Текст книги "Breakfast зимой в пять утра"

Автор книги: Илья Штемлер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Серьезные аналитики – бывший директор гастронома на Литейном, бывший заслуженный артист республики, бывший доктор наук, профессор-историк, и бывший завбазой кожгалантереи, – вникнув во все детали побега Любы, подвергли ситуацию тщательному анализу и на высоте десяти тысяч метров, на дальних подступах к столице Австрии городу Вене, решили следующее:

1) От КГБ можно ждать чего угодно.

2) Время, назначенное инспектором для визита Любы в ОВИР, совпало со временем вылета самолета.

3) Инспектор ОВИРа, не дождавшись Любы, звонит ей домой и узнает от студенческого приятеля, что Люба с детьми уже в полете.

4) Инспектор сообщает в КГБ. Те немедленно связываются со своим резидентом в Австрии.

5) Резидент приезжает в аэропорт Швайхайт.

Далее возможно все! В лучшем случае – дипломатическое урегулирование с правительством Австрии, в худшем – перестрелка, захват детей и Любы… Особенно разгорячился бывший завбазой кожгалантереи, тот самый усач, муж Розы: «От них всего можно ждать! Если эти мерзавцы могли проделать с моей Розой то, что они проделали… Будем отстреливаться, но Любу не отдадим. Вспомним героическую историю нашего народа. Вспомним Армию обороны Израиля, одну из самых мощных армий мира. Правда, у нас нет оружия. Но пусть нам послужат примером узники Варшавского гетто!»

Служащие венского аэропорта Швайхайт при виде группы людей, покидавших борт советского лайнера, были несколько озадачены. В центре живого кольца шла худенькая женщина, согбенная под тяжестью сумок и пакетов. Рядом с ней вприпрыжку шагали два мальчугана, тоже с сумками и пакетами. Впереди группы вызывающе дерзко ступал бывший доктор наук, профессор-историк, по бокам держали шаг бывший заслуженный артист республики и бывший директор гастронома на Литейном, замыкал конвой бывший завбазой кожгалантереи. Чуть поодаль торопилась Роза, ободряя мужа своим присутствием. К удивлению готового ко всему отряда, ни у трапа самолета, ни в прохладных залах венского аэропорта Швайхайт их никто не встретил, кроме горластого представителя службы эмиграции и… взвода солдат, в задачу которых входила охрана новых эмигрантов от возможных нападений арабских террористов по дороге к перевалочному пункту, замку Шенон.

Через много лет в отдел регистрации приезжих иностранцев ОВИРа вошла женщина, одетая в деловой костюм, элегантный и наверняка весьма дорогой. Темные очки в изящной оправе скрывали пол-лица, подчеркивая скульптурную форму носа и красивые узкие губы, очерченные неброской помадой. Женщина представилась менеджером крупной американской трикотажной фирмы, имеющей филиалы во многих городах мира, в том числе и в Санкт-Петербурге. Услышав имя и фамилию американки, пожилая секретарь отдела регистрации приезжих иностранцев подняла голову и, сердечно улыбаясь, поинтересовалась, не та ли это Люба Э-а, что эмигрировала из страны в 1987 году. Американка кивнула – да, та. Секретарша всплеснула руками, окончательно расплываясь в улыбке: «Если бы вы знали, Люба, сколько неприятностей свалилось на нас после вашего… отъезда. Сколько поувольняли сотрудников…» Люба пожала плечами. Получив свои документы, достала из сумки флакон дорогих духов и положила на край стола…

Такая вот история, связанная с индейкой на День благодарения.

О, Чикаго!

Поезд компании «Амтрак» длинной гремучей змеей подползал к «буйному» городу Чикаго, громыхая на стрелках многочисленных путей, раздвигая громоздкие пакгаузы, ангары непонятного назначения, минуя маневровые тепловозы, дремлющие товарные и пассажирские составы. Внезапно, справа по ходу нашего движения, квадрат окна сфотографировал внушительный контур трехпалубного корабля, покрытого снежным настом с крупными сосульками, свисавшими с корабельных надстроек. И еще одно судно, поменьше, и тоже какое-то забытое, занесенное снегом, точно «Летучий голландец». «Так там же озеро Мичиган», – вспомнил я про голубой глаз штата Иллинойс.

