Текст книги "Жизнь и смерть как личный опыт. Реанимация. Исповедь человека, победившего приговор врачей"

Автор книги: Игорь Зудов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Первые шаги

Однако хотелось большего. Хотелось ходить, благо что и рекомендация имелась. Но не тут-то было. Прежде чем сделать первые шаги, следовало научиться сидеть. «Да что же здесь трудного?» – подумал я, опуская ноги с кровати. И тут же почувствовал, как потолок и стены закружились в невеселом хороводе. Если бы не вовремя подставленная рука медсестры, я рухнул бы с постели на пол. И еще большой вопрос – удалось бы мне отделаться только разбитым носом.

В течение двух дней меня приучали сохранять равновесие в сидячем положении, чтобы подготовить тело к обычной ходьбе.

Трудно поверить, что за две с небольшим недели можно так утратить привычные навыки, чтобы пришлось заново учиться есть, сидеть и, наконец, ходить.

Тем не менее первые шаги дались намного труднее, чем младенцу. Хотя бы потому, что удержать в вертикальном положении более высокое тело сложнее. Ноги как будто приклеивались к полу, и оторвать их стоило неимоверных усилий. Уже на третьем шаге я упал на постель как подкошенный. Пот лил с меня градом, сил не хватило даже на то, чтобы забросить ноги на кровать.

Мое состояние ошеломило меня. Ведь казалось, что я довольно легко поднимался на локтях, когда делали перевязку, и самостоятельно переворачивался со спины на бок, когда меняли белье. Не ощущал при этих процедурах особого упадка сил. Но чтобы не суметь сделать трех шагов – такого я не ожидал. Естественно, после этого наступил очередной приступ депрессии, свидетелем которого стал дежуривший в тот вечер заведующий отделением реанимации.

Увидев мое унылое лицо и узнав причину плохого настроения, он рассказал, что мои жена и сын совершили невозможное, мобилизовав на борьбу за мое выздоровление лучших врачей города. Многие из них настолько поразились необычному набору моих «хворей», что уже по собственной инициативе приняли участие в дальнейшем лечении.

Он впервые рассказал, что на протяжении восьми дней они давали сводки о болезни, где шансы на выживание оценивались намного ниже, чем на неблагоприятный исход. Мой случай, по его мнению, – одна из тех редких удач, которая необъяснима с точки зрения современной медицины. Раньше такое считалась бы просто чудом.

Он позавидовал мне, еще распластанному после трех первых шагов, что у меня есть такой сын, и дал понять, что хотел бы с ним познакомиться.

Он стыдил меня, но от его упреков настроение почему-то поднималось. Мои качели снова пошли вверх.

Освобождение от оков

Пожалуй, самым ценным результатом беседы стало принятое заведующим – конечно, после тщательного осмотра (благо времени в течение ночного дежурства у него было достаточно) – решение о возможности освобождения меня от всех датчиков непрерывного наблюдения за пульсом и давлением. Накануне в связи со стабилизацией температуры тела снизили чудовищную дозу вводимых через капельницы лекарств. И я превратился в обычного больного, ждущего... нет, не выписки, а перевода в хирургическое отделение, где намечалось «долатать» меня, устранив последствия трахеотомии.

Ко мне вернулась возможность повернуться на правый бок, если захочу – на левый. Согнуть ноги в коленях – пожалуйста. Приподнять туловище – тоже можно, не боясь сорвать датчики, манжету для измерения давления, катетеры для капельниц на руках и ногах. Неизъяснимое блаженство – размять окостеневшее за 18 дней тело, когда круглые сутки приходилось лежать на спине.

Даже физиотерапевт, направленная ко мне для проведения лечебной физкультуры, не смогла придумать практически ни одного упражнения, пока меня опутывала густая сеть проводов и подводок для капельниц. Ей тоже пришлось ждать моего «освобождения».

Все было бы прекрасно, если бы не продолжающаяся изоляция от родственников и друзей.

