Текст книги "В Сибирь с любовью (СИ)"
Автор книги: Илона Якимова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)
16
Ну, дела! Ночь была…
Сначала они с Костей съели плов под травяной чай. После половины дня на морозе есть хотелось нестерпимо. И Таня поставила Даше Арсалановой второй плюсик в карму – и за то, что Колю увела вовремя, и за плов. Потом перешли на треп и коньяк. Коньяк у Акимова оказался самаркандский, и не коньяк то был, а чистое живое золото. Падал в глотку сгустком света, расширяясь и клубясь по мере продвижения по пищеводу, и до желудка доходил уже сгустком тепла. Первый раз пила такое диво. И пах виноградом, и солнцем, и несказанной красы и прозрачности Востоком. Слезы джинна, а не коньяк. И у Татьяны он хорошо шел под шоколадку, хотя собутыльник и уверял, что это читерство и пошлость – так портить напиток вкусовым сочетанием. Столетов не наврал, Костик впрямь трепался и шутил – и шутил славно, не чета терентьевским дачам. У иных мужчин есть редкий талант – соблюдать границу близости, на которой тепло не переходит в липкость, вот и Акимов был из таких. И есть большая удача – когда с мужчиной интересно еще и говорить, а не только слушать его, смотреть на него, восхищаться им, далее по списку. Всё это Татьяна по жизненному опыту умела и исполняла при случае исправно, но вот засада, с Акимовым хотелось не исполнять, а расслабиться. Как с живым, удивилась своему этому ощущению, как с настоящим. А не как обычно. Господи, да что ж такое творится с нею!
А оно творилось, творилось, творилось…
От коньяка стало жарко, Акимов стянул с себя через голову водолазку, остался в футболке, повел плечами, потягиваясь. Ростом не сильно выше Тани, был он хорошо сложен, плотно, компактно, так, что хотелось ладонью ощутить ту несомненную плотность, прикоснуться к добротности творения. И не оставляла ее назойливая глупая мысль, сдобренная алкоголем и трепом: а не наврал ли Столетов и об остальных умениях дружбана, помимо шуточек? Ладно, решила, оттаяв на коньяке, ежели подкатит – проверим. Тем более, что Геныч с супругой так вовремя свинтили домой. Ох, и проест Саша плешь своему мужу дорогой…
– Сашка нормальная, – сказал, считав ее раздумья, – но за подругу переживает очень. А подруга… ну, ты видела… не из сообразительных. Но теперь вряд ли полезет к Лине, когда Леха ее так отшил на глазах у всех.
– Ну, не скажи. Есть особо одаренные особы, которых и такое не остановит. Причем, не потому бы, чтоб она обратно Столетова теперь захотела – ну, я бы не захотела после такого – а чисто чтоб подгадить обоим. А Лине нервничать нельзя.
– А, вот что Столетник больно радостный ходит последнее время, я что-то подобное и подозревал.
– Так, только не трепаться.
– Тань, могила!
– Слушай, ты давно его знаешь?
– Года три-четыре. А что?
– Да любопытно просто… что это он так часто баб меняет, если яхонтовый такой.
– А… ну, так сама его и спроси прямо, – ухмыльнулся. – А тебе это за каким интересом знать надо?
– Линке с одним мужиком уже очень в жизни не повезло, не хочу, чтоб второй такой же завелся.
– И что, ты ее силком из-под него выдергивать станешь, даже если?
– Гм. Ну, не буду, верно.
– Ну, так и оставь всё, как есть, сами разберутся. Как по мне, Столетов нормальный, но я за ним замужем не был – а у женщин, известно, другой спрос. А как ты думаешь, я тебя подпаиваю, чтоб про Столетова с тобой разговаривать?
– А зачем еще?
– На тебя посмотреть. Чтоб ты спокойно посидела. Ты ж… шебутная, носишься, встреваешь везде, чужие дела решаешь. Заканчивай, Тань, пора собой заниматься.
– И как ты это предлагаешь? Собой?
– Да как пойдет, – улыбается. – Я, конечно, не такой красивый, как Столетов…
– Ты лучше, – приглядевшись, сказала совершенно искренне. – Он, как по мне, чересчур смазливый… даже не будь муж подруги. Я красавчиков не усваиваю вообще.
