Текст книги "Штампованное счастье. Год 2180"

Автор книги: Игорь Поль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Ты что, бредишь, рядовой? – тихо шипит капрал, оглядываясь по сторонам.– Устава не знаешь? Ему повезло, можно сказать,– в бою ранен! В лучших традициях.

– Плевать мне на традиции. Брат, постарайся, а? – почти заискивающе повторяю я. Я уже понимаю, что несу что-то не то. Наверное, меня даже могут принять за сумасшедшего. Свихнувшегося в результате контузии. Чертова моя дефективность! Сейчас, слушая меня, невозможно поверить, что еще пару часов назад я почище волка рычал в боевом безумии и ненависть, холодная слепая ненависть, растекаясь вокруг меня, убивала все живое. Но меня несет, я шепчу запекшимися губами: – Мы с ним вместе «Луну-пятую» брали. Он живой полезнее. Он мой командир. Помоги ему, а, брат? Что хочешь для тебя сделаю.

– Забери от меня кровь,– сипит сзади Имберт.– Ему нужнее.

– И мою тоже. И мою…– несется со всех сторон. Оказывается, нас внимательно слушают.

Капрал недоуменно оглядывается. Потом замечает мой шеврон. Выражение его лица меняется.

– Ты Ролье Третий?

Тогда, когда все это происходило, красная кайма была редкостью. По ней узнавали из многих тысяч. Я киваю. Крик. Булькающий хрип. Вот опять: «А-А-А!»

– Крэг, что там у тебя? – раздраженно зовет его другой медик.– Не возись, у нас еще трое на очереди.

– Тут парни из Десятой пехотной. Те, что на Луне отрывались. Они и здесь отметились.

– Лихо. И чего героям надо? Патронов подбросить?

– За сержанта своего просят. Сам Ролье здесь. Тот самый, что на крейсере у нас выступал.

– Да ну? – Начальник его сверяется с электронным планшетом.– Действительно. Опять они в самом пекле. Везунчики. Что там с сержантом?

– Проникающее в грудь. Пулевое. Задето легкое. И мягкие ткани плеча. Большая потеря крови.

– Положи его в автономный модуль. Под мою ответственность.

– Есть, сэр!

Лейтенант из медслужбы похож на кровавого монстра. Его когда-то стерильные нарукавники в россыпи красных пятен. Даже на лице бурые точки.

– Не дрейфь, Ролье. Что можем – сделаем для твоего сержанта.– Сухие губы делают его речь не слишком разборчивой.

– Спасибо, сэр. Я ваш должник.

В ответ получаю полный недоумения взгляд. Но тут кстати шипит шлюз, втаскивают еще двоих раненых, и лейтенант сразу забывает про легионера со странностями.

– Нет данных по группе крови, броня не отвечает! Запроси по тактическому каналу! – кричит он непонятно кому.

– Помехи, лейтенант, сэр! – отвечают ему из загроможденного телами угла.

– Сэр, у меня диагност сдох! – вторят с другой стороны.

Один из больших раненых детей вновь издает душераздирающий крик. От этого крика те, кого не спишут, опускают глаза в пол. Я закрываю глаза, чтобы не видеть кровавого бедлама. Как жаль, что нельзя отключить слух.

– Заткните его! – бросает лейтенант.

Я запоминаю данные лейтенанта из комментариев такблока. Пятая пехотная, третий батальон, медицинский взвод. Я привык отдавать долги. То есть я думаю, что привык.

Еще через два часа мне снова вручают винтовку и пустой контейнер-мочеприемник.

– Оправиться! Принять пищу! – И я послушно приседаю на корточки над неглубокой короткой траншеей, засыпанной химикатами, а потом выпиваю чашку обжигающего варева, доставленного в огромном термосе.

