмехнулась:

– Я-то думала, меня русские комарики покусывают, а это могучие богатыри калёные стрелы в меня пускают.

Ухватила богатырша Добрыню за жёлтые кудри, опустила его к себе в карман и везла его так трое суточек. Наконец конь её воспротивился. Говорит своей хозяйке богатырский конь:

– Молодая моя хозяйка, душенька Настасья Микулична! Ты вот всё разъезжаешь, забавляешься своей палицей, а того не ведаешь, что тяжело мне тянуть двух богатырей, когда раньше возил я одну тебя.

Опустила Настасья Микулична руку в карман, вытащила Добрыню и взялась его расспрашивать:

– Откуда ты, молодец, какого села или города? И чей ты сын – купца богатого или лапотного крестьянина? Как величать тебя по имени, по отчеству?

Отвечает Добрыня Никитинец:

– Не поведаю тебе, какого я роду. Не скажу про своего отца с матерью.

Говорит тогда ему поляница:

– Если бы знала я, что ты стар, – отрубила бы тебе голову. Если бы знала, что млад, – стал бы ты моим родным братом. А если бы знала, что ты ровен со мной годами, – пошла бы за тебя замуж.

Говорит тогда конь Настасьи Микуличны:

– Я того молодца знаю – он русский могучий богатырь по имени Добрыня, по отчеству Никитинец. Летами он с тобой наравне.

Сказала богатырю поляница:

– Бери, Добрынюшка, в супружество меня, Настасью, младшую дочь Микулы Селяниновича.

Говорил ей Добрыня:

– Поедем со мною, Настасья Микулична, к моей родимой маменьке, к пожилой вдове Офимье Тимофеевне.

Подъезжали они в Добрынин двор, отпускали своих коней в стоялую конюшенку, насыпали им в ясли белоярова пшена, заходили в белокаменные палаты. Добрыня родной матери в ноги кланялся:

– Нашёл я себе суженую, зовут её Настасья Микулична. Она младшая дочь Микулы Селяниновича. Коли благословишь нас, матушка, мы пойдём с Настасьей в Божью церковь, будем держать по золотому венцу.

Дала на то матушка благословение – пошли они в Божью церковь и держали там по золотому венцу.

А как пошёл у них свадебный пир, были на том столовании сам князь Владимир с княгиней Апраксией и все русские богатыри. Трое суток спустя все гости разъехались, оставался только Добрыня с молодой женой.

Прошло тому времени три годочка: перестала Настасья Микулична разъезжать по чисту полю, сидела молодая жена в мужьем тереме со своей свекровью Офимьей Тимофеевной.

Вот зовёт их к себе киевский князь на почестен пир. Добрыня Никитинец с Настасьей Микуличной оделись в праздничные кафтаны-платья, кланялись Офимье Тимофеевне. Приехали они в город Киев, поднялись в столовые гридни, сели за дубовый стол, ели досыта, пили допьяна, гуляли, веселились.

Пошёл третий день пиру-столованию, и говорит Владимир гостям:

– Кто бы нашёлся из вас, богатырей, съездить в неверную землю, к моему любимому тестю, черногорскому королю. Написал мне тесть письмецо: подошло к нему вражье войско, просит он богатырями помочь.

Замолчали богатыри, задумались, никто из них слова не вымолвит: старший смотрит на средненького, а средний на младшенького.

Говорит князь во второй раз – вновь никто из молодцев со скамеек не поднимается, никто ответа не держит: старший смотрит на средненького, а средний на младшенького.

Говорит князь в третий раз. Поднялся тогда с белодубовой скамьи Алёша Попович и держал такую речь:

– Кроме Добрыни, никто из нас и не бывал там. Он ведь знает, как бой держать с иноземцами.

Говорит князь Добрыне:

– Исполняй, Добрыня, моё указание – отправляйся к черногорскому королю. А коли откажешься, разгневаюсь: велю гнать тебя из своих палат, высылать из города Киева.

Встал тогда Добрыня на резвые ноги, поклонился князю с княгиней. Начал он собираться в путь-дорожку, отправляться в далёкую землю. Как прознала про то Офимья Тимофеевна, облилась она горючими слезами, принялась спрашивать своего сынка:

– Ты куда, моё чадо, собираешься? Куда, моя скатная жемчужина, торопишься? Куда, моя сладкая наливная ягода, отправляешься?

