Текст книги "Истоки славянской письменности"

Автор книги: Игорь Додонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Современные сторонники Тита Ливия в подтверждение своей гипотезы не только ссылаются на почтенного римского историка, но и приводят два весьма весомых аргумента. Во-первых, слова «Ретия» и «расена», как называли себя этруски, сходно звучат. Во-вторых, в Придунайской ретийской области были обнаружены надписи, сделанные этрусскими буквами на языке, не только похожем на этрусский, но, по мнению некоторых исследователей, даже идентичном ему (II, 27; 165). Вот это, второе, обстоятельство для нас особенно важно. Наличие в Альпах, на север от них и в Придунавье, племён родственных этрускам и имевших схожую с ними письменность, может о многом говорить. Конечно, данное обстоятельство может быть объяснено тем, что часть этрусков из Италии продвинулась в Альпы и за них. Такое объяснение выглядит более вероятным в свете господствующей в современной науке восточной теории происхождения этрусков. Но, на наш взгляд, есть все основания дать и другое объяснение. Причём оно будет сочетать в себе и северную, и восточную версии. Заселение Апеннинского полуострова родственными друг другу пеласгийскими племенами происходило с различных направлений и неединовременно. Первоначально, по-видимому в Италию пришли пеласги с севера. Это и были этруски, или этруски составляли часть северных пеласгийских племён. Позже к ним присоединились соплеменники с востока. Собственно, об этих двух волнах пеласгийского заселения Италии и говорил А. Д. Чертков (II, 57; 242). Ничего удивительного в такой неединовременности нет. Ведь заселяли же древние арии Северную Индию несколькими волнами, приходившими в разное время. Русская Новгородчина осваивалась не какой-то одной ветвью славян: первоначально её колонизовали славяне с юга, позже в будущую Новгородскую область подошли единоплеменники с запада.

Во всяком случае, принятие нашей версии позволит объяснить многие загадки этрусской истории и примирить на данный момент противоборствующие научные гипотезы происхождения этрусков (северную и восточную).

Однако вернёмся к вопросу о письменности. Наличие схожего с этрусским письма у северных альпийских и заальпийских племён может поставить под сомнение заимствование пеласгами письменности у финикийцев, а чертковская версия о самостоятельности и не меньшей, чем у финикийцев, древности пеласгийского письма приобретает «дополнительные очки».

В свете всего этого сходство ретринских рун и ряда знаков слогового славянского письма с этрусскими (пеласгийскими) буквами получает другое объяснение, кроме того, которое выражается словом «случайность».

Прежде всего, полагаем, что вам уже бросилось в глаза сходство двух названий: Ретия и Ретра. Оно даёт основания думать, что население этих двух областей было родственным друг другу. Но Ретру населяли славяне. Отсюда следует, что и древнюю Ретию они же. «Невероятно», – скажете вы. Почему? Тит Ливий не причислял ретов ни к кельтам, ни к италикам, ни к германцам, ни к иллирийцам, племенам, безусловно, ему знакомым. Настаивал римский историк на их особенности, утверждая, что они родственники ассимилированных италийских этрусков. Так кто же они, эти особенные? Конечно, можно опять сказать, что совпадение названий «Ретра» и «Ретия» – случайность. Но не слишком ли много случайностей? И разве это научный подход: отметать любую проблему посредством низведения её в ранг случайностей?

Можно объяснить схожесть названий города и области, а также населявших их племён тем, что славяне эти названия попросту заимствовали. Объяснение тех или иных явлений в славянской истории заимствованием – вообще излюбленный приём в современной исторической науке (как и в исторической науке XVIII–XIX веков). Славяне заимствовали всё: племенные и родовые названия, личные имена, наименования (титулы) правителей, оружие, орудия труда, элементы духовной культуры. Создаётся впечатление, что и сами-то славяне – некое заимствование и не более.