– Это почему, интересно?
– Опыт есть. Муж был красавчик, – и верно, как ей показалось, считав взгляд. – Ну, что ты на меня так смотришь? Да, в нашей паре я была умная, он – красивый.
– Так ты красивая…
С искренним недоумением от ее слов. И уточнил:
– С такими ногами, Тань, ты можешь себе позволить быть сколь угодно… умной. Если захочешь, конечно. Кофе, коньяк, потанцуем? Как ты танцевала у них на свадьбе… я такого не видел никогда!
– Там я со злости. Надо было как-то переключиться.
– Я б тебя с удовольствием разозлил еще разок, чисто чтоб посмотреть…
Коньяк был впрямь хорош, но становилось тепло и лениво от него:
– Танцевать я сейчас не… И коньяка хватит уже. Просто посидим.
Просто сидели рядом уже, не напротив, как прежде. И Костя беззастенчиво пялился в упор этим темным своим взглядом, бархатным и вязким одновременно, и жгло, когда прикасался коленом или плечом, отставив чашку чая на стол. Поняла вдруг, что очень давно не была с мужчиной вот так – и рядом, и по-человечески, и чтоб самой не продаваться, и чтоб заранее деловито не выспрашивать ТТХ табельного оружия. Неприятненько всплыло скептическое соображение, что и тут, при всех его бархатных взглядах, улыбках, интонациях, при годном торсе легко может она напороться на сущее недоразумение, расстегнув ширинку… Или на обычное «вошел-вышел» за минуту, чего ни в малой степени не хотелось. Лучше никак, лучше просто посидели-потрепались, чем опять разочароваться. И она почти расстроилась было заранее, но тут он отвлек от размышлений:
– Тань, а Тань…
– Что?
– А если я тебя поцелую, ты отбиваться будешь? Если что, лучше в челюсть, чем в глаз.
– А это смотря как поцелуешь… Почему в челюсть?
– Так мне за руль послезавтра. Лучше ж с двумя глазами.
– Логично. Ну, ты попробуй, а там как пойдёт.
Долго упрашивать попробовать не пришлось. Прильнул, прижал, и дело пошло – целоваться и впрямь умел:
– А если так…
Дальнейший разговор шел с паузами, в которые Акимов внедрял воздействие – и внимательно отслеживал его результат.
– Или так… И вот так тоже могу…
– Можешь отлично, Костя, но еще никто меня так долго не раздевал.
– Скажи честно, просто еще никому не приходилось извлекать тебя из лыжных штанов. Какое эротичное термобелье, ммм… Слушай, а как у тебя с этим у самой?
– С чем?
– Ну, чтобы на ручки взяли. Есть такой запрос у населения твоей головы?
– Семьдесят.
– Что семьдесят?
– Килограммов, Костя. У меня мозг тяжелый и кость широкая. И население в голове.
– И что? Я в зале больше твоего веса поднимаю…
И поднял. А потом не только поднял, но и уложил. И, когда добралась снять с него брюки, несколько нервно расстегнула ширинку, проверила… Костя в моменте, как ни был процессом увлечен, аж всхрюкнул и заржал, взглянув на ее лицо:
– Что⁈ Что ты там такое нашла неведомое?
Кажется, ее в краску кинуло. Это её-то! Кинуло от какой-то честности происходящего, от настоящести мужчины рядом, от того, что ведет себя, как впервые дорвавшаяся – в свои несгораемые бронированные сорок пять.
– Ничего!
– Не гожусь? – уточнил с весельем в глазах.
– Полный порядок у тебя с табельным оружием, товарищ майор. Прямо очень полный… порядок!
