Текст книги "В Сибирь с любовью (СИ)"

Автор книги: Илона Якимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

12

Те пять минут, в которые Столетов уже слился, а противень с шарлоткой еще нельзя было вытащить из духовки, продолжались вечность. Но когда кончились, Татьяна быстренько выметала пирог по тарелкам, облачилась в уличное и шмыгнула на двор, в начинающийся снегопад. Сперва ужасно расстроилась, обозрев местность и не найдя героя, однако, сделав аккуратный круг по центру поселка, вдруг усекла знакомую широкоплечую фигуру. И тут уже порадовалась, что майор Столетов – мужчина немалых размеров, не та иголка, которая в стоге сена теряется безвозвратно. Шел он неторопливо, но прицельно – мимо источников, вдоль реки, но не к горам. А даже если и к горам – что бы его понесло туда в снегопад? Таня трусила следом на пристойном расстоянии и придумывала тысячу отмазок, которые понадобятся, ежели вдруг муж подруги обернется. Но пронесло – шел спокойненько, ни о чем не подозревал, взор ему затылок не жег. Мужчины все же очень твердокостные существа, пялиться на них имеет смысл только с фасада, сзади никогда ничего не поймут… Так и шли, и шли. Штирлиц был плотненько под колпаком у Мюллера и не подозревал об этом.

Дорогой гражданка Медоед успела задуматься, а так ли необходимо затеянное ею расследование, может, ну его нафиг? А главное, что она будет делать с его результатами? Положим, молодожен себе и напозволял себе чего-то недозволенного. Так и что она? В клювике эту новость беременной подруге понесет? По-честному – ведь нет? Потому что здоровье Элины и ее будущий ребенок сильно важней любого козлячества ее супруга. Супруги приходят и уходят, а дети и подруги остаются, и…

Додумать она не успела, потому что объект слежения остановился. Остановилась и она тоже, и стала нервно озираться, поспешно выбирая себе элемент прикрытия, тщась немедленно слиться с местностью. Ежели отступить вот к этому дому, заваленному снегом буквально по верхние края окон, да притереться за дровником, за забраться на тот самый дровник, возле которого, притулясь к нему, торчал ствол старой кривой лиственницы – то очень даже можно жить и наблюдать! И обзор отсюда шикарный, прямо сказать, как с галерки Мариинского театра. И гражданка Медоед, войдя во вкус жизни, азартно влезла по стволу лиственницы на поленницу за дровник, там присела и затаилась.

А Столетов стоял себе возле небольшого отельчика – такой же деревянный дом, что и у них, но большей вместимости – и посматривал то на дверь, то на окно второго этажа, то в телефон. Спокойно стоял, виноватым себя явно не чувствовал, скотина, воровато не оглядывался. Но и на лицо ни счастливым, ни вдохновенным не выглядел – так, обычный, даже скучающий покерфейс. Время шло. Столетов стоял. Медоед сидела на дровнике, примерзая к лиственничному стволу. И вот когда уже им обоим – и Столетову, и Тане – явно надоело ждать, дверь того барака с оригинальным названием «Аршан» вдруг отворилась, и к Столетову оттуда выпорхнула – какая неожиданность! – девка. Девка была ничего такая, эффектная. Возможно, она бы Тане даже понравилась, не войди тут же Медоед в боевой режим «порвать всех на лоскуты». Но, прежде, чем рвать молодожена на лоскуты, надо было взять его с поличным, а то потом пойди докажи, «тебе все показалось, ты поняла все не так»… плавали, знаем! Ладно, бдим, тепленьким возьмем.

Чтоб бдеть получше, Таня слегка свесилась с края поленницы, уповая на то, что бдить придется недолго. Скорей бы он уже изменял, что ли, а то так и простыть недолго.