Со школьных лет память хранила романтические названия пяти Великих озер: Мичиган, Верхнее, Эри, Гурон и Онтарио, а название Иллинойс как-то не очень проявлялось. Тем не менее вот он – двадцать первый штат Америки и третий штат по экономическому влиянию на жизнь страны. Французские охотники-трапперы и торговцы пушниной были первыми поселенцами на этих диких землях. Но в 1700 году англичане отвоевали у Франции эту равнинную страну, с тем чтобы после Войны за независимость отдать ее молодой американской республике. С тех пор и начался бурный рост нового штата несмотря на довольно скверный климат – зимой мороз с обильными снегами, холодрыга, а летом жарко и влажно. Теперь-то, глядя в окно на февральский Иллинойс, я могу объяснить, почему в знаменитых гангстерских фильмах бандюги на улицах Чикаго кутались в теплые шубы. Непонятно только, как они в уличном снежном мареве метко решетили из пистолетов своих противников. Недаром хитрец Меир Лански, «министр финансов» знаменитого Аль Капоне, к концу жизни перебрался от студеных ветров Чикаго в Англию. Однако символом штата Иллинойс является нежный цветок – фиалка, и еще птичка – кардинал. Есть и еще один символ – дерево, белый дуб, привыкший даже к канадским холодам. Впрочем, морозы – штука, несомненно, полезная, неспроста именно в северных странах людей отличает большая продолжительность жизни и крепкая хватка. Взять хотя бы сорокового президента Америки, бывшего киноактера Рональда Рейгана, одного из самых популярных президентов страны, – он родом из Иллинойса. А что касается писателей, тут и говорить нечего. Кумир шестидесятых Эрнест Хемингуэй – иллинойсец. А как перебрался к старости в жаркую Калифорнию – покончил с собой. Или нобелевский лауреат Сол Беллоу – тоже иллинойсец. Вообще-то он по происхождению из наших, российских, – Соломон Беленький. Но так уж заведено – раз родился в Америке, то нечего размазывать по бумаге свое имя. Коротко и ясно – Сол! Или знаменитый фантаст Рей Брэдбери – и он иллинойсец. Или артист Джек Бенин, который до восьмидесяти лет смешил всю страну, великий был комик…

За окном тянется длинная замызганная кирпичная стена, огораживающая заводские корпуса с дымящейся трубой. Точь-в-точь древний Ижорский завод под Петербургом. И вдруг, словно взрыв, – чаша гигантского стадиона, сверкающего сталью и стеклом. И вновь заводские стены… Какой-то мужчина разгребает лопатой снег у подъезда дома, похожего на большую китайскую пагоду… Поезд остановился, потом вновь двинулся, но уже задним ходом. Таким манером мы въехали в туннель, который и вывел состав к платформе подземного чикагского Юнион-стейшен.

Первыми потянулись к выходу амиши. Они снимались со своих мест подобно большим черным птицам, стаей выстраивались в проходе. К ним робко примкнули обе старушки, повязав седые кудряшки кисейными платками… Я пристроился за старушками в покорном ожидании, когда проводник разрешит пассажирам покинуть вагон… Старик «Линкольн» оставался в своем кресле, благоразумно решив не томиться зря в проходе. Оставался на своем месте и тот самый свистун. В тамбуре громыхнула пневматическая дверь, и пассажиры потянулись к выходу, где с платформы им улыбался старина Эдди.

Чемоданы и баулы, всю дорогу покоившиеся в багажном отсеке, уже ждали своих хозяев на платформе…

Я протянул руку Эдди, пожал пухлую сильную ладонь и, получив свою порцию широкой черной улыбки, направился вдоль платформы, волоча за собой чемодан на колесиках.

До отправления поезда из Чикаго в Лос-Анджелес оставалось восемь часов, целая вечность. Главное – на это время избавиться от чемодана. Камеры хранения на американских вокзалах или вообще отсутствуют, или загнаны в самые глухие пределы и разыскать их довольно сложно, хотя и возможно. Запихнув чемодан в бронированную багажную ячейку, я набрал условный код и бросил в кассовую щель три квотера, радуясь тому, что они у меня оказались. Вообще-то квотер – монета в двадцать пять центов, наиболее распространенная в Америке. Там, где есть автоматы – прачечные, с прохладительными напитками, всевозможные аттракционы, автоматические турникеты в метро, словом, все, что работает вне людского догляда, – без квотеров не обойтись. На это в свое время обратил внимание один проворный молодой человек, «свежий» эмигрант из Молдавии. Сопоставив российскую монету в двадцать рублей образца 1992 года с вожделенным квотером, он не нашел различий: и вес, и размеры – все один к одному, какая удача. Однако чертовы американские автоматы как будто чуяли, кто «свой», а кто «чужой», – фокус не удался. Эмигранта засекла полиция, когда он закидывал российские монеты в щель американского автомата, а тот выплевывал монеты обратно. Бедолагу в наручниках отправили в участок, где обнаружили в карманах килограмма два российских монет…