Что сказать, Столетов нигде не наврал, рекомендуя приятеля. Ржали вдвоем всю дорогу, было с ним легко и весело, азартно и увлекательно. Авиация начинается, заканчивается дисциплина. Целовал и там, где взрослая уже, и делал это высокопрофессионально, что уж. Оружием не только владел, но умел пользоваться, аж всплыло в голове столетовское «с оружием они не хуже меня обращаются», хотя и сказал истребитель не про то – но в точку как. И в ту самую точку на практике Костя и попадал, про которую все слышали, но никто не знает, где она расположена… буквально, в десяточку. Скучный, правильный? Только не в горизонтали. Нет, конечно, оно было правильно, безусловно правильно с точки зрения ее удовольствия, но вовсе не скучно. На такое скучно она согласилась бы и на подольше, дайте два. Сколько там у нее времени до вылета? Пара дней? Надо использовать с толком.
С мужчиной в постели должно быть тепло. И не потому, что оба – под одеялом. Если кровь не разогревается, не бежит быстрей, если всё остается на уровне голых телодвижений, то зачем оно? Ни кайфа, ни расслабления. Расслабься, сказал, отключи голову. Таня запротестовала было, мол, она и так расслабилась, но только смеялся в ответ:
– Да брось. Сейчас поймешь, про что я, рыжая…
И она поняла, причем, два раза подряд.
С мужчиной должно быть тепло…
С этим тепло. Удивительное дело, как с ним тепло.
17
Баню Мерген все-таки протопил напару со Столетовым, заглянул в домик позвать отстающих к столу. Отстающие приплелись нога за ногу, плюхнулись рядышком на диван. Весь дом умопомрачительно пах разогретым пловом и жареным позами, взятыми навынос, вываленными в кастрюлю, укутанную махровым полотенцем. Полотенце с приходом отстающих отправилось прочь, а позы – по тарелкам. И это было божественно, потому что после Акимова Тане есть хотелось зверски, как в последний раз.
– Татьяна? – спросила Лина с пониманием, едва ее довольную морду увидав.
Спросила, понятно, не при всех, а когда отошли в кухню чай заваривать, чашками тот стол обносить.
– Что Татьяна? Ну да, завалил, пока вы отвлеклись. Или я его – не поняла пока. Но, в целом, без разницы.
– Понятно.
– А что, парень славен пикапом?
– Да вроде нет. Лешка, напротив, посмеивался, что Костенька очень уж явно поплыл, давно, мол, такого не видел.
– И как давно? Что вообще про него знаешь?
– Да ничего почти. Толковый, в дивизии на хорошем счету, командование хвалит.
– Говоришь уже солидно так, как типичная госпожа маеорша…
– Могу короче. Разведен, сорок лет.
– Ой, маленький какой!
– Ну да, ты-то у нас Баба Яга пожилая, искушенная. Съешь – и не заметишь.
– Сразу не съем, может быть… Хотя попробую. Всего-то съесть не успею, времени маловато.
И от мысли, как она будет пробовать на вкус Костю Акимова, на лицо ее вернулось крайне, крайне довольное выражение. А тот, поймав взгляд Татьяны Павловны, подмигнул от стола и ляпнул ей в тарелку еще парочку поз.
– Что, решила все-таки портить нам кровь на постоянной основе?
Когда человек голый, его легче спросить о разном. Таня и раньше это знала, но вот сейчас ощутила на себе. Жаль, а так всё хорошо начиналось… Столетов уже вынул Лину из парилки, в пару сидели они в Дашей вдвоем. И та была расположена спрашивать. Но Таня и сразу подумала про нее, что не дура, просто прикидывается, потому что ей так удобней, а теперь догадка в очередной раз подтвердилась. Ну да, компашка мелкая, все про всех всё знают и понимают. Да еще тут, в тесноте-то, два домика на двор – что скроешь?
– Что сразу на постоянной? – отвечала уклончиво. – Как пойдет.
Но Даша со своим обычным прямодушием барана продолжила:
– Костя хороший. Но имей в виду, жена его бывшая – сучка.
– Типа как у Столетова?
– Что у Столетова? А, бывшие. Ну, у него они одинаковые обычно, как по ГОСТу выбирал. А твоя подруга совсем из другой категории, что странно… Да и я всего трех видела.
– Жен⁈
– Теток его. Жену одну, и она того же типа, как все тетки.
– Аскаридного?