Так вот. Девка была совершенно другого стандарта, нежели Лина, и хорошо так моложе – ну, или на расстоянии показалось. Но типаж совершенно другой: высокая, тощая, длинноногая, манифестно длинноволосая. С такими рядом в метро в час пик ездить решительно невозможно – со всех сторон окружают тебя их взвихрившиеся патлы, налипающие тебе на одежду, на лицо, на глаза и губы. Лина женственная, но эта, пожалуй, ухоженная. Из тех, кто, не являясь красивой, могут ею казаться услугами макияжа, стилиста, косметолога… И где он такую фрю подцепил, интересно? Точно не на вечеринке в военчасти. И чего еще, интересно, мы не знаем про бравого летчика? Смотрела Таня, смотрела и понемногу начинала внутренне подкипать. А девка, вылетев из двери, порхнула, сучка в ботах, прямо к чужому мужу и уже почти отцу. Потянулась, привстала на цыпочки, клюнула его в щечку… О, как! А сокол что? А сокол как бы ненарочно двинул рылом на сторону, и только потому поцелуй пришелся в него вполне невинно. И даму никак на себе не придержал. Как всё интересно складывается-то! Догадаться, кто это, труда не составило – наверняка прежняя любовь. Что молодожен нашел себе какую-то пассию спецом в Аршане, привезя сюда и жену, Таня не верила: не та у Столетова душевная комплекция, да и не мальчик уже – козлить так бодро. Но это что за явление и нахрена оно снова на Лининого летчика вешается? Ладно, сову мы разъясним. А что он? А он стоял, руки в карманы, с кривой ухмылочкой на лице, одновременно сочувствующей и раздраженной, кивал изредка, пожимал плечами. А больше стоял, как под душем, под льющейся на него тирадой, и нимало она его не трогала. А та и улыбалась ему, и извивалась тельцем… аскарида такая! Но чем больше его визави подпрыгивала, изливая душу и жестикулируя, тем ограниченней становились реакции товарища Столетова. Выждал, пока дама закончит излияния, что-то коротко спросил – жаль, что слышимость на дровнике была вовсе не как на галерке Мариинки! – дама смешалась – что-то коротко и резко ответил – и не было уже никакого сочувствия у него на челе – развернулся, не прощаясь, и зашагал прочь.

А та – длинноволосая, патлы вьются по ветру, ножки тоненькие, иксиком, прям от ушей – так и осталась стоять, глядя ему вслед. Картина маслом…

И так бодро двинул обратно майор Столетов, явно нигде не собираясь задерживаться, что Таня поняла: хана, такими темпами он ее на дровнике быстро срисует, пора отступать, шухариться, валить в подполье. И, подумав так, Таня естественным образом шагнула назад, чтоб спуститься с небес на землю – и нога ее ушла в пустоту. Понимая, что воплем привлечет к себе совершенно сейчас ненужное внимание жертвы, агент Медоед молча и героически обрушилась с дровника в сугроб и издала злобное шипение уже только из глубин того самого сугроба. Да и то, пошипела в половину мощности, чисто чтоб душу отвести.

И тут сзади и раздалось внезапно:

– Медоед, ты там что делаешь, позволь спросить?

И вовсе, заметим, не тем голосом, услышать который она опасалась. Да и не преодолел бы Столетов так быстро разделявшее их расстояние, и не зашел бы с тыла. Это ж надо было знать, куда идти. И кто же тогда, интересно, ее спалил?

13

Выпростав голову, выплюнув снег, обернулась. Руки в карманы, сзади нее и позади дровника стоял исключительно во всех случаях спокойный бомбер майор Акимов, надежный, как сосновая табуретка, и даже лучше. И совершенно непонятно, сколько времени он тут уже находился, что именно видел, и что успел понять. Ну да, подсматривать за подсматривающим – отдельное развлечение.

– Дружка твоего выслеживаю, не поверишь, – отозвалась, окончательно вылезая из сугроба, отряхиваясь с отвращением. – Ыыы, за шиворот завалилась белая гадость!

– Ну и как? Много наследила? Есть результат?

– Нет… а жаль. Прикинь, не мудак!

– А должен быть?

– Ну, красивый мужик – мудак по определению.

