Текст книги "Судья"

Автор книги: Игорь Денисов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

– Идиот! – вскричала Ира. – Идиот! Ты его использовала! Теперь я вижу, кто ты такая! Проболталась!

Она вскочила.

– Ты отсидишься у него, а потом, когда буря утихнет, бросишь! Думаешь, я не просекаю? Тебя ищут! Ищут, чтобы посадить в тюрьму! Чего уставилась? Все знают, что ты убийца! Весь город только об этом и болтает!

Инна вскочила, бледнея. Размахнулась и отвесила Ире пощечину. Ира с криком схватилась за лицо, глядя на Инну округлившимися глазами.

Инна схватила девушку за плечи. Встряхнула.

– Слушай меня, сука. Никого я не убивала, ясно? Но я видела, как это произошло. Меня убийца не тронул… может, его что-то испугало, не знаю, в общем… он-то меня и ищет. Поняла?

Андрюша снова заорал. Ира, приоткрыв рот, безумным взглядом смотрела на Инну. Инна отпустила ее.

– Ну, иди, успокаивай своего выродка! Я хочу, чтобы он заткнулся. У меня башка болит от его воплей.

Ира отстранилась. Тусклые волосы пали на постаревшее лицо.

– Хочешь знать, кто отец? Парень, с которым я училась в школе. Я встретилась с ним один раз, и с тех пор его не видела.

Ира всхлипнула и с усилием выдавила:

– Он меня вы…бал. Я залетела. Рассказала все родителям. Отец простил и обещал помочь, обещал скрыть. Мать выгнала меня из дома. Папа не посмел ей перечить. Он сам отвез меня сюда. Всю дорогу вздыхал, всем видом пытался показать, что сожалеет. Все приговаривал: «Прости меня, Ирочка, но ты же понимаешь». Я говорила, что понимаю – а что еще я могла сказать? А сама думала, как я ненавижу их обоих. Он сунул меня в эту помойку и уехал. Больше я их не видела. Я уже и лиц их не помню. Я, как и ты, осталась одна в целом свете.

– Почему ты не избавилась от него?

Ира замерла. Покосилась в сторону детской. Андрюша затихал.

Ира снова посмотрела Инне в глаза.

– Струсила, – прошептала она, – Я струсила. Черт! Я…

Инна подняла ладонь.

– Ладно. Все. Хватит на сегодня «мыльных опер». Утри слезки. Теперь-то все хорошо? Павлуша что-то для тебя сделал?

– Да, – Ира прижала руки к груди. – Он меня спас!

– Ну и молодец.

Ира слабо улыбнулась.

– Он тебя любит. И я тоже хотела бы тебя полюбить. Ради него.

– О, какая честь! Но ты не можешь. Ты меня ненавидишь.

– Знаешь, что он сказал? Он много говорит, и всегда что-то такое… будто лечит. Он сказал, что в мире много боли и ненависти, но нет равнодушия. А значит, мир можно спасти, потому что любовь может превратиться в ненависть, но и ненависть можно превратить в любовь. В этом залог спасения мира – в ненависти, которой пропитано все кругом! О, Павел спасет мир! Я верю. Он все может.

Уголок ее рта нервно дернулся.

– Хочешь, смейся, Нестерова, но я верю – Павел может воскресить человека!

Инна вздрогнула.

– Ты ничего о нем не знаешь.

– Я знаю, что он тебя любит. И я хочу того же. Потому что у меня нет шанса. Вы будете вместе до самой смерти, и после смерти. Вечно. Я не вынесу вечной ненависти.

– И не надо. Да и не с чего. Не будет ничего. Никакой вечной любви нет. Никто не будет вместе. Разбежимся кто куда, как тараканы, и все на этом. Хочешь меня ненавидеть – ради бога. Мне не привыкать.

– Я хочу тебя любить, – в глазах Иры промелькнуло презрение. – Но ты меня любить не можешь. И Павел тоже.

– Он любит тебя. По-своему.

– Нет, не любит. Я грязная.

– Я тоже грязная. Да ты знаешь.

– Нет, – Ира покачала головой. – Твоя грязь – не моя грязь. Ты сама ее выбрала. Ты любишь грязь. А я ненавижу, потому что живу в ней не по своей воле.

Девушка отступила на шаг, разразившись счастливым смехом. Сердце Инны сжалось – Ира выглядела совсем больной.

– Разве можно меня любить? Погоди, сейчас увидишь.