Даша всхохотнула:
– Ну, ты язва… Да. Глистоподобного. И остальные такие же длинные, типа милые, условно интересные. Некоторые даже со следами интеллекта на лице. Ну, окромя последней, с ней что-то не задалось.
– Да уж, видела… ее интеллект.
– Художница, что с нее взять… Нет, у Акимова просто сучка молоденькая. Видеться с сыном не дает.
– Почему не дает?
– А из вредности бабской, как по мне. Она ему сцены устраивала без конца, просто чтоб побегал за ней, то купил, сюда свозил, поревновал… Ну, и заигралась, надоело ему однажды очень сильно. Когда со службы вернулся, а ее с пиджаком застал.
– Рыжая? – спросила с пониманием Таня.
– Ага. Но не как ты, а крашеная. Но для него рыжая – это больше про характер, чем про цвет.
– Где он взял-то такое счастье, сам вроде не дурак…
– Все они не дураки, и кому от этого легче? Думают в этом деле нижним мозгом, всякую дичь в постель тащат… Пацаны, что тут сделать.
Таня чудом придержала язык спросить про Мергена – так ли его в этом плане расценивает жена, как прочих.
– Слепят из говна и палок идеал себе и… имеют его, – мрачно заключила Даша, глядя в одну точку, и Тане совсем расхотелось спрашивать про Мергена.
– Мы, можно подумать, в этом от них чем отличаемся.
– Ничем, твоя правда, – Даша встряхнулась и завершила. – А вот Костя не из говна и палок, Костя хороший, и ты его нам не обижай, неважно, временно или постоянно.
В пустом доме стояла тишина, непривычная городскому слуху – снаружи только скрип снега, если пройдет кто, издалека, лай собак, которых всполошил случайный прохожий. И где-то в ночи дышали горы, с укором молчал дацан, в котором всерьез планировала Таня отказаться от мужиков. Но что-то пошло не так… И всё было в этом мире, за полземли от забытого напрочь Красногвардейска, чужим, новым, незнакомым. И вещи лежали кучей, не поймешь в темноте, чьи где, поверх бомберской куртки непристойно развалились лыжные штаны и эротичное розовенькое термобелье – поутру разбегутся, как их хозяева. То, что было сексом на одну ночь, упорно начинало напоминать что-то совсем от него отличное. Из приоткрытого в январь окна холодно и остро пахло зимой. Поежилась, пожаловалась:
– А дома у меня простыночка есть электрическая, ложишься – а уже в постели тепло…
– То есть, я для тебя недостаточно горяч… Засчитано, – усмехнулся, лицом окунувшись в гриву ее, разложенную на подушке.
– Да не об этом я…
– Иди ко мне, согрею без простыни.
Обнимает так, что даже ее очень опытная голова кругом идет. Уговаривала себя, что это эффект длительного целибата, перемежаемого дурным сексом, да не тут-то было. Не билось что-то в глубине души. Билось сердце. Тепло, тепло, еще теплее, вот… горячо! Как в детской игре, всякий раз увлекательной. Игра в прятки сердца. И что, если найдет?
– Я всё думаю, как будет, когда ты уедешь…
– Ну, будет как-нибудь, – отвечала, пристроясь головой летчику на плечо. – Не хочешь, чтоб уезжала?
– Нет.
– Это потому, что ты меня не знаешь совсем. А то бы радовался… Да и завтра еще день целый. Успеем надоесть друг другу.
– Ой, вряд ли. Дальше – больше. Я очень хочу, чтобы ты осталась.
Надо было как-то сбить его с этой романтики в интонации, от которой у бравой Тани Медоед все нутро переворачивало до больного. Потому что нельзя такой интонации допускать, если с человеком остаться не планируешь. А она не планировала. А вот он уже там, и что теперь делать?
– Ты почему развелся, Костя? Сына ведь любишь…
– Что за манера – в постели о бывших спрашивать. И при чем тут сын? Сын – отдельно. А Катя была… красивая. Но нечестная, – помолчал. – А ты?
– Оба раза? Первого мужа я очень сильно любила. А он меня – нет. А второго… я очень сильно любила. А он меня – тоже нет. Совпадение? Нет, не думаю.
– А ты что?