Несмотря на то что мне стало намного лучше, что у меня сложились замечательные отношения с большинством медсестер и наконец-то установилось полное взаимопонимание с лечащим врачом, что я мог, хотя и с помощью специальной трубки, произносить отдельные фразы, ни разу за пять долгих дней моей относительной свободы мне не удалось ни позвонить домой, ни поговорить с родными, когда в отделение звонили они. Это была настоящая моральная пытка. Никакими мольбами и просьбами не удавалось добиться разрешения пообщаться с близкими хотя бы по телефону.

Я придумывал всякие фантастические поводы, чтобы мне разрешили позвонить домой. Однажды написал целое послание, как мне хочется винограда и как мне будет плохо, если я не получу его. В другой раз я убеждал медицинский персонал, что дома у меня есть чудодейственное лекарство для повышения иммунитета и что оно жизненно необходимо мне. Все было напрасно.

Ни на одну просьбу я не получил положительного ответа. А ведь я вроде имел статус «блатника». Но при этом – никаких привилегий. Да и врач, присвоившая мне этот титул при первой встрече, прекрасно понимала, что в отделении реанимации он не имеет никакого смысла.

В это же время из-за эпидемии гриппа еще более ужесточили доступ в реанимацию, в том числе и для сотрудников больницы. Не говоря уже о посторонних. Не помогали никакие деньги – «лавочка» временно закрылась.

Испытание «ничегонеделаньем» оказалось нелегкой страницей в моей истории болезни. Недаром говорят, что «безделье – мучительное бремя». Читать нельзя, говорить трудно, вставать не положено, ходить два раза в день по три-пять шагов под наблюдением медсестры – в какой тюрьме, а их сейчас показывают много, вы видели такой режим?

Оставалось только смотреть по сторонам и слушать. Слушать то, от чего хотелось лезть на стенку. Как я уже говорил, в реанимацию привозят и пьяных с легкими травмами, а то и просто свалившихся на улице алкоголиков.

Поскольку травмы получают наиболее агрессивные из них, то столь же буйно они ведут себя и в больнице. Их приходится буквально связывать по рукам и ногам, чтобы они не разнесли дорогое медицинское оборудование. На них вынуждены отвлекаться медсестры, поскольку пьяницам и наркоманам, находящимся под действием «зелья», необходимо ставить капельницы, выводить из одурманенного состояния. Делается все быстро и профессионально, но даже за те минуты, потраченные на таких, с позволения сказать, пациентов, можно пропустить момент, когда настоящему больному, особенно в первые часы после операции, станет плохо.

Так, например, случилось в нашей палате с одним из прооперированных по случаю черепно-мозговой травмы, когда он забился в конвульсиях после выхода из наркоза. На этот раз все обошлось, и помощь была оказана вовремя.

Воспитанный улицей

В один из этих длинных дней моим соседом оказался юный беспризорник, которому на вид было лет 13–14. Поначалу он все время просил есть и к каждому блюду выпрашивал хлеба. Когда же немного подкормился, поведал о своей трагической судьбе.

Этот паренек, похожий на голодного волчонка, буквально кусался, когда медсестра пыталась сделать ему укол или поставить капельницу. Озлобленный, он готов был зубами, руками и ногами защищать свою свободу от любого посягательства на нее. Со звериной ловкостью выпутывался он из узлов, когда его привязывали к кровати. Меня поражало, как мгновенно преображался он из ласкового «теленка», пока его кормили, в необузданного хищника при малейшей опасности.

Несомненно, что этот подросток, с физической точки зрения, способен выжить в таких условиях, где благополучные дети просто пропадут. Но его нравственный облик не позволял ему адаптироваться к нормальной человеческой жизни. Наряду с целым шлейфом вредных привычек он поражал своей недетской жестокостью.