Ира опустилась на четвереньки, приблизила лицо к полу. На глазах ошеломленной Инны медленно провела языком, лизнув пол у ее ног.

Ира поднялась. Ее глаза блестели от слез. На запачканных пылью губах выступила безумная улыбка.

Она высунула черный от грязи язык.

– Видишь? Так я делаю уборку. Я убрала грязь, которую ты принесла сюда.

Инна смотрела в эти глаза, полные отчаяния, и сама заплакала, чувствуя злость и жалость.

Взяла Иру за руку.

– Я люблю грязь. Ты живешь в грязи, я потому я смогу полюбить тебя.

Инна прикрыла глаза и приблизила лицо к лицу Иры. Та порывисто дышала через приоткрытые губы.

Инна поцеловала ее. Почувствовала, по телу Иры прошла слабая дрожь.

Инна обняла Иру. Девушка плакала у нее на плече. Инна гладила ее по тусклым волосам, шепча:

– Не плачь. Я люблю тебя. И Павел тоже.

Глава 24. Судья

Инна устало плелась по городу. Она чувствовала себя разбитой. Сумочка на плече весила тонну.

«Возвращаюсь домой», думала она. И усмехнулась над своей судьбой. Вот теперь где ее дом – у Павла. Получается, домом может быть и коробка из-под сапог, если это единственное место, где ты можешь укрыться от дождя или врагов.

День прояснился. Солнце бросало на землю золотые лучи. Очертания зданий обрели четкость.

Инна шагала через парк – и кого, вы думаете, увидала?

Павел стоял у продуктового магазина, беседуя с худеньким, бледным мальчиком в голубой джинсовой курточке.

Инна поправила на плече сумочку, бодрым шагом направляясь к ним.

Мальчик снова рассмеялся и улыбнулся.

Инна, приближаясь, с тревогой и болью разглядывала его. Павел один раз упоминал Диму и его школьные беды.

Он был нереален. Для этого ясного весеннего дня мальчик был чужим, как нежеланный плод. Он портил цельное, гармоничное полотно жизни, очерняя яркие краски.

Инну поразила бледность мальчика, темные круги под глазами, сухие губы. Он был как дети из бедных кварталов, но другой. Меланхолически-красивое лицо, умные глаза, безотчетно гордая осанка говорили, что мальчику не место там, где он находится.

Теперь и Павел заметил ее, и поджидал с легкой улыбкой.

Инна ослепительно улыбнулась.

– А вот и я, ха-ха-ха. Что? Не ждали?

– Ошибаешься, – сказал Павел. – Мы как раз говорили о тебе. Знакомься, это Дима, мой хороший друг.

Инну тронула чуткость Павла. Он не сказал «мой ученик». Когда Павел произнес «друг», лицо мальчика просветлело.

– Дима, это Инна. Я говорил тебе.

– Привет, – прошептал мальчик, не сводя с Инны восхищенного взгляда.

– Привет, красавчик. Павлик учит тебя плохому, а?

– Н-не, – Дима покачал головой. – Мы разговариваем.

– Что ж, он и сигаретой тебя не угостил? Вот дурачок, правда?

Инна встретилась с Павлом взглядом. В его глазах горел ясный, добрый, спокойный свет.

Инна поспешно перевела взгляд на Диму.

– Ну ничего. Я тебя сама научу плохому. Потом спасибо скажешь.

Дима рассмеялся, нервно поводя плечами.

– Павел сказал, ты – актриса.

– Я? Да. Актриса по жизни.

– А кого ты играла?

– О, одну идиотку. Женщина с судьбой. Характерная роль, понимаешь?

Дима ошеломленно промолчал.

– Ну, пошла хвастать, – глаза Павла сверкнули. – Не рассказывай, если можешь показать.

– Да, – кивнул Дима. – Покажи.

– Ага. Разбежались.

Инна покосилась на ухмыляющегося Павла.

– Спасибо, жених, – процедила она. – Подстава стопроцентная.

– Рад стараться, любимая.

Он отвесил легкий поклон.

Заливаясь краской, Инна нервно облизнула губы.

– Что показать-то?

– Что хочешь. Лучше что-нибудь смешное.

– Да, – поддакнул Дима. – Грустного не надо. Смешное давай.

Павел хлопнул его по плечу, и когда Дима обернулся, подмигнул.

Инна повернулась к ним спиной, в раздумье отойдя на несколько шагов.

– Вам нравиться смеяться над Инной, – сказала она, стараясь взбодрить себя.

Повернулась к ним. Павел и Дима затаили дыхание, жадно следя за ней.