Сержант раздает нам, бывшим раненым, боеприпасы и воду. Я торопливо снаряжаюсь. Наношу герметик на место пробоины. Провожу тест брони. Есть герметичность. Несколько датчиков не работают, но обойдусь. Воздух заправлен. Рука уже слушается, хотя плечо продолжает немилосердно жечь. Жар такой, что вот-вот локоть изнутри к броне приварится. Я снова готов в пекло. Звенящая пустота в голове вместо мыслей. И нестерпимое желание стрелять. В кого угодно. Возбуждение снова захватывает меня. Быть простым солдатом – это здорово. Внутри все кристально чисто, нет ни сомнений, ни противоречий. Я злюсь, я ругаю себя последними словами: «Идиот, это просто очередная программа готовит тебя к бою, ты выжил, хотя должен был топать к славе вместе с остальным батальоном, и вот теперь тебя решили добить, чтобы отчетность не портить…» Но ничего не помогает. Я снова хочу кого-нибудь убить. Обрывки картинок, в которых я стреляю в упор и чьи-то тела разлетаются, будто кегли, рождают внутри приятное тепло.

– Поступаете под мою команду, легионер! – сообщает лейтенант из Пятой пехотной. Наверное, тоже из бывших раненых: броня его сильно избита.

Офицер горит желанием прославиться, будто ему мало, что едва остался жив. Шарики тактических наставлений весело сталкиваются в его светловолосой башке, порождая радужные картинки. В одной из них лейтенант наверняка примеряет капитанские петлицы. Должно быть, они идут ему неимоверно.

– Есть, мой лейтенант! – рапортую я, изо всех сил стараясь, чтобы земля не ушла из-под ног.

Сводный взвод, собранный из легкораненых с миру по нитке,– пятьдесят один человек – трусцой топает на погрузку. Я кручу головой, пытаясь узнать место своего последнего боя. Сейчас, когда вентиляция работает и кое-где светятся плафоны освещения, мрачные темные норы выглядят совсем по-другому. На носилках бегом уносят последние трупы. Разбитые туши вражеских роботов режут горелками. Саперы расчищают пути, орудуя массивными гидравлическими домкратами и электрическими тележками. У развороченного перрона, ощетиненного прутьями арматуры, тихо гудя, покачивается поезд – такой чистенький, сияющий среди выщербленных стен и груд битого стекла. Будто явился из другого мира. Серые цепочки вливаются в стерильное нутро, бряцая амуницией.

Лиз замечаю сразу: она единственная, кто сидит среди всеобщей беготни и выкриков команд. Сидит на корточках, привалившись спиной к грязной стене. Волосы выбились на плечи и рассыпались неровными каштановыми прядями. Лицо с дорожками слез на грязных щеках. Теперь, при свете, лицо ее кажется мне вытянутым, а глаза под ненормально высоким лбом – чересчур огромными. Она безвольно вытянула руки, они свисают с колен кистями вниз, она без перчаток, и видны следы бурой грязи на белой коже. Они уродуют ее не хуже проказы. Я вспоминаю, как она прижимала к груди Васнецова грязную тряпку. Пункт нашего назначения – Москва. На бегу я опускаю лицевую пластину и обращаюсь к лейтенанту по закрытому каналу:

– Сэр, вон та женщина, справа на два часа, она из местного персонала. Оказала нам содействие. Открыла шлюзы, вырубила вентиляцию, а потом остановила поезда на нашем участке. И помогала нашим раненым.

– И что?

– Мой сержант выжил из-за нее. У нее воздуха в баллонах не осталось. Разрешите ей эвакуироваться в Москву.

– Вы знакомы с гражданским лицом из мятежников, легионер?

«Прочисть мозги, лейтенант! Разве это сейчас главное?» Но вместо этого отвечаю согласно уставу:

– Никак нет, сэр! Я захватил ее и ее напарника в плен, когда проник в туннель. Если бы не они, нам бы туго пришлось, сэр. Благодаря им мы закрепились.

Щелк-щелк-щелк. Шарики с треском отскакивают друг от друга. Выстраиваются в нужную комбинацию. Динь-динь. Звонок. Лейтенант открывает рот:

– Ее заберет военная полиция, не волнуйтесь, рядовой. Мы гражданских не убиваем. Встаньте в строй.

– Сэр, рядовой просит разрешения сказать. Сэр, мы и есть военная полиция. Пока наряд назначат, она от голода околеет. Мы тут главные, сэр. Мы захватили планету. Я лично врукопашную троих искромсал. И еще три десятка на счет записал. И мне еще мало. Мы тут сами все решаем, сэр! Она – наш союзник, сэр! Рядовой просит содействия, мой лейтенант!