Вместо ответа он вдруг засунул руку к ней за шиворот и принялся там безо всякой деликатности шуровать. Вырвалась, отскочила:

– Ты что⁈

– Шишка, – протягивал к ней на ладони что-то продолговатое, коричневое, топорщащееся чешуйками. – На! Трофей…

– И что мне с ней делать?

– Не знаю. На память сохрани об удачной охоте, о Багира! – и ржет.

Но ржал так беззлобно и весело, что и шишку взяла у него из рук, и сама засмеялась.

Акимов только головой покачал:

– Тань, жжешь напалмом… Замерзла? Пошли, отогреемся где-нибудь. Да понял я, понял, что ты Столетнику на глаза попадаться не планируешь…

Известными Акимову обиняками и огородами собрались пробраться в другую часть Аршана, но не тут-то было. Только форсировали главную улицу – сзади раздался топоток и потом запыхавшееся:

– Костя, привет.

Синхронно обернулись… Мда. Стояла перед ними та самая, патлатая, длинноногая – бывшая пассия Столетова. И смотрела на Акимова большими телячьими глазками, и ресничками нарощенными помавала, на Таню не глядя, видимо, принципиально:

– Костя, а Костя… А ты можешь Столетова вызвать на минутку, мне очень надо?

Лицо у бомбера Акимова сделалось очень сложное. И бегущей строкой на нем в глазах шло нечто не вполне цензурное, но не доходило до рта.

– Может, – ответила за Акимова Татьяна, мгновеньем переглянувшись с ним, – но не будет. Так, Костя?

А тот кивнул ей, не глянув даже на говорившую.

Говорившая вызверилась на Таню:

– А ты кто такая ему указывать⁈

– А я смерть твоя, если вовремя отсюда не свалишь… смерть от зеленого поноса и алопеции. Еще целлюлит насылаю адресно – на жопу целиком и на рожу точечно. Вай, везде бугристая будешь!

Дрыщеватая дико взглянула и отступила на шаг:

– Акимов, это кто вообще⁈ Что у вас тут происходит?

– Это, Ната, гражданка Медоед, подруга жены Лехи Столетова, особа не то чтобы полностью безопасная для мирного населения. Навык ковровой бомбардировки у нее покруче, чем у меня. Причем, у меня-то боезапас ядерный, а у нее – фекальный… Ты извини за прямой вопрос, тебе никто не сказал, хоть та же Саша, что приехать сюда было не лучшим решением?

– А что, у вас Аршан весь купленный? Хотела – и приехала.

– Ну-ну, – Костик только плечами пожал, – дело твое, а я сказал. Пошли, Тань, тут умом делу не поможешь.

Слились с главной улицы – а ну как курица эта и дальше за ними увяжется – шли нога за ногу, потому что Акимов не мерз, а Таня согрелась от злости. Нет, какова! Впрямую достать не удалось, так через приятеля зацепить и еще разок мозг довынести мужику! Не то чтобы Татьяна сильно жалела мужиков ан масс или полагала, что вынос мозга им неполезен даже профилактически, но это какое-то из ряда вон выходящее гуано, а не женщина. Вблизи, кстати, Таня поняла, что молодость дамы сильно преувеличила. Не сильно свежа та была, хоть и ухоженна. Наконец, на ход ноги размышления ее более-менее притормозились, мысль оформилась, и она тронула Акимова за рукав дубленочки:

– Я, это… говорить ей не буду. И ты не говори.

Не переспросил, понял, о чем речь.

– Мне-то зачем? Их дела, сами решат. Она Леху на ноги подняла, фактически, он бы в той ситуации скис один. Не, Лина хорошая, зачем ее огорчать.

– Правда считаешь, что хорошая, или придуриваешься? – посмотрела придирчиво.

– Правда считаю. Я, что, нормальную от… не очень не отличу?

– А ты, я смотрю, бабу его бывшую недолюбливал?

– Да мне-то что ее… долюбливать. Баба – и баба, я ее видел-то пару раз, подружка какая-то Генычевой жены. Леха ее для секса завел, особо с ней нигде не светился. Ему нравилась – и ладно. Но сейчас-то зачем она лезет?