Однако по этому пути мы не пойдём. Вспомним, что пеласги, бывшие древнейшим населением значительной части Европы и части территории Азии, рядом учёных считаются прямыми предками славян (см. выше). Исходя из этого, можно многое расставить по своим местам без «случайностей» и «заимствований». Один народ расселялся на огромных территориях. Говорил он, естественно, на одном языке (пра– или протославянском) с различиями на уровне диалектов. Обладал этот народ и письменностью. Отсюда и сходство письма этрусков, пеласгов, ретов Древней Ретии. Он нёс эту письменность сквозь века, и она, безусловно, изменялась, приобретала какие-то территориальные и временные особенности (в том числе и в результате заимствований каких-то элементов письма у других народов). Но, несмотря на это, общие черты, черты сходства с первописьмом всё равно сохранялись. Вот почему руны Ретры и знаки славянского силлабария так схожи с этрусскими буквами.

Однако если мы настаиваем на самостоятельности пеласгийского письма, то откуда сходство с финикийским алфавитом? Тут уж без заимствований не обойтись. Случайность исключается. Верно. Но кто у кого заимствовал? Казалось бы, странный вопрос. Понятно, пеласги у финикийцев. Тем не менее мы придерживаемся другой точки зрения: не финикияне были учителями пеласгов, а, наоборот, пеласги – учителями финикиян. И для подтверждения такой гипотезы есть некоторые факты.

Выше говорилось, что 20 из 22 букв финикийского алфавита были заимствованы финикийцами из слогового протобиблского письма. Последнее не расшифровано, но относится учёными к Эгейским силлабариям, к числу которых принадлежит линейное критское письмо А, а Г. С. Гриневичем причисляется и письменность Фестского диска. И то и другое он дешифровал исходя из предположения, что они передают праславянский язык. Круг замыкается, а самостоятельность пеласгийской письменности подтверждается.

Однако вопросы, и серьёзные, остаются. Во-первых, из наших рассуждений вытекает, что пеласгийская письменность должна быть слоговой. Но этрусское письмо явно буквенное. Оно содержит 26 знаков, слоговое же должно содержать минимум 60–70. Поэтому сомнения учёных в правильности дешифровки Г. С. Гриневичем этрусских надписей, в общем-то, справедливы (II, 9; 213). Буквенными знаками, а не силлабограммами являются и ретринские руны. Попытку Г. С. Гриневича придать им слоговые значения удовлетворительной признать нельзя (II, 58; 363–366).

Как объяснить всё это? Попытаться дать объяснение можно. Финикийское письмо, как известно, является консонантным. То есть, заимствовав графемы из слогового протобиблского письма, финикийцы со временем наделили их звуковыми значениями. Правда, звуки были только согласными. Шаг к буквенно-звуковому письму был сделан не до конца. А завершили этот путь греки: они придумали гласные. Так вот, как представляется, греки заимствовали у финикийцев не столько графемы (схожие у них уже были, они переняли их у пеласгов), сколько звуковые значения для этих графем (взамен слоговых). Затем у греков около VIII–VII веков до н. э. этот принцип заимствовали этруски. При таком объяснении остаётся предполагать, что об этрусской письменности современной науке известно не всё. Возможны находки ещё более древних её образцов, которые могут подтвердить нашу гипотезу и конечную правоту Г. С. Гриневича. Как говорится, поживём – увидим.

По этому же пути, т. е. переходу от слогового письма к буквенно-звуковому, пошли и более поздние (средневековые) славянские племена, те же реты (ретичи, редарии) мекленбургской Ретры. Благо перенимать опыт было у кого (греки, римляне, германцы).

Конечно, всё изложенное нами о южной славянской рунике носит характер гипотезы, но, представляется, гипотезы небезосновательной.

Северные и южные славянские руны имеют в конечном итоге один исток. Этот общий источник лишь с течением времени разделился на самостоятельные потоки.