Инна закатила глаза, так, что остались видны только влажные белки, как это бывает у слепых. Ее лицо постарело, на нем отразилась глубокая скорбь. На лбу образовались морщины, и кожа будто посерела. Уголки рта скорбно опустились.

Инна захромала к ним, облизывая языком губы, будто ее мучила жажда.

– Инна, – сказал Павел. – Ты чего?

– Никого у меня не осталось, – задыхаясь, прохрипела Инна. Остановилась. Ее шатало. – Одна я в целом свете. Не знала я счастья… и не узнаю.

Ей казалось, это очень смешно. Но смеха не последовало.

Она открыла глаза. Мужчины смотрели на нее, открыв рты.

Инна робко улыбнулась.

– Ну как?

Павел смотрел на Инну так, словно она у него на глазах вернула зрение слепому.

Инна поняла, что получилось.

Она почувствовала восторг, и секундой позже – страх.

Как только Дима попрощался с ними и исчез в дверях магазина (мать послала его за вином), улыбка пропала с лица Павла.

Инна, все еще в эйфории после своего маленького (и великого) успеха, не заметила, насколько усталым он выглядит.

– Чудесный день, правда?

Павел сурово взглянул на нее.

– Почему ты здесь? Я же сказал тебе сидеть дома.

– Ничего ты не говорил, – парировала оскорбленная Инна. – Ты сам сделал мне копию ключей. По-твоему, я должна торчать одна в чужом доме?

– Я дал тебе ключи, потому что ты сказала, надо купить одежду. Я думал, ты прошвырнешься в магазин и обратно. Тебе нельзя разгуливать по городу. Это опасно.

– Ну, знаешь. Это что-то с чем-то. Если на то пошло, для меня купить что-то не значит «прошвырнуться туда и обратно». Если хочешь так, сажай на цепь.

– Инна…

– Хватит! Мне не от кого прятаться. Я невиновна. И хочу, чтобы все в этом городе знали…

– Я не об этом. Он близко. Я чувствую. Меня бьет озноб, а день меркнет. Просто ты не замечаешь.

Инна поправила на плече сумочку.

– Ты талдычишь это уже десятый день, а воз и ныне там. Откуда тебе знать? Может, Он вообще не явится.

– Ладно, – Павел скосил глаза. Сказал уголком рта: – Дима идет. Улыбайся, Инна, улыбайся.

– Ну, чего? – Дима жизнерадостной походкой приблизился к ним. Из-за тяжести пакета, набитого продуктами, левая сторона его тела клонилась к земле.

– Ничего, – сказала Инна, растянув рот до ушей. – Иди домой, Дима. Ты наверное, голодный.

– Да, Дима, – Павел улыбался одними губами. В его глазах улыбки не было ни на грош. – Нам с Инной нужно поговорить.

– Да, – Инна сузила глаза. – Взрослые разговорчики, знаешь?

Мальчик подозрительно разглядывал обоих.

– Ладно, – протянул он. – Пока.

– Пока, – Павел посмотрел на Диму. – Завтра в школу?

– Конечно. Само собой.

Павел положил ладонь ему на плечо.

– Мы ведь друзья?

– Да, – прошептал Дима.

Холодная игла кольнула Инну в сердце. Мальчик был по-собачьи предан Павлу. Эта способность подчинять себе людей в который раз испугала и восхитила ее.

– Я тоже твой друг, – сказала Инна. Наклонилась и поцеловала мальчика в щеку. – Инна твой друг, слышишь? Радуйся, пока я жива!

Мальчик смутился. Не вымолвил ни слова, лишь одарил Инну восхищенным, благодарным взглядом.

Дима смешной походкой, из-за которой так быстро портил обувь, направился прочь по улице – маленькая беззащитная фигурка скоро растворилась в золоте солнца.

Инна с фальшивой улыбкой повернулась к Павлу.

– Ну что, дружок, на чем мы…

Она осеклась. Павел смотрел вслед мальчику. Он не плакал, но небесного цвета глаза подернулись дымкой невыносимой скорби. Рот странно скривился.

Павел встретил ее взгляд.

– Удивительное сходство, – сказал он. – Как две капли воды.

Он пригладил волосы.

– Я знаю, зачем Бог послал мне этого несчастного мальчика. Он – моя совесть. Покуда Дима рядом, я вечно буду помнить, что потерял.

Инна взяла Павла за руку.

– Все будет хорошо. Может, ничего уже и не исправишь, но ты стараешься. Ты раскаялся. Я бы не раскаялась. Жизнь продолжается.