Я действую не думая, как всегда, на одних инстинктах. Я привык достигать своей цели любыми средствами. Я применяю запрещенный прием: поворачиваюсь к офицеру боком, чтобы ему был виден мой тусклый зеленый кружок, обведенный красным. Лейтенант открывает шлем. На его невозмутимом лице тщательно скрываемое удивление. Целую секунду он колеблется: моя речь для него – вещь немыслимая. Но потом – победителей не судят – он принимает решение. Все-таки он такой же солдат, как и я. Кому же еще, как не ему, понять меня?

Щелк-щелк-щелк. Звяк. Звяк. Перебор комбинаций. Динь-динь!

– Вы из Десятой, легионер?

– Так точно, сэр. Третий батальон.

Динь-динь!

– Хорошо. Пускай садится. В последний вагон. И передайте – с солдатами не разговаривать. Пока разведка ее не проверит, она вне закона. Тут все сейчас вне закона.

– Есть, сэр!

Я едва не сказал ему «спасибо». Удержался в последний момент. Из-за своего необдуманного поведения я теперь наверняка на примете. Не думаете же вы, что на Службу работал я один? Голову даю на отсечение, среди окружающих меня серых спин таких молодцов не один десяток. Вот тот капрал, к примеру,– он как-то странно на меня смотрит. Я стараюсь гнать от себя мысли о том, что со мной будет после окончания заварушки. Возможно, проанализировав мое поведение, меня попросту спишут. Хорошо еще, если позволят уйти с честью – перед строем, под звуки оркестра. А могут попросту приказать сдать оружие и явиться в медицинский отсек. И никакого тебе наследования. Не будет Ролье Четвертого. Я надеюсь, что до этого не дойдет. Но все равно противный холодок нет-нет да и промелькнет внутри. Мы ведь лишены страха смерти, а не позора. Я убеждаю себя, что спасаю потенциального информатора. Закладываю почву для вербовки. Неужто все полевые агенты контрразведки со временем начинают презирать пехотных офицеров?

– Мэм! Узнаете меня? Садитесь в последний вагон. Этот поезд идет в Москву. Нельзя вам тут.

– В Москву? – переспрашивает она, глядя на меня снизу. Поза ее не изменилась, руки по-прежнему безвольно свисают с колен.

– Да. Где ваш напарник? Он жив?

– Не знаю. Я искала, но меня никуда не пускают. Даже ударили. Вот сюда.– Она, не глядя, тычет пальцем в бок.– Чертовы придурки. Теперь мне больно глубоко дышать.

Наш взвод уже достиг своей очереди и вот-вот начнет погрузку. Я сжимаю кулаки.

– Мэм, я должен бежать. Мэм, поторопитесь. Здесь вам опасно.

– А там?

– Там? Там не знаю, мэм,– растерянно отвечаю я.

– Что ты заладил, солдат, «мэм» да «мэм». Лиз меня зовут. Помоги-ка встать.

Я перехватываю винтовку раненой рукой и рывком вздергиваю на ноги легкое тело. Не знаю, что со мной, но я чувствую, как эта женщина смертельно устала. Мое тело продолжает меня удивлять, я и не подозревал, что у меня есть способность к эмпатии. Я тяну ее за руку, она делает несколько вялых шагов, потом встряхивается и медленно идет дальше самостоятельно.

Я произношу ей вдогонку:

– Пожалуйста, не разговаривайте с солдатами, мэм. Это запрещено. Если спросят – вам разрешил ехать лейтенант Ардан из Пятой пехотной. Последний вагон, мэм.

– Ардан. Пятая пехотная. Последний,– повторяет она машинально. Потом оборачивается: – Сколько раз тебе говорить, чурбан! Я Лиз. Лиз Гельмих.