– Нипаверишь… Потому что каждая женщина, и не очень умная тоже, жаждет быть принятой близко к сердцу, взятой на ручки. Да, даже если сказал, что всё кончено, но было же, было, а? И любовная любовь именно у нее настоящей к Столетову была, а не вот это вот, что приезжая с прицепом понавезла… Ну, как-то так это работает.

– Стоп, – Акимов даже остановился, глянул просветленно, – а то, что мужик уже не хочет, не роляет?

– Вот ващще нет, отвечаю. Если хорошенько подергать за ниточки, да подсуетиться, да жена не стена, можно и подвинуть… Короче, огромен и широк тут простор для самообмана. Ни одна тетка по доброй воле не признает, что ее кинули, потрахавшись с ней, а женившись на другой.

– Ну, почему кинули-то⁈ Он же замуж ее не звал… наверное.

– Вот. Ты ж не знаешь. Да, может, и не звал. Но она намечтала. Поэтому в ее понимании – кинул. И, чует мое сердце, на достигнутом эта фря нипочем не остановится. Если не мужика заиметь, так жене его настроение испортить рискнет.

Костя только головой покачал и вздохнул. Думал он о женщинах ан масс сейчас явно что-то нелестное.

14

К дому они шли очень неторопливо. А, может, и вообще не к дому – Таня этих дворов не узнавала, да и торопиться обратно никому из них резона не было. Нашли киоск с кофе на вынос, Костя взял к нему пакет с хушуурами, пили, обжигаясь, черный до дегтярности кофе, выйдя на Кынгыргу, глядя, как прыгает по серым камням серый бурный поток, грызли маленькие, упруго пахнущие фритюром и бараниной райского вкуса пирожки. Хорошо-то как, думала Татьяна, притворяться ни перед кем не надо, ничего такого из себя не изображать, ничьим стандартам не соответствовать. Последний-то раз она с мужчиной еду вкушала в элитном ресторане – с тем, который кабаньей колбасой и мартини асти потом отдаривался бескорыстно. А с Акимовым поедание хушууров над Кынгыргой зашло куда органичнее в организм, потому что не мужчина он, в смысле, не подцепленный на сайте самец, а… И чуть не подавилась куском пирожка, когда дошло до нее, что Акимов-то мужчина и есть, а не просто «свидетель безобразия», как окрестила его при знакомстве и потому примерно за мебель воспринимала. И даже поглядела на него совсем другими глазами…

Мужчина ее вмиг замерший на нем взор расценил однозначно:

– Ты что, Тань? Постучать?

По мозгам бы мне постучать, мрачно подумала Таня, глядя в темные лукавые глаза напротив, что ж я делаю-то, коли завлечь напрямую не хочу? А и не напрямую – куда он мне? Потому что очень по-человечески смотрел на нее Костя, а не тем взглядом, что сайтовые проходимцы обычно, оценивающие к покупке: что вот тут сантиметров в бюсте недодали, и тут морщина на жопе лишняя. А человеческого Таня давно уже – после развода – старалась избегать и прямо побаивалась. Но долго эту мысль думать не смогла, потому что с лиственницы к ним пришла белка, возмущенная тем, что люди жрут без нее, и Косте пришлось, поцокав, улещивать серую бестию полудюжиной кедровых орешков.

В этом закуте Аршана попалось какое-то нездоровое количество сувенирниц: тут тебе и монгольское серебро, и мощной термоустойчивости носки из шерсти яка. Пока рылась в развалах сокровищ, так ничего и не приглядев себе, но купив варежки Кольке, Акимов отошел куда-то, вернулся, окликнул… Протянул что-то на ладони – она сначала подумала, что опять шишку где-то мелкую раздобыл и троллит, потом пригляделась, что не шишка, а бусина на шнурке, коричневая, с переливами в темный янтарь, травленая белыми какими-то рисунками. Ее и протягивал.

– Это что?

– Подарок. Новый год ведь, и всё такое…

– Спасибо, а подробней? – но в руки взяла, рассматривала белые черточки и глазки, складывающиеся в геометрический узор.