Павел кивнул.

– Да, ты права. Извини. Я дал слабину.

– Ты устал, – Инна отпустила его руку. – Пошли… домой. Я тебя вымою, покормлю и спать уложу.

– А потом? – Павел с улыбкой заглянул ей в глаза. Инна отвела взгляд.

– Там посмотрим.

Они шли по улице. Домой.

Человек в черном плаще с капюшоном наблюдал за ними, стоя у детской площадки. Вокруг Него бегали дети. Крича и смеясь, они хлопали в ладоши. Мальчик с черной повязкой на глазах слепо метался по площадке, дергаясь в сторону каждого хлопка. Дети обегали Судью кругом, как дерево, прятались за Него, дергали за рукава плаща. Он ничего не замечал, неотрывно наблюдая за Инной и Павлом.

– Посмотри на меня, – прошептал Он.

Улыбка Инны пропала. Она обернулась, шаря взглядом по детской площадке.

– Что? – Павел тронул ее за руку.

– Там, на детской площадке. Не видишь ничего странного?

Павел нахмурился.

– Я чувствую. Он здесь. Не оглядывайся.

Взял ее за руку. Они пошли дальше, ускорив шаги.

В тот же день произошло новое убийство.

Быстров поднимался по лестнице, глядя в спину Точилина. Тот насвистывал бодрый мотивчик. Сзади отдувался эксперт с тяжелым чемоданчиком в руке.

Второй этаж, третий, четвертый. У двери гроб – здесь похороны. На двери противоположной квартиры висят воздушные шарики – там свадьба. Громкая музыка – «Как упоительны в России вечера». Гости подпевают пьяными голосами.

– Толя, – услышал Быстров свой наигранно-веселый голос. – Не в курсе, кого хоронят?

– Ребенок умер. Асфиксия.

Быстров споткнулся. Схватился за Точилина.

Тот обернулся.

– Ты чего падаешь?

– Ступеньки скользкие.

– А-а.

Быстров стал тщательнее смотреть под ноги.

Вот мы идем на квартиру, где лежит труп. Там будут его родные. Опять плач, стенания. Как же это раздражает! Скука.

И я когда-нибудь умру. И кто-нибудь – может, те самые люди, с которыми я сейчас поднимаюсь по лестнице, будут перешучиваться, травить анекдоты, раздражаться: «Шестой этаж! Черт возьми, неужели нельзя было помереть пониже?»

На лестничной площадке они остановились, переводя дух, толкаясь, мешая друг другу.

Дверь в квартиру приоткрыта. Точилин наклонился, осмотрел замок.

– Взломан, – выпрямился, – Как и домофон.

Следователь обернулся.

– Ну что, пошли?

Он вошел первым, за ним – Толя. Быстров пропустил их вперед, сам вошел последним.

Через прихожую прошли в гостиную.

Труп лежал на ковре, под белой простыней угадывались очертания мужского тела. Там, где простыня укрывала лицо, она чернела пятном крови.

Из-за жары комнату уже заполнила вонь разложения – тяжелый, приторный запах гнилой резины.

Зажимая носы, они разошлись по углам гостиной.

– Боже мой, – прогундосил Точилин. – Откройте кто-нибудь окно!

Толя подошел к окну. На карнизе сидела синица.

– А тебе чего здесь надо? – Толя постучал ногтем по стеклу. Синица взлетела с подоконника. Но, когда Толя, привстав на цыпочки, вытащил из петли шпингалет, снова оседлала карниз. Дергая головкой, смотрела на Толю черными глазками.

Выругавшись, Толя открыл окно. Рукой согнал птицу. Больше она не возвращалась.

– Что там, Толя? – спросил Точилин, отпуская нос. Он смотрел на труп.

– Синица.

– В это время года? – услышал Быстров свой голос.

Открытое окно мало что изменило – на улице царила апрельская жара.

«Хочу умереть зимой», подумал Быстров, не отрывая взгляда от пятна крови на простыне.

Эксперт надел резиновые перчатки. Обойдя диван, привстал на колено рядом с телом. С тихим треском оторвал простыню от чего-то липкого. Откинул до пояса.

– Красавец, – сказал он.

Взгляд Быстрова скользнул по животу и груди, покрытых густой рыжеватой порослью. Шея со свежими трупными пятнами.

Левая часть лица вмята внутрь. Челюсть смещена, и Быстров заметил рядом на ковре осколки зубов. Нос съехал вбок.