В распоряжении учёных имеется любопытный памятник, который, по мнению А. И. Асова, писан руникой, сочетающей черты северной и южной, подобной германской и подобной пеласго-фракийской, – это «Боянов гимн» (II, 9; 212).

Об этом гимне речь у нас пойдёт в следующей главе.

Памятники рунической славянской письменности: «Боянов гимн». Вопрос его подлинности

Тема «Боянова гимна» очень тесно связана с именем человека, которому приписывается авторство, т. е. фальсификация, этого памятника. Человек этот – Александр Иванович Сулакадзев.

Оценки, которые ему даются в советской и российской исторической науке, мягко говоря, не очень лестны.

Процитируем, например, книгу В. П. Козлова «Тайны фальсификации». Глава о А. И. Сулакадзеве, носящая название «Хлестаков отечественной “археологии”, или Три жизни А. И. Сулакадзева», начинается следующими словами: «Александр Иванович Сулакадзев – наиболее известный отечественный фальсификатор исторических источников, “творчеству” которого посвящён не один десяток специальных работ. К этому необходимо добавить, что он наиболее масштабный фабрикант подделок. По меньшей мере три обстоятельства дают нам основания для такого заключения: непостижимая дерзость в изготовлении и пропаганде фальшивок, размах и “жанровое”, или видовое, разнообразие изделий, вышедших из-под его пера» (II, 34; 155). Причём эпиграфом к данной главе своей работы В. П. Козлов взял слова П. Я. Чаадаева: «Есть умы столь лживые, что даже истина, высказанная ими, становится ложью» (II, 34; 155).

Комментарии, как говорится, излишни. Сочетание названия главы, эпиграфа к ней и первых её слов даёт полное представление о точке зрения автора на личность и деятельность Александра Ивановича. Заметим, что таковое мнение не исключение, а общепринято и хрестоматийно.

Но вот слова другого автора о А. И. Сулакадзеве: «Как много давалось ему несправедливых и язвительных оценок! И сии оценки были в основном литературного характера, будто он был не реальным человеком, а неким придуманным персонажем» (II, 9; 133). Принадлежат эти слова А. И. Асову.

Итак, есть и другое мнение о А. И. Сулакадзеве. И пускай оно единственное, но тем не менее существует. И факт существования этого мнения заставляет нас приглядеться к личности Александра Ивановича Сулакадзева, его жизни и деятельности повнимательнее.

Родился А. И. Сулакадзев в 1771 году в небольшом селе Пехлеце Рязанской губернии. Село принадлежало его родителям. Как нетрудно заметить, фамилия у нашего героя имеет кавказские корни. Сулак – это река в Дагестане. Если верить автобиографическим записям А. И. Сулакадзева, то его дед по отцу – грузинский князь Г. М. Сулакидзе. Последний при Петре I приехал в Россию вместе с царём Вахтангом VI да так и остался на русской службе.

Отец Александра Ивановича, И. Г. Сулакадзев (1741–1821), был уже вполне обрусевшим. Он воспитывался в одной из гимназий при Московском университете (между прочим, вместе с Фонвизиным и Новиковым), занимал ряд канцелярских должностей, а с 1782 года до увольнения в 1808 году в чине титулярного советника служил рязанским губернским архитектором. В 1771 году И. Г. Сулакадзев женился на дочери рязанского полицмейстера С. М. Боголепова. В этом же году на свет появился Александр.

Неизвестно, где и как А. И. Сулакадзев получил образование (вероятно, в рязанской либо в той же московской гимназии, что и его отец). Однако известны его разносторонние знания. Он владел несколькими языками: латынью, древнегреческим, французским, немецким, итальянским. Во всяком случае, он свободно читает на этих языках, судя по трудам и книгам, на которые он ссылается (II, 9; 134). Как можно судить по его дневникам, Сулакадзев неплохо разбирался в астрономии, химии, физике, интересовался театром, музыкой, живописью.