Говорит Добрыня родной матушке:

– Ничего не выспрашивай у меня, ничего у меня не выпытывай. Живой буду – вернусь к тебе, а помру – так ждать тебе тогда некого. Об одном я, матушка, печалюсь: для чего ты меня родила, несчастного? Лучше бы не появлялся я на белый свет. Лежал бы я, Добрыня, серым камушком хотя бы и у той Пучай-реки. Век по веки лежал бы тот камушек, никто бы его не шевелил и не тревожил.

Отвечает матушка:

– Я и рада бы была породить тебя счастливого: умом – в Илью Муромца, силой – в Святогора-богатыря, красотой и походочкой – в Чурилу Пленковича, хитростью – в Алёшу Поповича. Но раз не дал Бог счастья – теперь его и не будет.

Пошла Добрынина матушка к своей невестке:

– Чего сидишь, Настасья? Ничего не ведаешь? Твой супруг в далёкую землю отправляется, в богатырское платье одевается. Ты сходи к нему, простись-ка с ним.

Настасья её послушалась – подошла она к мужу с правого стремени, спросила ласково:

– Ладушка моя, лада милая! Мы с тобой в Божьей церкви стояли, держали на головах золотые венцы, из одной чары распивали, золотыми перстнями менялись, в согласии прожили три годочка. Скучно мне с тобой теперь расставаться. Ты скажи мне, мой любезный муж, приятные слова.

Говорит Добрыня:

– Ладушка моя, лада милая! Скажу тебе сущую правду: жив буду – приеду к тебе, а помру – ждать тебе меня нечего. Одно лишь запомни: если не вернусь я к тебе за три года, подожди, Настасья, ещё три. Коли не приеду я через шесть лет, посиди ещё, подожди ещё шесть полных годков. Исполнится двенадцать лет, выполни тогда вдовью заповедь: подавай за меня золотую казну в Божьи церкви и в монастыри на поминание, раздай денег бедным и сиротам. А тебе самой с тех пор будет вольная воля: хоть вдовой живи, хоть замуж поди за кого угодно – за простого ли крестьянина, за князя ли, за княжича или за русского богатыря.

Выехал Добрыня из своего двора, отправился к черногорскому королю. Начал он там воевать с вражьей силой, и прошло с тех пор три полных годика. Добрыня Никитинец не возвращается, а Настасья сидит, его дома ждёт.

В стольном городе Киеве князь Владимир своих богатырей расспрашивает:

– Кто поедет узнать, что с Добрынею?

Вызвался Алёша Попович узнать, что сделалось с Никитинцем. Отправился он в чисто поле, а как вернулся, то говорит:

– Видел я в чистом поле убитого богатыря. Опознал я по цветному платью брата своего, Добрыню Никитинца. Ты пошли теперь, князь, гонца к его родной матушке, передай ей скорбное известьице.

Отвечает князь:

– Сам Добрыню видел, сам к ней и езжай!

Как приехал Алёша с известьицем, заплакала Добрынина матушка. А Попович к Настасье отправился – говорит он ей таковы слова:

– Видел я в чистом поле убитого богатыря. Опознал я по цветному платью мужа твоего, Добрыню Никитинца. Нет более в живых Добрыни. Выходи, Настасья, за меня замуж.

Настасья Микулична отвечает:

– Мало ли кто носил цветное платье. Подожду-ка Добрынюшку я ещё три года.

Шесть годков минуло. Приезжает вновь Алёшенька: слышал-де он, что убит Добрыня в чужой земле.

Плачет Офимья Тимофеевна, а Попович вновь к её невестке отправляется, говорит он таковы слова:

– Выходи, Настасья, за меня замуж, я ведь названый брат Добрынин.

Настасья отвечает:

– Слухами земля полнится, да не все слухи верные. Подожду я Добрыню ещё шесть годков.

Вот проходят все двенадцать лет. Просит Алёша Попович самого князя Владимира быть у него сватом.

Приехал князь в Добрынин двор, входит в белокаменные палаты, говорит слугам и прислужницам:

– Доложите Офимье Тимофеевне: нет более в живых Добрыни Никитинца. Пусть отдаст она Настасью Микуличну замуж за Алёшу Поповича.

Побежали слуги докладывать Офимье Тимофеевне. Мать Добрынина выслушала и так князю отвечает:

– Если пойдёт Настасья, так пускай идёт, а не пожелает – так не отдам её.

Пошла она затем к Настасье Микуличне и говорит ей:

– Князь Владимир приехал сватом от Алёши Поповича. Ему от меня вот что сказано: если пойдёт Настасья, так пускай идёт, а не пожелает – так не отдам её.

Отвечала Настасья:

– Я ждала Добрынюшку шесть лет, исполняла женскую заповедь. Ещё через шесть исполнила вдовью заповедь: отдала казну Божьим церквям, монастырям на поминание, раздала деньги бедным и сиротам. А теперь пойду замуж за Алёшу Поповича.