На месте глаз – две зияющие чернотой воронки, каждая из которых походила на развороченный анус.

Над телом жужжали мухи.

– Ну, что? – Точилин подошел к телу. – Этот?

Толя, не отрываясь от трупа, сказал сварливым голосом:

– Отойди, ты свет загораживаешь.

Точилин отошел. С веселой улыбкой подмигнул Быстрову.

– Чему улыбаешься?

– Вспомнил свою первую любовь.

Быстров закрыл рот.

– Похоже на того, – пробормотал Толя.

– Что? – спросил Точилин.

Эксперт прокашлялся.

– Это он. Все как на той квартире. Помнишь, где молодуху с женихом нашли?

– Дочь ветерана?

– Да. Которая своего папашу из квартиры выжила.

Толя достал из чемоданчика щипцы. Аккуратно подцепил что-то и сунул в пластиковый пакетик.

– Что там? – спросил Быстров. Толя, не оборачиваясь, протянул ему вещдок.

Быстров протянул руку, но Точилин подскочил и выхватил первым. Подошел к окну, поднял пакетик на свет. Быстров увидел, спина следователя дрогнула.

– Не может быть.

– Что там, Саша?

Быстров обошел труп, стараясь не наступить лужу крови.

Точилин показал ему вещдок. Быстров почувствовал легкое разочарование. Маленькая деревянная щепка. Даже не щепка, а крошка. В пакетике Быстров заметил маленькие частицы.

– Краска? – спросил он.

Точилин задумчиво смотрел на содержимое пакетика.

– Лак, я думаю. Им красят деревянные изделия.

Точилин, глядя на пакетик, бросил в сторону:

– Толя, что скажешь?

Тот, продолжая колдовать над трупом, отозвался:

– Что тут скажешь? Товарищ убит ударом тупого деревянного предмета. Непонятно, чем именно, но здорово смахивает на судейский молоток.

– Разве можно нанести такие травмы этой штуковиной? – спросил Быстров.

Толя пожевал губами.

– Можно, если он вдвое больше обычного размера.

– Где продаются судейские молотки? – спросил Точилин.

Толя пожал плечами.

– Где угодно. В магазинах сувениров, в Интернете.

Точилин повернулся к Быстрову.

– Все ясно? Шерсти магазины. Спрашивай, кто делал на заказ судейский молоток.

– Может, это ничего и не даст. Эту херовину можно и по объявлению купить.

– Да, – усмехнулся Точилин. – Причем, сдается мне, большинство судей в нашей стране получили молоток именно таким образом. Что ж. Теперь мы знаем, какое имя ему дать.

Следователь оглядел лица друзей.

– Мы будем звать его Судьей.

Повернулся к эксперту.

– Что именно послужило причиной смерти?

– Это тебе судебный медик скажет.

Точилин с улыбкой сообщил Быстрову:

– На юрфаке мы называли их судебными педиками.

Вновь посмотрел на вещдок.

– Что с тобой? – спросил Быстров.

Следователь не ответил.

Капитан подошел к эксперту. Из-за его спины он ничего не видел. То, как Толя обследовал тело, показалось Быстрову подозрительным. Эксперт, кажется, находился в растерянности.

– Что ты нашел?

Эксперт замер. Посмотрел на Быстрова снизу вверх странным взглядом.

– Иней. И немного льда на шее и подбородке.

– Откуда? – услышал Быстров собственный глухой голос. – Зачем?

– Чтобы не было больно, – сказал Точилин, поворачиваясь к ним. – Местная анестезия.

Быстров ощутил нестерпимое желание бежать прочь из этой воняющей трупом квартиры.

Он быстрым шагом направился к выходу.

– Ты куда?

Резкий голос Точилина заставил капитана вздрогнуть.

– Курить охота.

– Кури здесь. Из квартиры не выходи. Нечего народ привлекать.

Быстров кивнул.

– Я на кухню пойду.

Сидя на шатком стуле, он стряхивал пепел в хозяйскую пепельницу. Из залы слышались приглушенные голоса.

– Не пойму, – сказал Толя. – Зачем он им глаза выковыривает? Это здесь при чем?

– Я думаю, он близорукий. Косоглазый. Может, вообще слепой. Что скажешь насчет остального?

– Чудное дело, – с нервным смешком ответил Толя. – Он разлагается, но при этом холодный, как курица в морозилке. Он промерз изнутри, понимаешь?

Пауза.

– Саня, не молчи. Я вижу, ты опять что-то держишь на уме.