– Бусина дзи. Их много всяких есть, вот эта конкретная называется «девять глаз». Что-то вроде талисмана для тех, кто верит. Буддисты говорят, вообще от всего помогает. И с ней, мол, во всём везёт.

– Вот прям от всего? И во всём?

– Ага. По мне, так она просто красивая. А, вот еще: от несчастных случаев хороша. То есть, на деревья, на дровники теперь… можешь лазить куда угодно, я за тебя спокоен.

Стоит, руки в карманы, ухмыляется, искра играет в темном глазу. Смеясь, сама шагнула к нему, мазнула губами по щеке, губы обожгла щетиной, сказала почти безо всякого подтекста, просто по-дружески:

– Спасибо, Костя, ты классный!

– Ну, а раз классный, двинулись, – под руку ее подхватил, – пошли, красивое покажу. В дацане бывала когда-нибудь? Пошли, посмотрим.

Дацан Бодхихарма более чем соответствовал собой местности, где был расположен – насквозь проеденный ветром с гор, совершенно не пафосный. Вообще, думала Татьяна, вот в таких местах отдельно понятно, как религия растет из почвы, на которой зародилась и процвела. Ветер, снег, серые стволы лиственниц, серые камни, серая река, слепяще-синее небо, темно-зеленый, вползающий в гору лес… Здесь могут быть либо вот эти контуры крыш, эти ступы, сами напоминающие какие-то природные образования, не рукотворные стены, либо летящие по ветру ленточки коновязей, пирамидки сложенных окатышей из реки. Ничего, ничего лишнего ни в коем случае. Добавлять не надо. Питерский дацан от этого отличался как небо и земля, и оттуда, из глубины сибирских руд, совершенно точно именно питерский виделся помпезным раскрашенным муляжом. В питерский Таня заходила очень давно, шесть лет назад, с самым больным своим увлечением, которое было очень похоже на любовь для нее, а для него оказалось удобным сексом – и только. Воспоминание было из тех, которое не хотела бы она извлекать на поверхность, но с изумлением, оглянувшись на Костю, ощутила, что теней вокруг больше нет, а есть только он – с этими темными глазами, ленивой ухмылочкой.

– А делать-то тут что? – спросила.

– Ничего, если не буддистка. Можно вон по кругу обойти, денег у ступы оставить, попросить мудрой мысли какой, барабаны повертеть… А можно просто посмотреть на всё это и дальше пойти.

В общем, они так и сделали. Проходя по двору, Таня прокручивала барабан за барабаном, рука сквозь перчатку леденела на металле, а она всё думала о том, что мудрую мысль уже получила от случайного знакомого: надо посмотреть на всё и пойти дальше. И не оставляло ее ощущение, что она, и правда, в жизни своей зависла на бесконечном повторе бессмыслицы, не дающей не опыта, ни пользы, ни удовольствия. Суета сует и томление духа сайты эти ваши, еще же дома об этом думала, пора завязывать с мужиками. За редким, очень редким исключением не идешь дальше первого свидания, а со второго сбегаешь, чтобы помыться всей целиком, даже если и секса не было – просто от взглядов отмыть себя, от чужого запаха, слов сальных, прикосновений хозяйских. Казалось бы, не девочка ни разу, и знает, зачем на это идет, но контакта раз за разом нет как нет, а перетерпеть не получается. Татьяна была уже настолько взрослая, что честная. Продаваться ей было не стыдно, и она готова была честно обеспечивать условия сделки, но толкового покупателя на нее не было – повымерли Васи, раскулачили Мокия Парменыча, так только, приказчики захудалой скобяной лавки попадались, у кого требований к женщине сильно больше, чем умения те требования обеспечивать и вознаграждать, даже если – в особенности когда – речь только о постели. Да Карандышевы… Карандышевы – мерзость отдельная. Ну, и на кой это всё? Паузу, паузу надо в сайтах и мужиках.

– Медоед, у тебя такое лицо, словно ты вышла на тропу войны… – прозвучало сзади с усмешкой.