Какое-то время А. И. Сулакадзев служил в лейб-гвардии в Семёновском полку, вместе с Преображенским являвшимся наиболее привилегированным гвардейским полком Российской империи. В этих полках служили дворяне, представители самых знатных фамилий России, а командовали полками императоры.

Вышел в отставку Александр Иванович в чине поручика. Служил далее уже по штатской линии. Он стал чиновником комиссии погашения долгов в Министерстве финансов. Был титулярным советником, то есть чиновником 9го класса. Чин невысокий. Тем не менее служба в Министерстве финансов, видимо, приносила неплохой доход, так как А. И. Сулакадзев был достаточно обеспеченным человеком. Он имел собственный двухэтажный особняк в Санкт-Петербурге. Его увлечение коллекционированием древностей также требовало немало средств.

В 1803 году А. И. Сулакадзев женился на Софье Вильгельмовне Шредер. С этой женщиной связан и трагический конец жизни нашего героя. 25 августа 1830 года (по свидетельству М. О. Макаренко, изучавшего письма Софии Сулакадзевой фон Гоч) она бежит из дома с подпоручиком уланского полка Альбертом фон Гочем (II, 9; 149). Александр Иванович, которому было тогда 59 лет, наверное, очень любил свою неверную супругу, потому что уже 3 сентября 1830 года он умирает (или кончает с собой).

Кстати, заметим, что в книге В. П. Козлова «Тайны фальсификации» дата смерти Сулакадзева приводится неверно. В ней указан 1832 год, а не 1830 (II, 34; 156).

Мы уже упомянули об увлечении А. И. Сулакадзева коллекционированием древностей. Причём из древностей его более всего интересовали древние книги, и прежде всего касающиеся отечественной истории. Страсть к истории и старинным книгам А. И. Сулакадзев унаследовал от деда по материнской линии С. М. Боголепова и от своего отца. Первый, по свидетельству внука, вёл «записки своей жизни, кои весьма драгоценны, о царствованиях и происшествиях» (II, 34; 156). Второй имел значительную библиотеку рукописей и печатных книг. Она затем вошла в коллекцию Александра Ивановича, о чём свидетельствуют штампы на ряде дошедших до нас экземпляров этой коллекции: «Сулакадзев. 1771» (II, 34; 156).

Собрание книг и рукописей А. И. Сулакадзева по своим размерам было весьма значительным. В настоящее время известна рукопись, числившаяся в коллекции под номером 4967, что говорит о минимуме письменных и печатных материалов собрания (II, 34; 161). На одной из рукописей А. И. Сулакадзев записал, что у него «более 2 тысяч рукописей всякого рода, окромя писанных на баргаментах» (II, 34; 161).

Однако, как принято считать, такое в высшей степени благородное занятие, как собирание древних книг и манускриптов, А. И. Сулакадзев сочетал с изготовлением фальшивок для своей коллекции.

Назовём некоторые из подделок Сулакадзева. Считается, что одним из наиболее часто употребляемых им приёмов при фальсификации были приписки к подлинным рукописям с целью их «состарить».

К подобного рода подделкам относят «молитвенник» князя Владимира. Его в 1923 году обнаружил винницкий архиепископ Иоанн Теодорович во время объезда своей епархии «в глухом углу Подолии». В рукописи имелись даты 999 г. и 1000 г. от Рождества Христова. Её поля, свободные места были сплошь заполнены многочисленными приписками известных и ранее неизвестных исторических деятелей Руси Х – XVII веков. В их числе фигурировали первый новгородский епископ Иоанн Корсунянин, первый российский митрополит Леон, патриарх Никон, в библиотеке которого в 1652 году находилась рукопись, некие Оас, Урса, Гук, Володмай, чернец Наленда-«псковит» и т. д. Но, пожалуй, наиболее значительны в обнаруженной рукописи две приписки. В первой говорилось, что настоящим молитвенником новгородский посадник Добрыня благословил великого князя Владимира. Вторая приписка представляет собой дарственную запись Владимира, согласно которой он возвращал молитвенник Добрыне для поминания его грешной души (II, 34; 169).