– А я Жослен Ролье Третий.– Я смотрю вниз, мне трудно выдержать ее прямой взгляд. Кажется, она даже не мигает. И тогда я добавляю: – Рядовой…

А потом поднимаю глаза и вижу, что она про меня уже забыла. Идет себе тихонько, прижимая шлем локтем, помахивая грязными перчатками, ни на кого не обращая внимания, солдаты, с лязгом сшибаясь на бегу телами, вынужденно уступают ей дорогу, сержанты недоуменно смотрят ей вслед. Странное чувство внутри, похожее на досаду,– она могла бы мне сказать простое «спасибо». Я пытаюсь преобразовать досаду в злость. Злость – более привычное для меня чувство.

Я спохватываюсь и бегу на погрузку, стараясь не потревожить руку. Медик предупредил, чтобы я в течение часа не делал резких движений – в этот период наноботы с пластыря зарастят пулевое отверстие. Боль временами возвращается, плечо начинает печь, будто вместо пластыря к ране приложили раскаленный уголь.

Подражая сержанту с грубой заплатой выше колена, ложусь на пол ногами по ходу движения: такблок предупреждает, что с некоторых станций еще стреляют. Поезд набирает ход совершенно неслышно. Только на виражах тело немного тянет вбок.

– Внимание, сводный взвод, ознакомиться с обстановкой. Даю пакет,– нарушает сонную идиллию лейтенант.

Я послушно просматриваю сведения из района боевых действий. Ого, да тут и про нас есть! «Третий батальон Десятой пехотной полубригады ценой значительных потерь захватил плацдарм в районе гор Уэллса, подавил наземные зенитные средства, ворвался в туннели планетарной транспортной сети, остановив движение поездов, и, удерживая плацдарм в течение десятичасового напряженного боя с превосходящими силами противника, обеспечил возможность высадки третьего батальона Пятой пехотной бригады. Через два часа были взяты под контроль основные станции сети на маршруте Москва – Марбл-сити, расчеты зенитных батарей мятежников в их районах уничтожены. В настоящее время производится высадка десанта на два плацдарма в непосредственной близости от городов при незначительном сопротивлении противника. Артиллерийские корабли Флота блокируют порты, передовые подразделения Легиона продвигаются к ключевым точкам городов. Наблюдаются множественные попытки повстанцев покинуть орбиту Весты на малых судах. Попытки пресекаются эсминцами Флота из состава экспедиционной эскадры».

Надо же – «ценой значительных потерь»! До сих пор я не имел случая задуматься над формулировками сводок. От нашего батальона осталось едва половина отделения, и все выжившие ранены. Можно сказать, батальон практически перестал существовать. И почему меня так колет эта сухая фраза? Вроде бы я должен гордиться: мы оказались на острие удара, о чем многие могут только мечтать. Может, все дело в том, что в сводке наши потери упоминаются вскользь, как нечто не имеющее важного значения? Но тут следующее сообщение шибает меня под дых, и я временно перестаю соображать.

«В десантной операции особо отличились бойцы первого взвода первой роты третьего батальона Десятой пехотной полубригады под командованием лейтенанта Криса Бейкера Восьмого. Лейтенант Бейкер Восьмой в ходе боя пал смертью героя. Первым в расположение противника, рискуя жизнью, ворвался рядовой первого класса Жослен Ролье Третий. Напомним, что аналогичным образом рядовой Ролье отличился при захвате энергостанции „Луна-5“…»

И так далее. Дальше я не слушаю. Жар от раны растекается по всему телу, грозя расплавить электронику скафандра. Черт возьми, я добился своего! Доктор будет доволен. Теперь меня наверняка повысят. И кроме того, таких везунчиков за всю историю Легиона едва ли два десятка наберется! Теперь и я в их числе! Предчувствие большой и ласковой волны, что вот-вот подхватит и вознесет меня на вершины блаженства, подступает к горлу. Я рад и горд так, что готов обделаться. Но тут я ловлю на себе внимательный взгляд сержанта с простреленной ногой. И воспоминание о тех муках славы, что мне пришлось недавно испытать, окатывает меня ледяной водой. Я с тоской представляю, что меня ждет после окончания операции, и радужное настроение начинает быстро тускнеть. Трудно поднять глаза, кажется, что меня сверлят взглядами бойцы со всего вагона. Краска стыда заливает щеки – меня настигает раскаяние за то, что я сделал. Я выполнил задачу ценой смерти своих товарищей. А тех, кто только что геройски погиб, я еще недавно брал на карандаш. Я мучительно завидую окружающим – они должны быть счастливы, не испытывая последствий раздвоения личности. Их боевой дух превращает меня в жалкое подобие солдата. В тень.