В его представлении средства к существованию можно было добывать только лишь попрошайничеством, мошенничеством или грабежом. Он готов был сразиться с взрослым крепким мужчиной и, мне казалось, смог бы выйти победителем из такой схватки. Я даже предположить не мог, как быстро подтвердится мой прогноз.

Вечером того дня, когда мы познакомились с юным «героем» ночных улиц, в нашу палату привезли очередного подвыпившего. Распоясавшегося в пьяном угаре мужчину ничто не могло остановить. Он куражился над ставившими ему капельницу медсестрами (одна не могла справиться с привязанным за руки и за ноги «клиентом»). Поносил нецензурной бранью всех больных в отделении реанимации, куда его доставили из-за кровавой ссадины на лице. Грозил вызвать «крышу», которая «построит» всю больницу. Никакие увещевания не действовали на него. Пациенты, находившиеся в сознании, мучались в бессильной ярости из-за невозможности дать отпор хулигану.

Вдруг мальчишка, освободившийся от своих пут (я уже упоминал о его феноменальных способностях), словно кошка вспрыгнул на буяна, и тот заревел, как смертельно раненное животное. Оказывается, наш защитник вцепился зубами в его нос. Три медсестры и врач с трудом освободили жалобно всхлипывавшего здоровяка от тщедушного, хрупкого на вид подростка. Его ловкости и гибкости мог позавидовать иной акробат.

Выскользнув из рук четырех взрослых людей, он улегся как пай-мальчик на свою кровать и дал спокойно привязать себя теперь не только за руки и за ноги, но и за шею. А мне подумалось, что в случае необходимости он легко сможет освободиться из новых пут.

«Как же ты не побоялся взрослого мужчину?» – спросила его медсестра. «Вовка, нос морковкой» – так он представлялся – удивленно хмыкнул. «Да если бы я встретил его в темном переулке, давно бы пришиб», – убежденно ответил он. Не знаю, как медсестра, но я ему поверил. И внутренне содрогнулся.

У меня тоже было трудное детство, но такими безжалостными к своим «врагам» мы никогда не были. Даже в самых отчаянных мальчишеских драках дело не доходило до крайностей. Поверженный на землю или первая кровь становились причиной остановки баталий. Для моего соседа этических ограничений не существовало. «А знаешь, – обратился он ко мне на ты, хотя и понимал, что я гожусь ему в деды, – у него кровь мерзкая». «Почему?» – удивился я. «Плохой человек, вот и кровь как у гадины какой-нибудь. Надо было его удавить», – убежденно ответил он. Знаток вкуса человеческой крови поверг меня в шок. Я замолчал и отвернулся. Но это не освободило меня от грустных впечатлений.

Гнев и боль чувствовались в неокрепшем мальчишеском голосе, поведавшем мне свою печальную историю. После того как их бросил отец, которого он не помнил, мать вынуждена была заняться челночной торговлей, чтобы содержать сына и себя. А в конструкторском бюро не было ни работы, ни зарплаты. Пришлось постигать премудрости «купли-продажи», что стало суровой школой для многих представителей трудового люда.

Большую часть времени мальчик оставался предоставленным самому себе и, естественно, прошел все «уличные» университеты. Он вызвал мою симпатию какой-то фанатической преданностью матери. Хотя неизвестно, кто был старшим в их ущербной семье.

Сыну нередко приходилось защищать ее от попутчиков, не гнушавшихся и обидеть, и обобрать одинокую женщину. Юркий, бесстрашный, доходящий в поединке до бешенства, Вовка часто выходил победителем из возникавших потасовок. Нередко потом ему доставалось от покинутой сожителями родительницы. Но несмотря ни на что, он не держал зла на «мамку» и готов был защищать ее, как и прежде.

На самом деле ему стукнуло 14 лет. Он давно уже вел самостоятельную жизнь. Будучи вожаком в своей беспризорной «стае», он мечтал о путешествиях в дальние края и страны. Но опасение, что «мамка» останется беззащитной и ею будут помыкать временные спутники, не позволяло ему надолго отлучаться из их небольшого города.