Снова молчание.

– Ты можешь посмеяться… я уже встречался с подобными убийствами.

Быстров почувствовал облегчение. Да, он тоже знал, и ждал, что следователь заговорит об этом первым.

«Сейчас он вспомнит убийство Нестерова».

Но Точилин заговорил о другом.

– Я уже встречался с ним. Кажется, лет шесть назад. В Новгороде.

– Что там произошло?

– Я сейчас не могу вспомнить точно. Что-то, связанное с сектой «Церковь Любви». Изнасилование, воскрешение, сатанизм…

– Саня, – осторожно сказал Толя. – Ты не бредишь?

– Не знаю. Убийцу мы так и не нашли. А теперь он снова появился. Мне нужно сунуться в архив. Володя!

Быстров раздавил сигарету и, странно улыбаясь, вернулся в комнату.

– Ну? – сказал он неестественно веселым тоном, потирая руки и поглядывая на труп. – Что теперь?

Толя открыл рот.

Скрипнула дверь, из соседней комнаты вышел измотанный Чернухин и двое помощников. В руках Чернухин держал протокол.

– Ну? – шепотом спросил Точилин. – Что там?

– Мать с дочкой, – шепотом ответил Чернухин. – Жена и дочь.

– Да, – сказал один из стоявших за ним. – Мать той, которая являлась дочерью тому, чьей женой являлась ее мать.

– Которая являлась женой того, чьей дочерью являлась дочь этой матери, – добавил второй.

– Так, – Точилин облизнул губы. – Кто мать, кто дочь, сколько их там и кто из них кто?

Двое помощников Чернухина переглянулись.

– Одна из них – дочь, – сказал один.

– А другая была женой и матерью до того, как убили ее мужа и отца ее дочери.

– И после того, как убили ее мужа, мать перестала быть женой и стала просто матерью дочери своего мужа.

– Вэ-вэ-вэ, – передразнил Точилин. – Шопенгауэры хреновы! Как они там?

– Держатся, – сказал Чернухин. – Но есть странности.

– Какие?

– Девочка. Даша. Она видела убийцу. Он разговаривал с ней.

– Что?

– Э, – Быстров положил ладонь ему на плечо. – Саня, ты чего? Остынь.

Точилин отпустил Чернухина. Тот отступил на два шага, оправляясь, и с легким испугом смотрел на следователя.

Точилин повернулся к капитану.

– Володя, вы с Толей остаетесь здесь.

«Ну спасибо», подумал Быстро, косясь на мертвеца. Пустые глазницы смотрели прямо на него. У Быстрова зачесались руки подойти к телу и закрыть это тошнотворное зрелище простыней. Хотя это вряд ли поможет – воображение простыней не накроешь.

– Так, – сказал Чернухин. – А мне что делать?

– Зови понятых.

– Опять я?

– Не опять, а снова. И чтоб не как в прошлый раз.

– А ты? – спросил Быстров у следователя.

Тот утер со лба пот. Притворно-спокойным голосом сказал:

– Я поговорю с девочкой.

Чернухин пошел по квартирам. Точилин повернулся к двери детской комнаты. Взялся за дверную ручку.

Быстров тронул его плечо. Точилин раздраженно взглянул на капитана.

– Саша, что с тобой?

Следователь поджал губы.

– Она видела убийцу. Я поговорю с Дашей, все выясню, и постараюсь убедить ее никому больше этого не рассказывать.

Быстров сглотнул.

– А… в суде?

– Забудь ты про суд! Нельзя дать Ему понять, как далеко мы продвинулись, как много знаем. Пусть расслабится.

Быстров нахмурился.

Безумный энтузиазм в глазах следователя ему не нравился. Так смотрят люди, которые собираются прыгнуть с крыши многоэтажного дома.

– Ты уверен, что это необходимо? Может, она все выдумала. Дети впечатлительны, особенно девочки.

Точилин покачал головой.

– Я так не думаю. Но я сразу пойму, если она врет.

Быстров кивнул. Хотя тревога не отпускала его. Это ведь Точилин.

– Хорошо. Не дави на нее. Ладно?

– Точилин усмехнулся.

– У меня сын. Я знаю, как разговаривать с детьми.

Он вошел в спальню. Закрыл дверь.

Быстров покачал головой.

«Сын? А если твой сын – свидетель убийства? На какой алтарь ты готов положить тех, кого любишь?»