– А я любить перестала.
Всё понял. Ничего не сказал, только обнял крепче. И тут спросил то, что боялась услышать, потому что оно требовало ответа:
– А со мной осталась бы? Даже не любя?
Ох, как говорить не хотелось! Зачем только он затеял… Лучше бы просто секс! А еще говорят, что это женщины не умеют молчать в постели.
– А с тобой я и остаюсь, Костя, на целый завтрашний день.
Помолчал, потом черту подвел:
– Не так уж мало, ты права. Спать давай, завтра еще в горы сходим. Лучше выспаться.
Но прежде, чем спать, еще пару раз устали друг об друга, потому что зачем же зря время терять из того, одного на жизнь остающегося дня.
18
Бак пробит, хвост горит, и машина летит
На честном слове и на одном крыле…
Парня в горы тяни – рискни. Вот Акимов и рискнул, только вместо парня привлек к тому мероприятию Таню Медоед. И штаны ее лыжные, и ушанку мембранную на чебурашке, и термобелье тоже. Столетов Элину согласился только на водопад прогулять, Мерген поднял брови и в виде универсального ответа на всё пошел топить баню, мол, им пригодится по возвращении. А Даша сказала, что пусть сами лезут куда хотят, мало на ее голову было одной пары влюбленных идиотов, так теперь вторая поблизости завелась, видать, этот вирус воздушно-капельным путем передается.
– Почему влюбленных-то? – возмутилась Татьяна.
Давненько ее так не оскорбляли.
– Потому что он же на Пик Любви тебя влечет, – судя по рылу Столетова, пик любви было у него выражение идиоматическое. – Чуйства проверить, ленточку повязать…
– Акимов! – рыкнула Таня, повернувшись к кавалеру. – Это правда? Какой еще Пик Любви⁈
– Какой-какой… который на Тункинских гольцах, другого тут нет. Да ты не парься, Тань, мы все равно не дойдем до верха чуйства проверить по такой погоде. Оттеплило-то не слишком… Погуляем просто, пошли! Там тропа нормальная для читеров есть, посмотришь на долину сверху…
В общем, заманил, буквально, подвесив перед носом на веревочке воображаемый хушуур. Потому что когда она последний раз была на пике в горах? Последний раз – никогда. Сердобольная Даша, глядючи на Таню на сей раз почти сочувственно, набодяжила им два термоса чая на дорогу – и пошли. Шли и шли, понемногу возносясь в горы, упираясь в небо, с опорой взором на стволы лиственниц. Очень красиво и очень холодно, думала Таня, которая – после вчерашнего ночного разговорчика – этой прогулки чуть побаивалась. Как бы не испортил кавалер прекрасно сложившегося «здесь и сейчас» какой-то новой, неуместной романтикой. Потому что где Таня Медоед – и где романтика? Но Акимова, слава всем богам, заклинило. Или очень крепко понял то, о чем она промолчала – Таня предпочитала не вдумываться. Неудобных вопросов больше не задает – и молодец. Потому что и не хотелось ей на те вопросы отвечать, и не знала она по совести, что ответить. Так и сказать, что ли: Костя, я не хочу оставаться с тобой, потому что ты очень похож на человека, а я мужчин давно за людей не считаю? Ну, можно, но он от одной рыжей крашеной сучки огреб уже, зачем проходиться ему по ссадинам свежей солью? Негуманно. Татьяна мало имела оснований уважать мужчин – прямо сказать, вовсе их не имела – но и бессмысленно причинять боль не любила. Не было в ней ощущения себя как бича божьего, богини хаоса, всё такое… Пусть каждый цветок колосится по своим законам, а она как-нибудь так устроит существование, что в нем не будет ни мужчин, ни разочарований в них же. Лучше быть одной, чем вместе с кем попало, и Лина тоже так говорит. Наверное, как обычно, цитирует какого-нибудь шибко известного покойника, неудачника в личной жизни.
– Хлебни, – под нос ей протянули термос, от того термоса валил на холоде пар. – Нам еще обратно спускаться, и лучше, если ты живая дойдешь.
– Ты ж на тренировке мой вес поднимаешь?