Я записал на всякий случай номер и код багажной ячейки и в прекрасном настроении побрел по яркому, оживленному залу в поисках выхода в город. Внезапно, точно черт из бутылки, рядом со мной оказался рыжеватый парень в хиппово сдвинутом в сторону жокейском кепи с длинным козырьком. Парень напоминал чем-то того свистуна с лыжами. Вид его был напряжен, выжидателен, на что я и обратил внимание. Он вытянул кривую, в пупырышках, шею и вращал головой, словно сова, – чуть ли не полный круг. На мгновение он замер и, высоко вскидывая колени, прикрытые рваными джинсами, внезапно бросился в сторону туннеля. Тотчас в зал вбежали два полицейских. Увидев парня, полицейские устремились за ним, молча и деловито, будто уверенные в том, что тот никуда от них не денется. Публика довольно равнодушно взирала на эту погоню. «Начинается, – подумал я. – Чикаго, сэр!» – и, нащупав карман, где хранились все мои документы и деньги, вступил на эскалатор.

На середине пути, оглянувшись, увидел с высоты, как в зал из туннеля вернулся тот самый парень, в окружении уже четырех полицейских: видимо, парня поджидали в туннеле… Американские копы – ребята не промах, свое дело знают, академию закончили. «Академиков» американцы уважают, и есть за что. Рослые молодые люди в черной форме, с фуражкой-восьмиклинкой на голове, с пистолетом, рукоятка которого всегда на изготовку торчит из кобуры, с резиновой дубинкой в руках и набором наручников на поясе, как правило, всегда готовы прийти на помощь. Иногда, впрочем, по стране прокатывается волна неприязни к этим ребятам. Однажды в Нью-Йорке четверо полицейских прошили сорок одной пулей безоружного эмигранта-африканца. В полумраке они приняли африканца за опасного преступника, который находился в розыске. Африканец, не зная английского, не выполнил приказа и полез в карман – полицейские превратно истолковали это движение. Реакция была мгновенной – недаром ребята окончили академию… Честно говоря, могли бы и не торопиться – их было четверо против одного, могли как-то… без выстрелов на поражение. Так мне кажется… Подобные истории время от времени заканчиваются всенародным ропотом, отставкой полицейских начальников и строгим судом. Но не ошибается тот, кто ничего не делает, тем более на такой нервной работе. Полиция – фундамент любого государства: тоталитарного, демократического, социалистического – любого, нравится нам это или нет. А каков фундамент, таково и сооружение. Лично я предпочитаю жесткую, но справедливую в рамках закона, хорошо оплачиваемую полицию, чем разболтанную, коррумпированную, полупьяную и полунищую в своей массе ораву вооруженных людей, улыбчивых только в концертном зале на своем профессиональном празднике…

Привокзальная площадь стыла в мглистом февральском воздухе. Хотелось вернуться в теплое и яркое подземелье Юнион-стейшен. Хорошо еще не было ветра: Чикаго этим славится. Я остановился на мосту-улице, повисшей над каналом, привлеченный видом небольшой яхты пронзительно-красного цвета, что стояла у причала. Железнодорожный вокзал, выходит, размещался под этим каналом, почему-то свободным от наледи, устилающей озеро Мичиган. Впрочем, железнодорожные магистрали под водной артерией – штука обычная, скажем, для метро, но вокзал с его широко разветвленной сетью коммуникаций меня почему-то тогда озадачил, ну да бог с ним…

За каналом раскинулась площадь, даже не площадь, а, скорее, расширенная улица. Сказать, что она была немноголюдной, нельзя – она была пустынной. То ли время такое – разгар рабочего дня, то ли американцы вообще не склонны пользоваться железнодорожным транспортом. На один железнодорожный вокзал в Чикаго приходится три аэропорта, один из которых – всемирно известный аэропорт О’Хара.