Приписки свидетельствовали об обнаружении самой древней из известных до этого русских рукописей, восходящей к великокняжеской библиотеке, а затем бережно сохранявшейся православным духовенством. Однако в 1928 году М. Н. Сперанский, проведя детальный палеографический анализ приписок, показал, что и речи не может идти об их сколько-нибудь значительной исторической ценности. По мнению Сперанского, перед нами «подлинная рукопись новгородского происхождения XIV века, но с поддельными приписками, сделанными позднее, притом по письму, подражающему с палеографической точки зрения неудачно письму древнему, – обычная манера Сулакадзева…» (II, 34; 170). Что заставило учёного связать «молитвенник» с именем Сулакадзева? Дело в том, что рукопись «молитвенника» была известна ещё в 1841 году как происходящая из собрания последнего. Отсюда последовал логичный вывод: то, с чем имел дело исследователь, и была книга из коллекции Сулакадзева с его фальсифицирующими приписками. Мы ещё вернёмся к вопросу о «молитвеннике» великого князя Владимира. Он несколько сложнее, чем представляется на первый взгляд. Сейчас же продолжим перечень подделок.

Ещё в 1881 году князь П. П. Вяземский сослался в своей работе о монастырях на Ладожском и Кубенском озёрах на пергаментный «вселетник» новгородского митрополита XI века Иллариона как на вполне достоверный источник. В нём под 1050 годом говорилось: «Се лето принесоша съ Валаама Новуградъ Великий преподобныхъ Сергия и Германа у трети разъ» (II, 34; 170).

Сперанский разыскал эту рукопись, представляющую собой церковный устав в списке XV века. Здесь, как и в «молитвеннике», на свободных местах киноварью более тёмного цвета, чем в подлинной рукописи, примитивным уставом был сделан ряд приписок. Первая из них сообщала, что рукопись написана иноком Ларионом в память пребывания в Печёрском монастыре в 1050 году. Вторая приписка повествовала со ссылкой на «древнее письмо» о путешествии апостола Андрея Первозванного в Киев, Смоленск, Новгород, на Валаам.

Сперанский обнаружил ещё две части этой рукописи, кем-то разделённой. В них также имелись фальсифицированные приписки. Все эти приписки и разделение рукописи Сперанский отнёс на счёт Сулакадзева (II, 34; 171).

В руках того же М. Н. Сперанского побывало и ещё несколько подлинных рукописей с приписками, как принято считать, Сулакадзева, содержащими вымышленные факты прошлого. Одна из них представляла пергаментную рукопись XIII – XIV веков, в которой были сделаны две приписки: 1367 года «Зуты посадницы» и 1116 г. «Жарослава». Последний молился за ладожского посадника Павла и просил Бога помочь закончить строительство церкви Богородицы и печи в монастыре на острове Валааме. Вторая – бумажная рукопись конца XVII века – содержала приписку, где заверялось, что рукопись ещё в XII веке принадлежала князю Игорю. В третьей рукописи (на бумаге начала XVIII века) в пространной записи говорилось, что написана она в 1280 году инокиней, бывшей женой князя Ярослава Ярославича, в знак поминания его души. Здесь же сообщалось, что в этот год скончался митрополит Кирилл, упоминались дети Ярослава – Святослав, Михаил и Ярослав. В четвёртой рукописи – Хронографе в списке XVI века сфальсифицированная приписка сообщала о её создании в 1424 году (II, 34; 171).