Теперь за моей спиной будут шептаться, будто я избран Богом. В том, что мне повезло в первый раз, можно усмотреть случайность. Второй раз – это уже система. Я трусливо думаю, что наш Бог не всегда справедлив. Я стал первым совершенно незаслуженно. Кому, как не мне, знать свои возможности? Сотни ушедших сегодня парней были по-настоящему достойны этой чести. А вместо них на пьедестал почета взобрался я – особь со скрытым дефектом, лживое двуликое существо.

Сержант приоткрывает свою лицевую пластину и придвигается поближе.

– Да ладно тебе,– шепчет он на ухо.– Не тушуйся. Кому-то надо на знамени висеть. Считай, что это во имя Легиона. За тех, кто сегодня погиб.

– Я недостоин,– шепчу я в ответ.

– Ну-ну,– успокаивает сержант. Морщится: неловко пошевелившись, задел поврежденную ногу. Святая простота. Думает, что я просто смущен. Откуда ему знать, какая каша у меня внутри? – Все так думают. Тут ведь что главное?

– Что?

– Удача. Удача, брат,– это от Бога. Чем-то ты ему глянулся.

– Спасибо, сэр.

– Не за что, Жослен. Разрешишь тебе руку пожать?

Я пожимаю плечами.

– Конечно, мой сержант.

Тихонько, стараясь не привлекать внимания окружающих, я отстегиваю перчатку, протягиваю руку и сжимаю его твердые, слегка влажные пальцы. Наверное, так я передаю раненому сержанту часть своей удачи. Теперь раненый сержант тоже удостаивается Божьего внимания. Думаю, это такой товар, которым мне лучше не разбрасываться направо и налево.

10

Красоты подземной Москвы как-то не отложились в памяти. Все в спешке, ни одной свободной минуты. Только прибыли – «бегом, бегом, не отставать, внимание по сторонам, огонь на поражение по всему, что покажется подозрительным, ни к чему не прикасаться – возможны мины». Мы выбегаем из вагона, на ходу разбираясь в колонну по два, вокруг, затеняя мозаику полированного камня, мельтешат серые невзрачные пятна пехотного камуфляжа, узоры, проступающие сквозь камень, отражают огни фонарей, не давая взгляду зацепиться. Отмечаю только, что купол над головой низкий, не в пример Селене-сити. Едва ли два метра над головой. Простой шероховатый бетон. И прямо на перроне – следы короткого боя. Вагоны на соседней платформе изукрашены пулевыми отверстиями, а один и вовсе обуглен и еще дымится, весь залитый пожарной пеной.

Бежать строем при пониженной гравитации неудобно. Втягиваемся в ярко освещенную наклонную галерею. Галерея уходит вверх, закручивая дорогу широкой спиралью. Оранжевые пятна светильников сходятся в линию и, лениво изгибаясь, теряются в отражениях за поворотом. Чего здесь полно, так это полированного камня. Свет так и искрится в его шлифованных зернах и кристаллах. А мостовая – из матовых прямоугольных брусков, шершавых на вид и поглощающих отражения, так что кажется, будто ее выстелили темным, непроницаемым бархатом. И совсем нет уличной зелени. На ходу оглядываюсь назад. Серые струйки выплескиваются на маленькую площадь из стеклянного фасада вокзала. Редкие гражданские теряются среди брони, растерянно жмутся к стенам. Прицельная панорама обводит их нейтральными белыми контурами. Где-то среди этих контуров – измученная Лиз в своем грязном скафандре. Издалека доносятся звуки одиночных выстрелов. Такблок молчит – значит, непосредственной угрозы нет. Минуем перекресток, на котором саперы под охраной пары пехотинцев монтируют низкую тумбу с торчащими во все стороны раструбами.