Так и решив для себя загадку малолюдности улицы, я отправился поесть, благо до ближайшего кафе было рукой подать.

Толкнув стеклянную дверь, я обомлел – казалось, население трехмиллионного Чикаго целиком вместилось в это небольшое кафе. В основном здесь сидели мужчины в гладких белых сорочках, при галстуках, с накинутыми на спинки стульев пиджаками – служащие ближайших офисов пришли на ланч. Можно подумать, на улице не февральская погода, а разгар лета. Американцы удивляют своим пренебрежением к погоде. Нередко зимой на улице можно встретить синего от холода человека в шортах и майке, ведущего за рога велосипед, когда впору ходить на лыжах…

Я прикрыл дверь и направился в соседнее кафе. Но и там такая же картина. Стало быть, в ближайшей округе разместились компании средней руки, иначе б служащие столовались, не покидая здания офиса, как в Пенсионной страховой компании частных школ и университетов, чей гигантский билдинг разместился в Нью-Йорке по Ленгсингтон-авеню в доме № 485. В сей престижной конторе с годовым оборотом в двести сорок пять миллиардов долларов на двадцатом этаже работал не покладая рук мой шурин Даник Гуревич. Младший брат моей жены сызмальства не очень тяготел к систематическим знаниям по причине чрезмерного легкомыслия и безответственности. За что в свои школьные годы, в порядке воспитания, был дважды бит мною. Но все равно толку было мало: видимо, Даник знал, что и я в его годы не был образцом для подражания… Однако оказавшись в эмиграции с женой и дочерью, Даник проявил неожиданное упорство и въедливость. Прилично овладев английским, он закончил курсы компьютерщиков и, выдержав экзамен, поступил на службу в вышеупомянутую организацию, где и работает уже более пятнадцати лет, несмотря на периодические сокращения и конкурсы…

В свое время проницательный предприниматель Карнеги подметил существенный «прокол» в социальной сфере Америки: сотрудники частных школ и университетов – а их в стране огромное количество – не получают от государства пенсий по старости и болезни. И Карнеги взял на себя заботу об этих людях – организовал фонд помощи, пополняемый будущими пенсионерами в период их нормальной трудовой деятельности. Нечто вроде государства в государстве в социальной области. Теперь сотрудников частных школ и университетов не беспокоит старость – они, как и госслужащие, получают достойную пенсию. И Даник в этом благородном деле не последний человек, в чем я и убедился, посетив офис на Ленгсингтон-авеню. Даник занимал закуток в гигантском зале, разделенном на множество ячеек фанерными перегородками. В каждой ячейке сидел человек в белой крахмальной рубашке и галстуке, влюбленно уставившийся в серое око компьютера. Даник отслеживал отчисления в пенсионный фонд работников частных школ, которые трудились на ниве просвещения где-то в пятидесятом штате Америки, на Гавайских островах. За каждым из бесчисленных коллег Даника, сидевших в гигантском муравейнике на Ленгсингтон-авеню, был закреплен свой участок на карте страны.

Но когда наступал священный час ланча, муравейник замирал – сотрудники отправлялись на первый этаж билдинга, в «столовую». При этом каждый из них имел право пригласить на ланч одного человека со стороны – знакомого, приятеля, друга, бойфренда, «герлфрендшу», папу или маму. Не бесплатно! Но приглашенный, как и сам сотрудник, оплачивал свой роскошный обед со скидкой – оплачивалась чистая стоимость продуктов по оптовой цене, а все остальное – за счет компании. В прекрасных интерьерах огромных ресторанных залов нет ни суеты, ни очереди. Все продумано до мелочей, до цветных салфеток, до десятка сортов приправ, специй, зелени, фруктов, соков, мороженого, пирожных… Единственное «неудобство» – едок должен поставить свою посуду самолично на ленту транспортера, которая ползет в мойку под тихую мелодию блюза. Впрочем, возможно, мелодии и не было, возможно, она мне почудилась, а виной тому – блаженное состояние сытости. Такие вот впечатления…