В Москве его подобрали на улице как жертву какой-то драки. В ходе осмотра «боевых ранений» обнаружили серьезное заболевание внутренних органов. И немудрено. В свои 14 он перепробовал много такого, о чем я, убеленный сединами, даже не слышал.

Сколько их – грязных, неумытых, голодных – бродит по стране. «По разным оценкам разных ведомств и независимых экспертов, в России от 100 тысяч до 4 миллионов беспризорных детей». Часто это дети родителей, не выдержавших «шоковой терапии». В результате некоторые покончили жизнь самоубийством, другие попали в тюрьмы, третьи оказались бездомными, четвертые спились. И как итог огромное число беспризорников.

Когда-то мы уже сталкивались с этой проблемой. Известны способы ее решения. «Плохие» большевики сумели справиться с ней. А вот борцы за права людей даже и близко не подошли к печальному феномену. Хотя некоторые клялись положить голову на рельсы, если не удастся покончить с позорным явлением.

Много разных клятв слышали мы в последнее время, да мало реальных действий последовало за ними. Теперь бьемся за рождаемость. И уже бьем в литавры, а ведь победные реляции об увеличении рождаемости идут в основном из тех регионов, где она и без того была высока. Но, может быть, стоит вплотную заняться теми, кто уже родился и растет, кого не поздно спасти, прежде чем они встанут на путь пьянства и употребления наркотиков.

Конечно, эта работа требует большего труда по сравнению с подсчетом новорожденных. Но хотим мы этого или нет, беспризорники тоже являются гражданами нашей страны. Недалеко то время, когда они начнут плодить себе подобных. Страшно подумать, куда это может привести. И прячь голову хоть в песок, хоть за кремлевские стены, проблема обездоленных детей сама собой не решится.

Рассказ рано повзрослевшего ребенка вызвал чувство возмущения за наше общее равнодушие, за то, что мы не можем заставить власть имущих, «новых русских», в угоду своим прихотям просаживающих огромные, не ими заработанные деньги, озаботиться вопиющей проблемой. А ведь ее как будто и не существует. Много говорим о чем угодно, но слишком мало – о тех, у кого ужас в глазах стал хроническим и постоянным.

Но как же можно выступать с речами, заниматься какой-то деятельностью, создавать фонды будущих поколений, как можно, наконец, спокойно есть, пить и спать, когда рядом с нами скитается огромная армия детей, предоставленных самим себе в жестокой борьбе за выживание в нашем безнравственном обществе.

Трудно было пройти мимо этой темы, хотя и не она является предметом моих заметок.

Говоря о тех, кто попадает в реанимацию, мне хотелось показать, на что вынужден отвлекаться высококвалифицированный персонал, а ведь нагрузка у них такая, что даже молодые не выдерживают и буквально валятся с ног.

Всего одна иллюстрация. Чтобы к восьми часам утра передать больных другой смене, белье начинают менять в пять, иначе не успеешь. А позади бессонная ночь. Тяжелые больные круглые сутки требуют внимания, и если удается прикорнуть на часок-другой, то это большое везение. Кроме смены белья, пациентов нужно помыть, протереть, привести в относительный порядок с внешней точки зрения и многое-многое другое. И делать все это приходится, как правило, с лежачими людьми, некоторые из которых находятся в бессознательном состоянии.

Мои наблюдения свидетельствуют – такой труд должен вознаграждаться в значительно большей мере, чем это делается сейчас, и его необходимо выполнять гораздо большему количеству людей, которых явно не хватает. А средств механизации для перемещения пациентов с кровати на каталку, с кровати в душ, в ванну в наших больницах я не видел.

Перестраховка

Даже многочисленные обследования, проводимые в последние пять дней, не могли отвлечь меня от грустных мыслей, нахлынувших в эти дни вынужденного безделья.