Подлинных рукописей, фальсифицированных приписками, находившихся в коллекции Сулакадзева, сохранилось довольно много. То, о чём мы сказали, – это далеко не всё. В 1832 году П. М. Строев писал Н. Г. Устрялову: «Ещё при жизни покойника (Сулакадзева. – И.Д.) я рассматривал книжные его сокровища, кои граф Толстой намеревался тогда купить. Не припомню там списка Курбского, но подделки и приправки, впрочем весьма неискусные, на большей части рукописей и теперь ещё мне памятны. Тогда не трудно было морочить» (II, 34; 160–161). Сомневаться в словах известного историка и археографа не приходится. То есть отнести приписки на рукописях ко времени их существования после смерти Сулакадзева, вне его коллекции, невозможно. Конечно, можно оспаривать принадлежность отдельных рукописей к собранию Александра Ивановича. Но то, что сфальсифицированные приписки на рукописях этого собрания были, – это, увы, факт. Однако можно усомниться в другом: принадлежат ли данные приписки руке самого Сулакадзева. Нельзя отрицать возможности попадания рукописей в коллекцию уже с приписками. А у Сулакадзева просто не хватало необходимых знаний, чтобы распознать подделки.

Кроме приписок Сулакадзева обвиняют ещё и в фальсификации целых исторических документов. Первое место в списке таких фальсификатов принадлежит «Боянову гимну». Первое даже по хронологии, ибо принято считать, что это одна из самых ранних фальшивок Сулакадзева, изготовленная им около 1807 или 1810 года (II, 34; 164), (II, 9; 120, 183–184). Примерно в это же время появились на свет «Перуна или Велеса вещания», или «Произречения новгородских жрецов». «Книгорек», а также «Каталог книг российских и частью иностранных, печатных и письменных, библиотеки Александра Сулакадзева» дают нам целый список древних книг и рукописей, которые учёными в один голос объявляются подделками Сулакадзева: «Сборостар», «Родопись», «Ковчег русской правды», «Идоловид» и другие (II, 34; 178–179). Причём вот интересный факт. Если «Боянов гимн» известен хотя бы в копии, изготовленной Сулакадзевым для Г. Р. Державина, «Перуна и Велеса вещания» известны в отрывках, опубликованных Державиным в 1812 году в его собственном переводе, то остальных памятников никто из учёных даже не видел. Они бесследно пропали, когда после смерти А. И. Сулакадзева его коллекция была распылена. Точнее, учёные первой трети XIX века могли их видеть, но никаких описаний не оставили, никаких мнений о них не высказали. Поэтому всё, чем мы располагаем, – это описания этих памятников самим Сулакадзевым в «Книгореке» и «Каталоге». А данные описания дают даты от I до Х века нашей эры. Учитывая такую датировку и присовокупляя к ней репутацию Сулакадзева как «разудалого» фальсификатора, современные исследователи все эти рукописи скопом относят к фальсификатам.

Долгое время А. И. Сулакадзева считали автором «Велесовой книги», которая, естественно, также объявлялась подделкой. Впервые без каких-либо веских на то оснований связала её с именем Сулакадзева Л. П. Жуковская, написавшая первую статью о ней в нашей стране (II, 34; 185). Этой точки зрения стали придерживаться вслед за Жуковской и другие учёные. Однако впоследствии в подделке этого памятника обвинили его комментатора и издателя Ю. П. Миролюбова. Тем не менее не столько в научных, сколько в «околонаучных» кругах взгляд на «Дощечки Изенбека» (второе название «Велесовой книги») как на произведение Сулакадзева сохранился. Ещё в 2001 году Андрей Балабуха в статье «Творцы небывалого и небываемого», увидевшей свет в одном из массовых современных изданий, безапелляционно обвинил Александра Ивановича в изготовлении «Велесовой книги» (II,14; 15).