Наверняка и в Чикаго есть много подобных компаний. Но наряду с ними существуют «акулы капитализма» и помельче; сотрудники этих мелких контор заняли все столики кафе… кроме одного, и я, с живостью ящерицы, кинулся к этому столику, на ходу стягивая плащ. Тут же появилась официантка – юная, коротко стриженная брюнетка с раскосыми глазами: то ли кореянка, то ли японка, то ли китаянка. Эмигранты из Юго-Восточной Азии затопили Америку, проявляя необыкновенное усердие во всех направлениях – и в торговле, и в сфере услуг, и в медицине, и, особенно, в искусстве; музыканты из Азии заметно теснят старушку Европу…

Заказанную еду я получил мгновенно и, не желая терять время, тут же расплатился, попутно спросив официантку, нет ли поблизости какой-нибудь чикагской достопримечательности, интересной для приезжего человека. Девушка пожала плечами и смутилась – вопрос почему-то поверг ее в растерянность.

– Через дорогу, сэр, стоят туристические автобусы! – наконец нашлась официантка. – Очень удобно. А если вам хочется посетить музей, то недалеко отсюда находится знаменитый Музей искусств, он известен во всем мире, – и, все более и более воодушевляясь, она добавила: – Но я бы вам посоветовала посетить музей при моем университете. Он, конечно, меньше, чем городской Музей искусств, но вы не пожалеете, сэр, уверяю вас. Я там часто бываю, когда у меня нет лекций и не надо идти на работу…

Должен заметить, что университетские музеи давно меня покорили. С тех пор еще, как много лет назад я впервые попал в знаменитый городок Принстон, штат Нью-Джерси, где аккуратные домики и коттеджи чередовались с пестрыми бутиками и недорогими развеселыми кафе.

Я искал дом, в котором когда-то жил Альберт Эйнштейн, или, на худой конец, хотя бы его могилу. К этому поиску меня склонил известный петербургский литератор, пишущий о жизни ученого люда: «Попадешь в Принстон, посети могилу Эйнштейна, положи от меня цветок». И я искал, пока не узнал, что могилы Эйнштейна не существует, – его тело сожгли, а прах, согласно завещанию, развеяли над океаном. Но поиск этот привел меня в Принстонский университет – маленькую страну, утопающую в зарослях азалии, этих деревьев-кустов с нежными голубыми и фиолетовыми цветами, обрамленными узкими длинными листочками. Вперемежку с ними густели кусты магнолий с розовыми в темную полоску цветами. Лепестки нарциссов желтели среди белых и красных тюльпанов. Изящные строения в готическом стиле – это кампусы, где живут студенты; у каждого подъезда пасутся стада велосипедов. Сумрачные на вид строения из тяжелого рытого известняка, с башенками, похожими на средневековые сторожевые посты, размещали в себе служебные помещения, лекционные залы и лаборатории. Жилища профессоров не отличить от студенческих кампусов, в которых – на каждого или одна на двоих – отдельная квартирка с удобствами. Пример демократического университетского братства, столь характерного для Запада… В центре этой маленькой страны разместился музей – просторное здание с колоннадой. Вход в него охраняет скульптура Пикассо: на белом стержне-основании аллегорическое изображение Знания и Света – огромные бетонные уши, в центре которых нечто вроде глазных яблок. За двойной стеклянной дверью музея меня встретила бронзовая скульптура лучника, охраняющего богатства, собранные за многие годы благодаря пожертвованиям выпускников университета своей альма-матер. Особенно щедро жертвовали какие-то Роза и Генри Перельманы, вероятно, весьма состоятельные люди. Стены университетского музея украшали такие картины, как «Дилижанс» Ван-Гога, «Молодая женщина» Эдуарда Манэ, «Гора Сан-Виттория» Поля Сезанна, «Полотер» Тулуз-Лотрека… Кстати, даже в нашем Эрмитаже, кажется, нет своего Тулуз-Лотрека, которого еще царь Николай Второй обличил как глашатая порнографии… Был в музее и Лукас Кранах, живший в XVI веке, с картиной «Венера и Амур», был Иероним Босх, современник Кранаха, с картиной «Христос и Пилат». И Рубенс, чья картина «Смерть Адониса» была подарена музею корпорацией Карнеги. Картина хранится под стеклом, на столе красного дерева, а вепрь, терзающий поверженного Адониса, профилем похож на моего бывшего приятеля Г., большого мерзавца и сукина сына… Был тут и Василий Кандинский с картиной «Прогулка», был и Сутин – «Портрет женщины», был и Александр Архипенко… кого только не собрал под свои светлые своды университетский музей! Был тут даже наш Репин – его картина «Голгофа», подарок мецената Кристиана Аалла: темно-багровый тревожный пейзаж с двумя крестами; третий крест, поверженный, был окружен собаками, пожирающими труп казненного… А чего стоит уникальное собрание икон из Византии! Или подлинные мумии из Египта! Или скульптуры времен Римской империи! Или деревянные, прекрасно сохранившиеся идолы американо-индейской культуры… Долго я бродил по музею, благодарил судьбу за провидение, пославшее меня на поиск могилы Эйнштейна. Кстати, не менее великолепен музей при Стенфордском университете в Калифорнии. И в Бостоне, в Гарвардском университете. И, думаю, при каждом знаменитом университете, чьи воспитанники чтят стены своей альма-матер, – такова традиция… Вот какие воспоминания пробудила во мне студентка-официантка из чикагского кафе.