Смогу ли я говорить? Даже после значительно более легких случаев речь порой восстанавливается только через полгода. Смогу ли я быть полноценным человеком, если до сих пор пять шагов, разрешенных два-три раза в день, даются с огромным трудом. Ну а самое главное, мучила неизвестность. Почему меня держат в реанимации, хотя тяжелый период вроде бы миновал? Почему не зашивают горло, а подбирают все новые и новые трубки, с помощью которых меня обучают говорить? Неужели последствия трахеотомии не удастся устранить и говорить без трубки будет невозможно?

Ни на один из вопросов я не получал вразумительного ответа, а до следующего дежурства заведующего реанимацией еще далеко.

Мучительные мысли, неизвестность буквально изводили меня. Даже сильные снотворные практически не действовали. Удавалось не то чтобы заснуть, а лишь забыться на час-полтора. И снова мысли, мысли. Испытание, похожее на пытку.

Как выяснилось позже, никто из приходящих для обследования специалистов из других отделений больницы – и в первую очередь отоларинголог – не решались взять на себя ответственность и сказать, что меня пора переводить в отделение хирургии, чтобы зашить отверстие на горле и завершить лечение. Пять дней длился период неопределенности, пока из Боткинской больницы для консультации по нескольким сложным случаям, в том числе и по моему, не приехала ведущий московский отоларинголог. Она сказала, что уже как минимум три-четыре дня назад нужно было ушить рану на шее. После этого я наконец попал к хирургам.

Затягивание со сроками привело к тому, что рана стала зарастать естественным путем, и уже недалеко было время, когда потребовался бы повторный разрез. Вот к чему могла привести излишняя перестраховка. Хирургам хватило всего одиннадцати дней, чтобы справиться с моими проблемами.

Перевод из одного отделения в другое начался с телефонного звонка домой. Наконец-то мне представилась возможность самому сообщить, что я иду на поправку.

Но моя и без того нечленораздельная речь, да еще искаженная телефонной мембраной, не была понятна ни жене, ни детям. Только с помощью медсестры удалось сообщить, что мне нужна какая-нибудь одежда, поскольку больные в реанимации, во избежание всяких случайностей, лежат абсолютно голые.

Из одного отделения в другое меня доставили значительно быстрее, чем мои родные доехали до больницы.

А стоит ли жить?

Из-за тяжести моего состояния переселение в палату на первых порах тоже оказалось серьезным испытанием. Я уже упоминал о прогулках в реанимации вдоль кровати, на которую я мог либо опереться, либо упасть в случае недостатка сил. Если бы это случилось, на помощь пришли бы медсестры, постоянно находящиеся в отделении.

Здесь же, в хирургии, до туалета нужно пройти не пять, а целых девять шагов, и несколько из них без опоры на кровать или стенку. Поэтому первый самостоятельный поход растянулся почти на полчаса. С одной стороны, приходилось преодолевать земное тяготение; с другой – психологический фактор, когда казалось: еще секунда – и потеря равновесия неизбежна.

Я привожу эти подробности не для того, чтобы вызвать у читателя жалость. Просто мне хочется как можно точнее передать вам ощущения человека, изо всех сил стремящегося к выздоровлению. И если на первых порах я занимался преодолением трудностей интуитивно, то в последующем – в точном соответствии с рекомендациями врача, который наблюдает меня уже 25 лет.

На следующий день я попытался увеличить проходимую в реанимации дистанцию вдвое. С трудом преодолел десять шагов. После отдыха самостоятельно вернулся назад. Не успел прийти в себя, как позвали на уколы в другой конец коридора, а это шагов пятьдесят.

Просить коляску стыдно, да и вряд ли с непривычки поймут мою неразборчивую речь. Ведь накануне жена и сын с трудом разобрали десятую часть того, что я им говорил. Решил идти сам, благо что в коридоре есть стулья, на которых можно отдохнуть. В три приема добрался до процедурной, где сестры отругали меня за «геройство».