Свекровь говорит:

– Твоё дело вольное.

Стали в Киеве готовиться к свадьбе.

А в то время в чистом поле спит Добрыня в белом шатре богатырским сном. Тут забил копытом о сырую землю Каурушко, растревожил своего хозяина. Рассердился Добрыня, протянул коня шелковой плёточкой:

– Что ты, волчья сыть, травяной мешок, меня тревожишь без толку, не даёшь мне вволю выспаться?

Отвечает Каурушко с укоризной:

– Больно крепко спишь ты, Добрынюшка, ничего не ведаешь. В твоей семье несчастье случилось: молодая твоя жена замуж выходит, да не за кого-нибудь, а за брата твоего названого, за Алёшу Поповича.

Вскочил тогда Добрыня на своего Каурушку, стал стегать его шелковой плёточкой. Конь Добрыни с горы на гору перескакивает, с холма на холм перемахивает, речки да озёра пропускает меж ног. Летит Каурушко в богатырский скок. Как три скока-то сделалось, въезжает Добрыня в Киев, да не на княжий двор, а в простой кабак. Разыскал в кабаке Добрыня Вавилу со скоморохами. Играет Вавило в гудочек, во звончатый переладец, а Кузьма с Демьяном ему приспосабливают.

Говорит богатырь Вавиле-скоморошине:

– Давай, Вавило, поменяемся платьями: я отдам тебе цветное, богатырское, а ты дай мне своё, с заплатками. И ещё бери мою кунью шапочку, а я возьму твой колпак.

Поменялись они с Вавилой шапками и платьями. Взял Добрыня у скоморохов яровчатые гуселышки. На княжьем дворе он коня к кольцу не привязывает, отпускает его к яслям с пшеницей белояровой, сам по каменным лесенкам поднимается, на белокаменном крыльце появляется, заходит в палаты на свадебный пир, крест там не кладёт по-писаному, поклон не ведёт по-учёному, звенит бубенцами, бренчит струнами, просит князя с княгиней:

– Дозвольте мне сыграть в гуселышки яровчатые, спеть молодым свадебную песню.

Князь говорит:

– Ты, скоморошина, громче наигрывай, славь молодых Алёшу Поповича с Настасьей Микуличной!

Заиграл Добрыня в яровчатые гуселышки, напевает он Алёшеньке Поповичу, выговаривает Настасье Микуличне.

Невеста просит князя Владимира:

– Позволь-ка мне, Владимир-князь, налить в чарку мёду да поднести её кому надобно.

Отвечает князь:

– Наливай, Настасья Микулична, и подноси, кому хочешь.

Налила Настасья в чарку сладкого мёда, поднесла её скоморошине. Принимал скоморошина чарку одной рукой, выпивал её в единый дух. Говорил он затем Владимиру:

– Позволь мне, князь, налить в чарку мёда сладкого и поднести её кому надобно.

Отвечает князь:

– Наливай и подноси, кому хочешь.

Поднёс скоморошина чарку самой Настасье Микуличне, а как выпила она из чарки мёду, прикатился к её сахарным устам золотой перстень. Надела она тот перстень себе на правую руку, а сама встала с дубовых скамеек, отодвинула дубовые столы и упала скоморошине в резвые ноги:

– Ты уж прости меня, Добрынюшка Никитинец!

Говорит ей Добрыня:

– Я прощаю тебя, Настасья Микулична, лишь потому, что не дивлюсь уму женскому. А дивлюсь я только князю Владимиру: отнял он жену у живого мужа.

Тут встал Алёша Попович и говорит таковы слова:

– Прости меня, мой названый брат, в той вине, что тебе позавидовал и решил от тебя избавиться, а сам хотел взять в замужество Настасью Микуличну!

Отвечал Добрыня:

– В той вине тебя Бог простит! Только в той не прощу тебя, что обманул ты мою родную маменьку, сказал: «Нет в живых Добрыни Никитинца».

Схватил Добрыня Алёшу за жёлтые кудри и бросил его о кирпичный пол. Выхватил из-под скоморошьего платья Никитинец половецкую саблю, хотел было он казнить Поповича, да вот только старый Бермята удержал его за руку.

Сказал Бермята Васильевич:

– Разойдитесь вы, помиритесь-ка.

Добрыня на Алёшу долго зла не держал: помирились братья. Зарёкся с тех пор Попович чужих жён обманывать. А Добрыня взял с собой молодую жену и повез её к своей родной маменьке.