Сами книжные каталоги А. И. Сулакадзева, то есть «Книгорек» и «Каталог… библиотеки Александра Сулакадзева» объявляются фальшивками, призванными связать серию фальсификаций в единое целое. Цель такой «увязки» – создание впечатления о большей достоверности подделок (II, 34; 179). Вот как характеризует создание каталогов Сулакадзевым В. П. Козлов: «В последние годы жизни Сулакадзев уже не мог удовлетвориться составлением отдельных подделок – его едва ли не болезненная страсть требовала большего размаха. Так, в его воображении постепенно созревает замысел подделки целого корпуса источников – их коллекций» (II, 34; 176). В этом свете использование Сулакадзевым при составлении каталогов последних достижений и требований палеографии (в каталогах книги распределены по разделам, каждая рукопись имеет в них свой порядковый номер, выделенное заглавие, указывается количество её листов, материал, на котором она написана, сообщается об имеющихся приписках, даются библиографические и иные сведения о входящих в неё сочинениях и т. д., т. е. излагаются палеографические приметы) выглядит только как совершенствование приёмов подачи своих подделок.

Когда речь идёт о столь масштабной, можно сказать, поставленной на поток фабрикации древностей, то неплохо было бы уяснить мотивы, которыми руководствовался фальсификатор.

Первый возможный мотив – корысть. Однако обвинять Сулакадзева в корысти никаких оснований нет. Его увлечение за всю жизнь не принесло ему практически никаких доходов. Известен лишь один случай продажи им древностей из своей коллекции: императору Александру I в Русскую комнату Эрмитажа (подробнее об этом ниже). Вообще же, напротив, Сулакадзев тратил большие деньги на приобретение новых раритетов, привидение их в должный порядок.

Справедливости ради необходимо отметить, что однажды попытку купить кое-что у Сулакадзева сделал также граф Толстой, любитель древних книг. Инициатива, как можно судить по обстоятельствам дела, тогда исходила именно от Толстого. Кроме того, приобретено ничего не было, ибо П. М. Строев, осматривавший по поручению графа собрание Сулакадзева, весьма скептически отозвался об этом собрании. Цитату из письма П. М. Строева, касающуюся данного поручения, мы приводили выше.

Сам же Александр Иванович один-единственный раз предлагает свою коллекцию. Причём не какому-нибудь частному антиквару. Он предлагает её Румянцевскому Музеуму (будущей Российской государственной библиотеке). Было это в 1823 году. Неизвестна сумма, о которой шла тогда речь. Да и вообще шла ли речь о какой-то сумме? Ибо есть основания предполагать, что Сулакадзев мог предложить своё собрание безвозмездно. Он мог руководствоваться тревогой за его судьбу, опасаясь в случае своей смерти (человек в то время он был уже немолодой) распыления собрания, что, собственно, и произошло в действительности.

В 1823 году Румянцевский Музеум, однако, ничего не приобрёл. На этот раз соответствующий отзыв о коллекции Сулакадзева дал другой «столп» российской науки – А. Х. Востоков. Правда, в то время никаким «столпом» он ещё не был. Был он служащим невысокого ранга в Музеуме Румянцева, помощником хранителя древностей. И научных заслуг особых не имел. Выпустил небольшую работу, посвящённую стихосложению и строению предложений, в которой показал себя учеником М. В. Ломоносова. И его плагиатором, как считает А. И. Асов (II, 9; 125).

Канцлер Румянцев давал поручение не Востокову, последнему дело перепоручили (II, 9; 125). Насколько добросовестно Востоков исполнял ему порученное, видно хотя бы из того, что канцлер, видимо, утомлённый затяжкой дела, сам требовал отчёта в его выполнении. На что получил вот такое «милое» послание: «Доселе ещё не имел я случая быть у г-на Салакадзева (ошибка Востокова. – И.Д.) для просмотрения его рукописей, но надеюсь побывать у него на этой неделе, и не умедлю донесть Вашему с-ву о том, что найду в его книгах достопримечательного (8 мая 1823 года)» (II, 9; 126–127). Судя по тому, что вернулся в Москву из Петербурга А. Х. Востоков с пустыми руками, ничего «достопримечательного» в собрании Александра Ивановича он так и не обнаружил. Его отзыв о собрании легко предположить. Мы ещё вернёмся к чёрной роли, которую сыграл Востоков в судьбе Сулакадзева и судьбе его коллекции. Также заметим, что пренебрежительные отзывы и Востокова, и Строева о коллекции Сулакадзева далеко не объективны. Об этом у нас тоже пойдёт речь в дальнейшем.