Обернулась:

– Честно? Да не, я с нее как раз сошла, Костя, вот прямо сейчас. Надоело.

– Мудрая мысль детектед?

– Да, вполне.

– Ну, всё, можно выходить, – и улыбнулся, и насыпал мелочи в пожертвования возле ступы. – Не знаю, как ты, я уже греться хочу. Пошли глянем, что там тетки нам на обед сварганили, Дашка плов обещала.

15

Теперь уже они бодро трусили по морозцу к дому, подначивая друг друга по очереди на ерунде и оскальзываясь на льду. Но до хлеба, то есть, плова, выдали еще и зрелищ, как выяснилось. Таня предвкушала баню, которую собирались к вечеру завести Мерген и Геныч, и всё вокруг казалось дивным, и даже их собственная компания, которую, с променада возвращавшуюся, разглядели издалека: Арсалановы, Коля, Столетовы и Люсовы тож, всей толпой, тусили возле кафе на главной улице, препираясь, кто куда хочет дальше идти и зачем. Но только лишь та компания, заметив, двинулась навстречу к ним, а Акимов собрался выяснить, не сожрали ли они весь обещанный Дашей плов, как Таню не обмануло чутье. Вот просто взяло – и не обмануло.

Столетов фланировал под руку с Линой, когда знакомая Тане длинная патлатая фигурочка выдвинулась на них из-за угла. Вот как в плохом кино, ёлки-палки! И видишь, а сделать ничего не можешь. Медоед аж сама на руке у Акимова повисла и дыхание затаила. А Столетов шел себе и шел, в упор подлетающую ядерную голубку не видя, и мирно трепался с женой – как всегда, с усмешечкой этой своей обаятельной, с головой, к Лине склоненной, к ней одной полный внимания. Богически прекрасный мужик! И ведь умелым маневром он как бы между делом приятельницу свою бы и обогнул. Но та, чтоб точно не обрулил, шагнула паре навстречу, чуть не под ноги истребителю, глядя, по обыкновению, только на мужчину, не на обоих:

– Привет!

Остановился, покерфейсом сыграл:

– Привет.

Вот сучка. Она ж сейчас что угодно Лине ляпнуть может, и правду, и неправду, неважно, а если ту заклинит опять? Лину запросто может заклинить. Нет, Таня не верила, что тут каким-то жареным пахнет, но наврать-то от злобы что угодно можно… И верно, та с издевкой глянула на Элину, пока еще не понимавшую ничего:

– Познакомишь?

– Тебе это точно надо? – и Таня прямо увидела, как нехорошим огоньком блеснули глаза Столетова. – Ну ок. Эля, моя любовь и жена. Ната, мои полгода хорошего секса до встречи с Элей.

Я бы провалилась на месте, думала Таня, глядя, как дрыщеватая обтекает, я бы провалилась на месте, а лучше всего урыла бы его в асфальт заживо. Но асфальта тут нет, и в этой тощей мощи не хватит в асфальт урывать, эта разве что визжать маточкой и способна, но сейчас только воздух верхним ртом хватает, не дышится ей, болезной. Кабы не лезла она к подругиному мужу, впору было б и пожалеть. Больновато приложил, прямо скажем.

Замерли все. Вот буквально все.

– Коля, – выходя из паузы, внезапно изрек немногословный Мерген. – Пошли, что покажу…

– Пошли-пошли, – поддержала его жена, и втроем с Колей Арсалановы тут же и слились с линии боевых действий куда-то в сторону гор.

Гена Люсов тем временем взял за плечи Сашу, сверкавшую глазами на Столетова и не имевшую к употреблению цензурных слов, развернул ее в сторону дома и придал ускорение всей своей квадратной персоной. И пару раз останавливал от того, чтоб вернуться. Алексей Столетов выдержал небольшую, но эффектную паузу, кивнул бывшей и аккуратно обогнул ее, прикрыв на всякий случай собой жену. И двинулся к месту постоянного базирования. А за ними рысцой поспешила и Таня, приволакивая за собой Акимова.