– Поднимаю. Но, Тань, тут рядом, прости, нет кровати, куда тот твой вес сразу уронить. Поэтому пей.
Обжигала горло брусника с чабрецом и курильским чаем, но слезы на глаза наворачивались не только от боли. Что она пропускает, отказываясь? А согласиться боялась. Оглянулась на перила тропы, облепленные выцветшими ленточками:
– Где здесь что повязывают?
– А не надо подвязывать, если… не хочешь, – смотрел очень с пониманием. – А то еще сбудется, а зачем тебе? Просто подыши да и пошли вниз. Красиво тут. И свободно. Я просто показать хотел.
И впрямь, показал. Красота и свобода. Подарил на два дня и две ночи, думала Таня, я это сохраню на память, как ту самую коричневую бусину со смешным названием – дзи. Главное, не испортить всё бессмысленным ожиданием большего. И ему не подать бесполезной надежды. Он-то явно заслуживает лучшего, просто не понимает пока.
Мир, особенно засыпанный снегом, сейчас казался плоским, как ладонь Господа. Впрочем, ни в какого Господа Таня особо не верила, был бы он – мама бы осталась жива. А так есть что есть, просто поверхность земли, заваленная снегом так, что местами на разобрать границ дороги. Всю-то ее, дорогу в Аршан, Таня проспала, поэтому теперь заинтересованно рассматривала обратную – ну, когда это позволял снег. И рука ее лежала на колене у Кости, смотревшего тоже на ту дорогу – просто подержаться напоследок, ощутить, безо всякого намерения и намека.
Дорогой они больше молчали. И молчать – не только зубоскалить и ржать – было с ним спокойно и приятно. Иногда только указывал, куда смотреть на красивое, да говорил, что проезжали, но в основном молчал и рулил, не отвлекался. Но всем собой ее не отпускал, она это прямо чуяла кожей, безо всяких слов… И что тут сделаешь? Ехали к Столетовым – посидеть до ее выезда в аэропорт, джип Мергена с остальными шел впереди, а Костя спросил только, когда самолет, сказал – проводит. И ни слова больше, никакой попытки уговоров, никаких сожалений, кремень-мужик, очень она его за то уважала. Так и надо идти, не страшась пути, и далее по тексту. Было же что-то хорошее? Вот на этом и остановимся. Главное – уметь вовремя остановиться.
За Култуком повалил снег, красная подсветка Арсалановского джипа смутно светила сквозь белесую мглу, в которую тут же укуталась трасса. Обе машины шли медленно, водители предусмотрительно не гнали, миновали мост над железкой, вползли на трассу. До Иркутска оставалось меньше трети пути. И близ поворота на Андриановскую снег стал гуще некуда, а Таня снова провалилась в дремоту – развезло в теплой кабине, в сумерки, в метель… Мир тихонько качал ее, и уплывал, уплывал куда-то в белесое, сизое, серое, сиреневое, синее…
Она потому и не поняла, что и когда произошло, но очнулась, как бывает в таком дорожном сне, мгновенным ударом сердца – будто толкнул кто – от ужаса. Старый джип Акимова вильнул и пошел юзом, а Костя выкручивал руль, стараясь уйти от встречки. И то, как вертелся джип, и что делал водитель оцепеневшая Таня видела очень остро – и почему-то медленно-медленно. И то, как пронеслись мимо фары встречной, и то, как их развернуло на свою полосу, и то, как проломили они заграждение на полосе – и тут она поняла, что машина летит…
Как мама – успела подумать она – и закрыла глаза. Это было трусливо, но ничего поделать с собой не могла. Видеть свою смерть до самого крайнего предела, до последнего мгновения не хотелось.
– Тань, прости…
Кажется, он что-то такое успел сказать. Она слышала, но это не точно. И, правда ведь, как спокойно он это говорит. И какой он сейчас спокойный! Мозг во тьме страха отмечал механически какие-то глупости. У нее-то просто от ужаса сил нет орать, а у него⁈ Потом белая мгла за лобовым стеклом обрела жесткие контуры, а машина нырнула носом, пошла в оборот.
Потом был удар и мрак.