Мне нравится здесь. Тесные галереи-улицы Москвы чем-то напоминают отсеки моего крейсера. В отличие от земного города, с его бездонным небом над головой и отсутствием надежных стен поблизости, тут я ощущаю какое-то подобие уюта. Нет никакого горизонта, все коридоры изогнуты, самая далекая перспектива – от силы сотня метров, нет домов – стены коридоров просто разделены на фасады, похожие на разноцветные заплаты. Все они разные. Прозрачные, из цветного стекла, льющие потоки света на тротуар и пульсирующие рекламными вывесками – магазины или увеселительные заведения. Сквозь их витрины видны пустые столики и прихотливые изгибы освещенных синим барных стоек. Однотонные, серые, с небольшими табличками – офисы административных служб. Светлого камня, с широкими дверями-шлюзами и списком жильцов на табличках – жилые. Незатейливая планировка.

Центры жизнеобеспечения уже захвачены – мы, как всегда, бьем в самое уязвимое место. В коридорах все холоднее, объявлен комендантский час, все обязаны укрыться в помещениях до особого распоряжения. Я чувствую поднимающийся ветер, он несет вдоль стен пустые бумажные стаканчики и шелестящие обрывки упаковочного материала – это откачивается из коридоров воздух, и скоро вне герметичных стен домов нельзя будет перемещаться без скафандра. Легион безжалостно берет подземный рассадник мятежа за глотку. Наша задача проста: мы разбиваемся на группы и патрулируем свой сектор, задерживая после наступления комендантского часа тех, кто не имеет опознавательного чипа, и расстреливая пытающихся скрыться. А так как разведка только приступила к проверке лояльности, этих чипов еще нет ни у кого из местных. Этап номер один – установление контроля и насаждение дисциплины. Этап номер два – задержание локализованных разведслужбой организаторов беспорядка и участников сопротивления, препровождение их в зону изоляции. По всем диапазонам, по всем местным каналам оповещения передается меморандум командования.

Я гадаю: успеет Лиз укрыться или станет добычей патруля? Потом одергиваю себя – какого черта я о ней думаю? Она чужая. Совсем чужая. Чего я в ней нашел? Обычная женщина. Две руки, две ноги. Разве что немного выше ростом привычных мне девушек с «веселого транспорта». И еще, когда она без шлема, лицо ее кажется вытянутым из-за острого подбородка. И лоб необычный, не такой, как у всех,– высокий, белый. Каштановые волосы только подчеркивают белизну ее кожи. А может быть, это она тогда от страха так побледнела? Или чем-нибудь больна? У нее такой тяжелый, очень необычный взгляд. Над глазами брови вразлет, подвижные, выразительные. И еще она как-то странно изъясняется. Грубовато, без прикрас. Каждым словом бьет прямо в точку. Даже когда плачет, она кажется очень сильной. Я думаю, именно своей необычностью она меня и привлекает, эта женщина-диспетчер с Весты. Еще я думаю, что лучше бы мне ее пристрелить тогда, при первой встрече. Вместе с напарником. Кому лучше? Мне, естественно. Не было бы сейчас этих непонятных сомнений и тревожных предчувствий. Солдат обязан быть твердым. Сомнения в минуту выбора смертельно опасны.

Под эти мысли мы незаметно расходимся группами по своим маршрутам. Я назначен старшим. Мне придают двух рядовых. Мои подчиненные слушаются меня беспрекословно. Нет, не так. Слушаться меня они будут в любом случае: я их командир, пускай и временный. Они внимают мне с таким усердием, что моя спина вскоре становится деревянной от напряжения. Каждое мое замечание, каждый жест воспринимаются ими откровением Божьим, меня безжалостно препарируют глазами. Я для них – «тот самый Ролье Третий». Герой. Образец легионера. Наверное, даже грязь и копоть на моей броне они считают особенными. Оставленными с какой-то конкретной целью, недоступной для понимания простых смертных. Я стараюсь больше молчать.

– Вижу неопознанную цель на два часа! – докладывает рядовой Стефансон.

Комендантский час уже наступил. Такблок оконтуривает бегущую фигуру желто-оранжевым. Я машинально веду стволом и делаю одиночный выстрел. Пытающийся скрыться мужчина в развевающейся шерстяной накидке спотыкается и медленно валится на бок. Ничего не поделаешь, дружок, распоряжение военного коменданта надо соблюдать.