Когда Таня доскакала по сугробам до домика, Элины уже внизу не было, поднялась к себе, а герой дня, разоблачась от уличного, стоял в кухне у стола, наливая себе вторую стопку. Жахнул без закуски, пустым взглядом уставясь в окно, сыграл желваками. Только приглядевшись, можно было понять, что зол как черт. Но вспышка эта в нем мелькнула и погасла. Уравновешенный!

– Столетов…

Зыркнул на нее, отозвался хмуро:

– Ну?

– Я всё ждала, когда из тебя мудак полезет.

– Дождалась, да?

– Ващще! Ты крут! Надо ж таким говнищем быть, «полгода хорошего секса» прямо в лицо…

– Не, ну, а чо она? Так непонятно, что всё закончено? Один раз объяснил в марте, что не так, один раз летом…

И отметила про себя: промолчал ведь, что виделись и здесь.

– Недообъяснил, похоже.

Но чело у сокола было страдающее, скучное, как будто лимона без текилы куснул:

– Погоди, – сказал, – мне от Элины прилетит еще за то, что не был достаточно корректен с бывшей. Ну, вот почему у вас так всё сложно, у теток…

– Ничего, – великодушно возгласила Татьяна, – зато я существо жестокосердное, от меня не прилетит, одобряю и поддерживаю.

– Мир, Медоед?

– Так я с тобой и не ссорилась, – ощерилась хищнецки. – Мир, Столетов.

Акимов, тем временем, уши грея на их беседу, в миску хозяйственно плова отгреб и в полотенчико завернул, собираясь тащить добычу в логово. И Таню, проходя мимо, к дверям подтолкнул:

– Медоед, пойдем выпьем…

– Вот умеешь ты завлечь.

– А то. Я ж вижу, что если коньяку в тебя не влить, по поселку будут куски женских трупов раскиданы.

И прибавил вполголоса:

– Охолони. Она скандала хотела, а Столетов и скандал… где сядешь, там слезешь, да и себе дороже. Не терпит он бабских скандалов, скользкий, как сволочь. Пошли, пошли, им явно без нас поговорить надо.

И на двор-то и утянул. Таня, впрочем, не сопротивлялась.

Почва после землетрясения и почва над поверхностью вулкана. Когда вошли в домик, где обитал Костя вместе с Люсовыми, застали Сашу впихивающей кипу вещей – своих и Геныча – в рюкзак, и так она воззрилась на Таню – дыру бы прожгла, но в ее адрес промолчала. Зато шипела вполголоса про третье лицо мужского рода такое, что сразу становилось понятно: видела в том лице исключительно рыло. Сам Геннадий возвышался над бурей, аки скала, и то, что изрек он, когда вошли Таня с Акимовым, вообще никак не вязалось с картинкой, которую они наблюдали:

– Мы, того… поедем, Кость, у Саши… гхм… голова болит.

И Ген Геныч кривовато улыбнулся, от чего Саша взвилась и махнула косой. Была бы то коса нормальная, не из волос – живых бы не осталось, чисто женщина-смерть. Ничего, оно подходяще, ей сейчас как раз подружкины ментальные кости и руины ее надежд вывозить из Аршана и хоронить. Злорадства у Тани не было на всю эту Санта-Барбару, скорей, досада и раздражение. Вот зачем это устраивать-то было? Ничего, перемелется. А про себя вздохнула с облегчением, что обратно поедет с Акимовым без Люсовых, потому что вдруг ей в обратный путь спать не захочется и тогда разговаривать придется? Напрягала в Тане социофоба Саша, что уж. А нет человека – нет проблемы. Жалела она разве о том, что никуда нельзя сплавить Сашу без Геныча, его б она охотно оставила для компании, Геныч клёвый.

Плацдарм Люсовы оставили молниеносно, шок и трепет унесли с собой. Ну да, наверное, думала Таня, доведись такое до нее – и она бы метнулась вывозить подругу домой. С другой стороны, скажи мне, кто твой друг… Лина потому и Лина, что сейчас на месте той Наты, а не наоборот.