Диспетчер туристического агентства смотрела на меня несколько виновато – конечно, она выделит мне гида, если заплатить за индивидуальный тур по городу, а иначе придется подождать, когда соберется хотя бы небольшая группа. Ждать я не хотел, а оплатить индивидуальный тур мне было не по карману. Задачу решил водитель туристического автобуса – чернокожий, с короткими курчавыми и густыми, точно войлочный шлем, волосами. Он предложил покатать меня одного – его смена кончилась, ему все равно сколько человек возить, ему платят за «ходку». Я согласился и внес в кассу восемь долларов за поездку без гида…

Автобус небольшой, вроде российского работяги «пазика», но с прозрачной крышей и длинными витринными окнами, а по бортам обвешан рекламными щитами, словно карнавальный экипаж. Реклама оповещала, что Чикаго – город, который всегда работает, несмотря на ветры: улыбчивая красавица, надув щечки, шлет вихрь на двух молодцов в рабочих касках… Перехватив мой взгляд, водитель произнес: «Все это глупости. Самый тихий город в мире, – а на мой вопрос о гангстерах ответил: – Самый отпетый гангстер Чикаго – это я, драйвер Билл», – и он ткнул пальцем в собственную грудь.

Я влез в «бас» и расположился за спиной веселого Билла.

– Название города, сэр, произошло от индейского слова «Шикагоа». – Билл выруливал со стоянки, глядя в зеркало заднего вида. – Что это значит – никто не знает, даже я. Этот прекрасный город существует с тысяча восемьсот тридцать третьего года, а после пожара тысяча восемьсот семьдесят первого года отстроен практически заново таким, каким вы его увидите. Здесь крепко поработал знаменитый архитектор Луис Салливен. Этот парень ввел в архитектуру силуэт делового высотного билдинга, они теперь расползлись по всей Америке….

– О’кей, Билл, – прервал я драйвера. – «Шикагоа» на языке племени иллинойс означает «переправа», я вычитал в справочнике. – Мне захотелось осадить водителя, сам не знаю почему. Однако, почувствовав его досаду, я поспешил подластиться: – Вы и родились в Чикаго?

– Да. Я родился в Чикаго, – принял мое извинение Билл. – Но моего деда привезли в Америку с Островов Зеленого Мыса.

– Ха! – воскликнул я. – И ваш род оттуда?

– Вы были на островах, сэр? – Билл обернулся, чтобы лучше меня разглядеть.

– Нет-нет, – поспешил я вернуть драйвера в рабочее положение. – Одна моя знакомая родилась на Островах Зеленого Мыса. Она обещала мне прислать листья муилы. Говорят, помогает от болезней.

– О! – взвыл Билл и хлопнул ручищами по рулю. – Друг моего земляка – мой земляк! А это здание городского муниципалитета, сэр. Оно построено архитектором….

Билл не торопясь ехал в правом ряду, верный привычке водителя туристического автобуса. Я вертел головой, следуя его указаниям.