– Если видишь, то почему не стреляешь? Здесь друзей нет. Неясна задача? – резко спрашиваю я стушевавшегося легионера. Мне легко задавать вопросы – тепло от только что совершенного убийства растекается по телу. Даже боль в раненой руке стихает. Я представляю, как этот человек в одеждах свободного покроя нажимал на сенсор пуска ракет. Или помогал грузить боеприпасы для батарей ПКО. Или, быть может, программировал проходческого робота, одного из тех, который, как насекомое на булавку, насадил на свой бур беднягу Аполлинера. Попытка к бегству – лучшее доказательство вины. Мстительное чувство придает мне кровожадности. Мой вопрос звучит как выговор.

– Виноват, сэр! Больше не повторится! – выкрикивает Стефансон.

Оба моих подчиненных теперь заведены до предела. Шарят глазами по сторонам. Оба напряжены и собраны. Больше никакого подражания моим действиям – мотивация к убийству достигает в них высшей отметки. Ведь все мы внутри прирожденные убийцы. Мы готовы пустить кровь в любую секунду, днем и ночью. Наша звериная сущность, самоотверженная ярость голодного хищника, защищающего своих детей,– вот наше настоящее оружие. Мы защищаем сами себя. Друг друга. Легион. Нет ничего достойнее этого братства самоубийц. Так нас учили. А оружие, пускай даже самое мощное,– всего лишь средство для концентрации наших чувств. Нашей железной воли к победе. Нашего духа. Если стремление уничтожить врага будет правильно сконцентрировано – пуля, выпущенная из винтовки, превратится в настоящего вестника смерти. А когда внутри легионера образуется слабина, невидимая глазу трещинка, крохотный изъян, неощутимое сомнение, то клокочущая под огромным давлением ненависть попросту разорвет его изнутри, почище сверхскоростного снаряда. Ибо именно она, тщательно выпестованная и верно направленная ненависть,– главная движущая сила, что придает нашим пулям нужное ускорение и точность.

Мы бродим по пустым улицам еще несколько часов, встречая только таких же патрульных да пропуская армейские колонны,– в московском порту непрерывным потоком разгружают военное имущество. Несколько реквизированных каров под охраной отделения пехотинцев снуют между портом и административным центром города – площадью Согласия. Мои помощники доказывают мне, что они тоже не лыком шиты. До того момента как нас сменили и отправили в здание комендатуры – на ту самую площадь, мы задержали троих насмерть перепуганных колонистов. И еще одного, решившего, что заявление командования не заслуживает внимания, подстрелили. Этой ночью жизнь в Москве практически ничего не стоит. Под утро, местное утро, когда уличные фонари вновь увеличивают яркость, никто уже не рискует выходить из домов. Город затаился. Оценивающе рассматривает нас сквозь щели опущенных жалюзи. Звуки выстрелов в разреженном воздухе едва слышны.

Большой грузовой кар раз в час медленно проезжает по нашему участку. За рулем – местный житель в странной полувоенной форме и с оружием. Рядом – сержант-легионер. В кузове – еще двое вооруженных местных. Такблок опознает их как союзнические силы. Название им – «добровольческие силы охраны правопорядка». Кар увозит задержанных и собирает мертвецов. Вот он останавливается у очередного тела, двое выскакивают из кузова, берут труп за ноги за руки и забрасывают через низкий борт. Мы отдаем честь медленно проплывающему мимо сержанту. Мертвые тела в кузове нас не волнуют– мы просто выполняем свои обязанности. Приказано зажать город в кулак и провести зачистку. Мы и зажали. Когда за тебя все решено другими, так что тебе не надо думать, надо только исполнять,– это очень удобно. Совесть – она просыпается тогда, когда у тебя есть выбор. А когда ты все делаешь по уставу, ты чист, как ангел. Никакой бессонницы.