Сейчас же скажем, что «коммерсант» из Сулакадзева был плохой. Говорить о корыстных целях его подделок, коли уж допускать наличие этих самых подделок, не приходится.

Другим мотивом фальсификатора могло быть честолюбие. То есть наш герой хотел прославиться благодаря древностям из своего собрания. По мнению В. П. Козлова, двигать А. И. Сулакадзевым могло «болезненное убеждение в своих возможностях с помощью фальсификаций установить историческую истину» (II, 34; 179). Наконец, Александр Иванович был патриотом России. Это хорошо видно по его дневникам и другим записям. Стремление удревнить историю Отечества, посредством подложных исторических фактов ещё более прославить его, безусловно, могло руководить действиями Сулакадзева, заставляя его подделывать раритеты.

Сама общественная и научная атмосфера первых десятилетий XIX века была хорошим «двигателем» для этих мотивов, как отдельно взятых, так и всех вместе. Начало века было ознаменовано замечательными открытиями в славянской и русской литературе и письменности: в 1800 году вышло в свет первое издание «Слова о полку Игореве», спустя три года стал известен Сборник Кирши Данилова, ещё через четыре-пять лет – Остромирово Евангелие. На страницах периодики появились сенсационные известия о книгах Анны Ярославны, «древлянских рукописях», писанных руническими буквами, славянском кодексе VIII века, обнаруженном в Италии, и т. д. Всё это будоражило умы современников Сулакадзева. Казалось, что прошлое России, славянских народов всё больше и больше отодвигается в глубь веков, начинает щедро приоткрывать свои тайны. Энтузиазм первооткрывательства неизвестных источников поддерживался оптимизмом, надеждой и даже уверенностью, что от взора исследователей скрыто ещё немало памятников, способных перевернуть все исторические знания. Несомненно, и Сулакадзев испытывал энтузиазм и оптимизм первооткрывателя. И их можно рассматривать как ещё один мотив в его возможной деятельности по подделке исторических источников.

Однако допустить действие тех или иных побудительных причин – это одно, а вот найти подтверждение подобному действию в фактах жизни Александра Ивановича – это уже совсем другое. Мы уже показали, что допуск о меркантильных интересах не выдерживает никакой критики. Что же касается честолюбия, желания удревнить историю своей страны и «болезненного стремления» с помощью подложных фактов установить историческую истину, то нам прежде всего бросается в глаза, что Сулакадзев как-то «лениво», если можно так выразиться, действовал, побуждаемый этими мотивами.

Известна всего одна работа А. И. Сулакадзева, в которой он ссылается на древности из своей коллекции как на исторические источники. Это «Опыт древней и новой летописи Валаамского монастыря». В нём широко цитировались «Боянов гимн», «вселетник» митрополита Иллариона с рассказом о перенесении в 1050 г. с Валаама в Новгород мощей преподобных Сергия и Германа и путешествии Андрея Первозванного на Валаам (II, 34; 173). В «Опыте» Александр Иванович впервые привёл и выписки из «древо-славянских проречений на пергамине V века, где говорилось, что Андрей Первозванный «от Иерусалима прошёл Голяд, косог, Роден, скеф и скиф и славян смежными лугами» (II, 34; 174). Также впервые он использовал так называемую «Оповедь», находившуюся в его собрании. В ней рассказывается, по утверждению Сулакадзева, о возникновении Валаамского монастыря в Х веке, о крещении тогда же преподобным Сергием некоего лица, а также о путешествии на Валаам Андрея Первозванного (II, 31; 174).