Он сел на стул у стены. Толя вышагивал от окна к книжным полкам, насвистывая веселый мотивчик, который в данной обстановке звучал как похабная пень в храме. Оба старались не смотреть на труп. Но, конечно же, смотрели.

«Вот он, способ привлечь внимание», подумал Быстров. «Сдохни красиво».

Из-за двери слышался голос Точилина – монотонный, иногда – резкий, и неизменно настойчивый. В ответ звучал тихий голосок ребенка, и успокаивающий – матери.

«Точилин напал на след. Заткнул рот матери и мучает ребенка».

Быстров с удивлением обнаружил в себе невольное восхищение. Сам он не способен проявить жесткость, когда нужно. В их деле такие люди, как Точилин, неоценимы. Хотя, наверное, такие люди неоценимы в любом деле.

Капитан встал и направился к выходу. Толя, стоя у окна, мрачно взглянул на него.

– Опять курить?

– Нет. В туалет.

Толя нахмурился, но промолчал.

Быстров понимал, что нехорошо оставлять товарища в комнате, где произошло убийство. Но поделать с собой ничего не мог.

Он остановился на пороге и оглядел прихожую. Нахмурился. Все на месте. С того момента, как они вошли, ничего не изменилось.

Странно: откуда у него ощущение, что чего-то не хватает?

Его взгляд скользнул по курткам и плащам на вешалке. На полу под ними ровной линией выстроились туфли и тапочки. У стены – детский трехколесный велосипед с рожком.

Зеркало.

Быстров смотрел на слово, кровью написанное на гладкой поверхности. Кривыми буквами, похожими на детские каракули.

Он открыл рот, чтобы заорать так, что отзовутся все собаки в округе, но в последний миг прикусил язык. Нельзя создавать панику. И вообще, пора перестать вести себя, как баба.

Капитан разглядывал надпись на зеркале, и странная гордость охватила его. Каким бы великим ни был Точилин, именно он, скромный капитан Быстров, увидел это первым.

Он почти на цыпочках вернулся в гостиную (сейчас – мертвецкую), чувствуя на губах странную улыбочку, которая так часто раздвигала губы следователя.

Толя стоял у окна, сунув руки в карманы халата. Оглянулся. На лице отразилось изумление.

– Ты чего? Удачно сходил?

Капитан, продолжая улыбаться, поманил пальцем.

– Пойдем.

Они вышли. Быстров показал, и у эксперта вырвался изумленный выдох.

Они молча разглядывали кровавые буквы на зеркале. Странное слово

АЙЛАТАН

– Что это значит? – спросил Быстров. Подошел к зеркалу. От надписи исходил тяжелый запах. Кровь свежая, но словно замороженная. – Есть догадки?

– Наверное, имя.

– Имя?

– Какой-нибудь античный бог, или демон. Саня мне говорил, убийца связан с сатанистами.

Толя двинулся в гостиную.

– Ты куда?

– Нужно показать Точилину.

Быстров ощутил злость. Точилин! Все лавры этому сующему нос не в свое дело типу!

– Нет. Не мешай ему. Лучше возьми фотокамеру. Нужно сделать снимки.

– Что у вас? – спросил Точилин, возникая на пороге. Взгляд нашел кровавые буквы на зеркале. Быстров, глядя в зеркало, видел, как Точилин меняется в лице.

Следователь выхватил пистолет.

– Бегом! За мной!

Они выскочили из темного подъезда в жаркий огонь улицы. Моргая, Быстров и Точилин оглядывались по сторонам. Никого, кроме двух женщин, которые выбивали ковер на площадке перед домом. Увидев пистолет в руке следователя, женщины переглянулись, посмеиваясь. Начали озираться в поисках скрытой камеры.

– Ушел, – процедил Точилин. Сунул пистолет в кобуру и прикрыл плащом.

– Кто ушел? – спросил Быстров. У него все еще гулко стучало сердце. Он был уверен, что Точилин сейчас начнет палить куда ни попадя.

– Убийца! Он был там, понимаешь? На квартире. Пока мы осматривали труп, базарили и топали, как слоны, Он прятался в одной из комнат. Кровь на зеркале свежая.

Быстров сглотнул.

– Боже, неужели Он все слышал? Этого не может быть! – закричал он почти обиженно. – Где Он мог спрятаться?

– Не знаю, – Точилин огляделся, шумно дыша. – Прятаться там негде. Разве что в унитазе.

– Вот урод, – с чувством выговорил Быстров.