Наутро по улицам двинулись грузовики, развозящие продовольствие, воду и медикаменты,– Легион вовсе не собирался морить запертых по домам граждан Федерации голодом. И мы наконец смогли усесться на каменный пол комендатуры и вытянуть усталые ноги. И позавтракать. Нам сообщили, что мы переходим в резерв коменданта. И даже расщедрились до того, что дали два часа на сон. Правда, полчаса из них мне пришлось потратить на то, чтобы отскоблить грязь и кровь с брони да обслужить скафандр. И еще почистить винтовку. Впрочем, каждый поступил так же. Сержанты, даром что временно назначенные, все равно не дали бы нам спуску. Я с сожалением просматриваю результаты тестов – несколько датчиков скафандра по-прежнему не работают. С таким оборудованием я похож на незрячего инвалида. Глухое раздражение прорывается через усталость. Я быстро подавляю его. Вызываю в памяти сценки недавнего боя. Отголоски пережитого возбуждения заставляют сердце биться чаще. А после, когда осознаешь, что все-таки остался жив, раздражение испаряется.

Стефансон с Германом принесли мне котелок с чистой водой.

– Пейте, сэр. Тут много воды. В туалете фонтанчик бежит. Просто так. Все пьют, сколько влезет.

– Спасибо, парни. Слушайте, мы сейчас не на службе. Зовите меня просто Жосленом. Жосом,– прошу я. Не нравятся мне все эти придыхания, с которыми ко мне теперь обращаются.

– Хорошо, Жослен. Я польщен,– с готовностью кивает Стефансон.

«Тьфу ты, пропасть. Еще один дурак».

– Договорились, Жос. У тебя красивое имя. Мое вот совсем простецкое – Джон,– говорит Герман.

Вокруг уже раздается сопение умаявшихся бойцов. Мы так незаметно перешли грань, за которой война, что даже не осознаем этого. Продолжаем действовать как заведенные. Это как вспышка близкого разрыва – доля секунды, шлем затемняет фильтры, осколки беззвучно отлетают от стен, затем лицевая пластина снова становится прозрачной, и ты смотришь вперед через прицельную панораму, не замечая, как что-то вокруг неуловимо изменилось.

Герман, поглядывая на меня, улыбается каким-то своим мыслям. Потом закидывает руки за голову и закрывает глаза. Я отвечаю на улыбку, хотя он уже крепко спит. Во сне лицо его разглаживается и на нем проступает выражение трогательной детской безмятежности. Хорошие они парни. Ни страха, ни сомнений. Когда я рядом, то начинаю верить, что я такой же, как они. Я отбрасываю страх позорного списания. Я проникаюсь спокойной силой, что истекает от спящих солдат в исцарапанной осколками броне. Наверное, сегодня все они получат наконец свои заветные зеленые шевроны. Потом я снова отпиваю из котелка чистой холодной воды. Надо же, она здесь просто бежит в туалете. Пей, сколько влезет. И чего только этим повстанцам не хватало?

Лежа без сна, я жадно слушал, как сразу по нескольким диапазонам последние, зажатые в туннелях мятежники открытым текстом взывали о помощи к марсианскому флоту. Их вопли намеренно не глушили – по пеленгу радиоисточника удобно наводить ракету. «Орите, сволочи,– злорадно думал я.– Ваши дружки поджали хвост и задали деру».

Первое, что я услышал после побудки, была сводка о том, как на северо-востоке, на одной из горно-обогатительных фабрик, окружили и уничтожили целый взвод марсианских военных инструкторов, переодетых под местных жителей и пытавшихся бежать в тесном трюме посудины камнехватов. Дрались они отчаянно. Но, блокированные со всех сторон, были перебиты.

У марсиан свой Легион. Пусть и не с такими традициями, как наш, но тоже из профессионалов. Они называют его Корпусом морской пехоты. Смешно – на Марсе нет ни одного моря. Наши системы слежения с легкостью отличают обычного колониста от напичканного вживленными системами тела военного, так что ошибки быть не может. Я с гордостью узнал, что марсиан уничтожили парни из первого батальона Десятой пехотной. Ребята из моей части.

К досаде контрразведки, мы не смогли задержать ни одного марсианского шпиона. Почти сотня трупов и расплавленное оборудование – вот и все, что нам досталось. Фанатично преданные своему государству, специалисты по организации революций приняли яд практически одновременно. Как раз в тот момент, когда первые легионеры, часто стреляя на бегу, высыпали на перрон московского вокзала. Ненавижу фанатиков.