– А в этих местах раньше размещались знаменитые чикагские бойни. Кстати, мой дед и отец работали здесь. Как-то к ним в цех заявились шестеро парней с канистрами бензина. Объяснив, что хозяин цеха им перестал платить налог, парни приказали рабочим покинуть помещение. Затем облили цех бензином и подожгли. Цех горел весь день, это было в тысяча девятьсот тридцать пятом году, задолго до моего рождения. Самое удивительное, сэр, – мой дед нашел тех людей и осмелился пожаловаться, что остался из-за них без работы. И что вы думаете? Вскоре ему подыскали работу на другой бойне. Ему и отцу… Такие вот были гангстеры в те времена… Взгляните вверх, сэр, в потолок. Мы проезжаем мимо стоэтажного Джон Хэнкок-Центра. Понимаю, после Эмпайра вас не удивишь, но у меня в запасе есть для вас еще стодевятиэтажный Сирс, а он на семь этажей обставил ваш Эмпайр…

Город, подобно добродушному, щедрому и тщеславному хозяину, выплескивал в чистые окна автобуса все новые и новые богатства. По числу небоскребов Чикаго немногим уступает Нью-Йорку. Здесь даже есть два небоскреба, подобных знаменитым нью-йоркским «близнецам», – два билдинга «Кукурузные початки», высоченные, круглые от основания, действительно похожие на кукурузные початки с их ячейками-зернами.

Но меня поразили не эти устремленные к серому низкому небу длиннющие пальцы-дома, меня поразил контраст между тем, что я ожидал увидеть, памятуя старые фильмы, действие в которых развивалось в Чикаго, и тем, что я видел реально. Город дышал мощью, какую внушает стоящая на стапелях многотонная космическая ракета, если подобное сравнение может иметь место. За всеми этими красавцами-билдингами стояли машиностроительные, сталелитейные и химические корпорации Америки, электронная и нефтеперерабатывающая промышленность. О чем и вещали солидные вывески на фронтонах, а также веселый шофер Билл. Я вертел головой, чтобы успеть все примечать взглядом… Чаша стадиона – стекло и бетон: кажется, я видел ее из окна вагона. Музей естествознания Филда. Морской аквариум Шедда, с акулами и прочей экзотикой. Картинная галерея, еще картинная галерея. Умопомрачительные витрины магазинов с живыми манекенами и сверкающими лаком автомобилями из самых разных стран мира…

Черт бы побрал шофера Билла, он слишком гнал свой катафалк. Тем не менее нас то и дело обгоняли попутные машины, и по взглядам их водителей я догадывался, что они думают о Билле…

– В этом месте я обычно останавливаюсь, – проговорил Билл. – Здесь гид рассказывает, как копы арестовали маньяка, который изнасиловал и убил дюжину проституток.

В этом месте маньяк клюнул на женщину-полицейского – она работала под проститутку.

Я прилежно осмотрел запорошенный снегом сквер, в центре которого высилась скульптурная группа со всадником на коне.

– Извините, Билл, я знаю – в Америке этот вопрос задавать не принято, но я приехал из России… Сколько вы получаете за свою работу?

– Около сорока тысяч долларов в год, мистер. Не так много, если учесть, что у меня двое детей, за учебу которых в колледже приходится выкладывать кругленькую сумму. Еще у меня дом, а в доме безработная жена… Но мне хватает, я доволен… Сейчас парни из нашего профсоюза хотят поднять нам зарплату, ведь жизнь подорожала. Посмотрим, что у них получится… А вы приехали из России? Мечтаю побывать в России. Там, говорят, много сейчас нашего брата, чернокожих… Пожалуй, съезжу как-нибудь, с женой. Я уже был во Франции и Германии. Еще я был в Швеции, там мне понравилось. Там настоящий социализм, я думаю… Между прочим, именно у нас, в Чикаго, прошла самая первая демонстрация рабочих. Знаете, нет? Первого мая тысяча восемьсот восемьдесят шестого года. Люди требовали восьмичасовой рабочий день… Так что шведы нам обязаны, – неожиданно заключил Билл и вскричал: – Господи, мистер, чуть не проехал… Там вот, видите, за поворотом… Знаменитый Чикагский университет. Целый город, я вам доложу. Вообще в Чикаго около шестидесяти институтов…

Я вглядывался в заснеженную ограду университета, угадывая за ней кровли учебных корпусов, лабораторий, студенческих кампусов… А в памяти всплыло название другого чикагского университета – «Норд-Вест», при котором числилась «Коллог скул оф бизнес». В этой школе бизнеса одно время читал лекции по экономике профессор, доктор экономических наук Владимир Квинт…