Глава 25. Молчание в телефоне

Намерения Точилина не осуществились: на следующий день новое убийство попало на первые полосы каждой уважающей себя областной газеты – в том числе тот факт, что убийца разговаривал с дочерью жертвы. Эта история была «главным событием» целую неделю, пока не уступила эстафету оглушительному разводу юной поп-звезды с большой грудью и маленькими мозгами.

Читатели с жадным любопытством поглощали описания обезображенной жертвы (сильно искаженные, а зачастую неверные). Убийство на время разогнало обывательскую скуку, и, верно, хотя бы ради этого стоит кого-нибудь, время от времени, зверски убивать. Когда телепередачи и адюльтер не помогают, чья-то смерть может разбавить рутину.

В статье описывали убитого как «замечательного человека, примерного семьянина и нежного отца». Фото – тонкое лицо интеллигента с добрыми глазами – будто подтверждало написанное. Впрочем, был убитый хорошим человеком или нет, вряд ли кого интересовало.

Эта история имела отличный шанс кануть в Лету еще до выходных, если бы на третий день после убийства в печати не появилось интервью одной школьницы. Школьница рассказала о том, как убитый (примерный муж, нежный отец, хороший человек) с друзьями изнасиловал ее на озере два месяца назад.

Их было трое, они имели ее по очереди. «Запугали… угрожали… чтобы молчала».

Ниже следовали беспомощные комментарии правоохранительных органов, а дальше – слова дочери убитого. Когда отца забивали насмерть в гостиной, Даша рисовала у себя в комнате. Ударов, криков, шума борьбы девочка не слышала – гремела музыка, которую слушал отец. Следователь по особо важным делам Точилин, кривясь, предположил, что никакой борьбы не было.

«В квартире все на местах, никаких разбитых предметов интерьера не обнаружено. Жертва была запугана до смерти и не оказала сопротивления».

По словам Даши, к ней в комнату зашел человек в странном одеянии. Капюшон скрывал его лицо. Одежды забрызганы кровью.

Появление незнакомца не вызвало у девочки никакого страха. Наоборот, он сразу ей понравился.

Девочка спросила, почему он весь в крови. Убийца ответил, что наказал плохого человека, который притворялся добрым.

«Ух ты!» ответила Даша, продолжая рисовать в альбоме. «Как в кино?»

«Да, как в кино».

«А что он сделал?»

Убийца сказал.

Девочка огорчилась. «Хорошо, что ты наказал его. Ты не сделал ему больно?»

Нет, ответил убийца. Он не очень страдал. Все произошло быстро, и совсем не больно. Как укол.

Девочка некоторое время рисовала.

«Кто это был?».

Убийца ответил: твой отец.

Девочка расплакалась, и закричала, что он ее разыгрывает, пусть уходит. Убийца пытался ее успокоить, но она закричала еще громче. Тогда он ушел.

Журналисты, как и Точилин, несколько раз уточняли: ушел? То есть вышел за дверь?

Девочка покачала головой.

«Нет. Он растаял в воздухе».

Потом она расплакалась.

«Он был хороший. Я знаю, он хороший. Только руки у него холодные».

Девочку успокоили.

«Даша, ты помнишь, как выглядел убийца?»

«Да».

«Можешь нарисовать?»

И девочка быстро нарисовала Его. У нее был дар, и рисунок вышел лучше фоторобота. Девочка ухватила характер убийцы. У всякого, кто брал рисунок в руки (а после его публикации в желтой газетенке – у всех скучающих читателей) на миг сердце сжималось от неясной тревоги. В этой тени человека, в его осанке было что-то угрожающее и в то же время беззащитное, одинокое. Холодная ярость и глубокая скорбь.

Истерия длилась ровно неделю. Журналисты отработали свои зарплаты, сорвав окровавленные простыни со всего, чему лучше оставаться в тайне. Человеческие страдания были выставлены на всеобщее обозрение и, перемоловшись в мельницах сплетен, обесцветились и утеряли смысл.

Жизнь снова потекла через людские глотки патокой скуки. Рты закрылись, глаза погасли, мысли растворились. Мелочные заботы снова выросли в чудовищных великанов. Все забылось.

Кроме одного – вечного.

На первой полосе городской газеты – аршинными буквами:

ИМЯ ЕМУ – СУДЬЯ.

Утром Павел ушел в школу. Инна вновь осталась одна.

Как только за Павлом захлопнулась дверь, в спальне загудел мобильник.

Инна застыла с пакетиком чая, который почти опустила в чашку.

Вошла в спальню. Взяла с тумбочки телефон. Дрожащим пальцем нажала кнопку.