Обратно повезли на коляске. Прямо в операционную. Нужно было срочно зашивать рану на шее, доставлявшую столько хлопот и мне, и врачам. После операции при местном обезболивании хирург сообщил, что в случае нормального развития событий через семь-восемь дней швы будут сняты, и я смогу выписаться из больницы.

Долгожданная новость одновременно обрадовала и ошеломила меня. Известно, что дома и стены помогают. А с другой стороны, как я буду разговаривать с людьми, если и близкие меня практически не понимают? Прогноз восстановления речи был очень неутешительный. Даже в более легком случае отец оперировавшего меня хирурга заговорил лишь через полгода. Но он-то оставался под постоянным медицинским контролем сына – врача именно в этой области.

Мне осторожно намекали, что в лучшем случае восстановления речи, и то в неполном объеме из-за паралича голосовых связок, можно ждать через год-полтора. При этом необходимы постоянные занятия с фониатором – специалистом по постановке голоса у певцов, актеров и больных с нарушенной речью.

Еще одной проблемой моей новой жизни была физическая немощь, которую я старался преодолеть как можно скорее.

На пятый или шестой день после перевода из реанимации я проходил по коридору уже 300–350 шагов. Но стоило первый раз выйти с сыном на улицу, как едва смог пройти 50 шагов, да и то с поддержкой.

Вот тогда впервые и пришла в голову сумасшедшая мысль – а стоило ли так мучиться, чтобы остаться живым, но стать обузой для жены, вызывать жалость сыновей и внуков?

Есть люди, для которых бросить по ходу разговора фразу «надоело жить» ничего не стоит. Я не отношу себя к этому типу. Более того с трудом воспринимаю жалостливое отношение, если заболеваю или возникают какие-либо неприятности в жизни. Помню, лет 20 назад, после серьезного воспаления легких, меня отправили на реабилитацию в одно из подмосковных лечебных заведений. Тогда я запретил кому-либо из близких приезжать ко мне до тех пор, пока, по моему мнению, не набрал достаточной физической формы, чтобы не вызывать жалости.

Но тогда я был уверен, что смогу восстановить силы. Теперь такой уверенности не было. Абсолютно неясные прогнозы давались по поводу способности говорить без вспомогательных средств. Успокоительные фразы типа «все будет хорошо» вызывали активный протест с моей стороны. Я хотел достоверно знать, насколько полноценным человеком стану и сколько времени понадобится для этого. Уклончивые ответы докторов усугубляли психологический шок, вызванный моим состоянием в то время.

В хирургическом отделении можно было читать, но книга выпадала из рук. Телевизор вызывал аллергию. Я весь был опутан мыслями о будущем и не мог освободиться от них ни днем, ни ночью.

Я напоминал себе какое-то тупое животное, не способное адекватно реагировать на внешние воздействия окружающих меня людей. Они не понимали мою речь, а я в ответ переставал понимать, о чем меня просят. Нет, не из вредности. От внутреннего смятения, от сознания собственной ущербности мысли путались в голове и даже пустяковая просьба, вроде «откройте рот», проходила по длинному лабиринту каких-то не совсем понятных ассоциативных связей. «Прошлый раз мне удалось открыть его только наполовину, потому что какие-то мышцы лица не сокращались в достаточной мере. Смогу ли на этот раз?»

Пока внутри происходил мыслительный процесс, который иногда трудно выразить словами, обратившийся с просьбой врач с недоумением смотрел на меня. И со стороны порой это выглядело не как замедленная реакция, а кое-что посерьезнее.

После подобных происшествий я прекрасно осознавал всю нелепость моего поведения, но преодолеть внутренний ступор не удавалось. Так как же жить, когда не только окружающие, но и ты сам понимаешь, что твои мыслительные способности претерпели серьезные изменения? И никто не давал гарантий, что я смогу преодолеть столь серьезные нарушения.