Текст книги "Время – словно капля янтаря (СИ)"

Автор книги: Игорь Вереснев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Часть II
Калейдоскоп. Глава 13. 1 июля 2001 года

– Тоня, да не трогай ты его. Пьянь же.

– Что ты сразу – пьянь? Может, человеку плохо? Сердце схватило. Глянь, одет чисто, и газетка.

– Не сердце у него схватило, а печень.

– А если и печень?

– От водки. Ты на рожу посмотри.

– Что – рожа? Нормальное лицо.

Голоса прорезались сквозь укрывающий мрак. Но ко мне они никакого отношения не имели, потому я постарался забыть о них.

– Мужчина! Мужчина, вам плохо? Вы меня слышите?

– Да пьяный он, ничего не слышит. Пусть лежит, пошли.

С моим левым плечом что-то происходило. Оно начало жить отдельной жизнью, начало трястись само по себе.

– Мужчина? А он хоть живой?

Плечо продолжало трястись… Да нет же, его кто-то тряс! И голоса звучали слишком близко, чтобы не иметь ко мне отношения.

Я открыл глаза. Оказывается, так просто вынырнуть из чёрного морока! Открыл глаза, и вот он я, здесь.

– Мужчина, вам плохо?

Круглое лицо с отвислыми дряблыми щеками. Кожа пористая, нездоровая. И бородавка на щеке. Большая, коричневая, с торчащими в разные стороны волосинками. Незнакомое лицо.

– Мужчина, что вы молчите? Вы меня слышите?

Женщина стояла наклонившись, но я видел её лицо в каком-то странном ракурсе, снизу вверх… Это потому, что я лежал! – дошло. Лежал на земле, под деревом, в полуметре от тротуара, где стоял мужик, тоже толстопузый, обрюзгший. Смотрел на меня, брезгливо поджав губу.

Я сел. И это оказалось совершенно нетрудно.

– Может, вам скорую вызвать? – обеспокоенно спросила женщина.

– Нет. Не надо, спасибо.

– Что, сердце схватило?

– Да. Сердце.

– Бывает. Если сердце больное, нужно лекарства с собой носить. У меня валидол есть. Будете, под язык?

– Нет.

Женщина помолчала. Раздумывала, что мне ещё предложить.

– Вам встать помочь?

– Не надо.

Поднялся на ноги я тоже самостоятельно. Что в этом трудного?

«Опель» стоял на прежнем месте, мигал аварийками. Метрах в десяти от него красовалась машина «гаишников», а сами они суетились, растягивали рулетку, мерили расстояние от зебры до колёс «опеля». И до белого контура, вычерченного на асфальте.

– Здесь авария была… – посмотрел я на женщину.

– Да. Но мы позже подошли, не видели.

Она повернулась к спутнику, будто немой вопрос задала. Тот пожевал губами, добавил:

– Вон та машина девочку на переходе сбила.

– И что с ней?

– Да кто его знает? Тормоза неисправные, или водитель пьяный. Меряют вон, определяют.

– С девочкой что⁈

Мужик отшатнулся, вновь посмотрел на меня брезгливо.

– А что с девочкой? Насмерть, конечно. Он же нёсся, как ошпаренный. Говорят, на красный побежала. Одни за детьми не следят, другие на машинах носятся. Молодёжь!

Он будто ставил нас в один ряд – мента-лейтенанта, Ксюшу, меня. И за несправедливость такую в рожу ему врезать так захотелось…

Верно, лицо у меня страшным сделалось. Женщина заметила, подхватила спутника под руку, потащила от греха подальше…

Всю дорогу до дома – до квартиры моей съёмной – я шёл пешком. Почти через полгорода шёл, не замечая ничего вокруг. Понять пытался, как мог я пропустить Ксюшу? Как мог не увидеть, когда они – мы, то есть, из автобуса выходили? Когда отвлёкся? По всему получалось – не мог не заметить, не отвлекался ни на секунду. Да и Ксюша с той стороны дорогу переходила, когда её машина сбила. С мороженым уже. А я помнил всё по-другому. Почему?

Только когда с домом своим временным поравнялся, понял, в чём дело! Амнезия это у меня, частичное выпадение памяти. Как Ворон меня трубой по темечку приложил, так оно и началось. И потом не раз добавляли, волки позорные. Чему удивляться теперь? Сам говорил – кома. Кома и есть. Не помню, что на самом деле происходило, а вместо этого придумываю, чего не было. И с лотереей прокол этим объясняется, и с купюрами… Хотя с купюрами сложнее. Ну и ладно! Главное – ничего непоправимого не произошло, хронобраслет по-прежнему у меня. Не получилось с первого раза, со второго раза получится. Сейчас откачу время назад, на вчера, и всё сделаю, как надо.

На углу дома, рядом с крыльцом продуктового магазина со смешным и многообещающим названием «Ням-Ням», стоял мужичок. Едва понял, что иду я не в магазин, а во двор поворачивать собираюсь, шагнул наперерез.

– Добрый день, уважаемый!

Я остановился, оглядел его с подозрением. Мужик как мужик. В светлых штанах, рубашка навыпуск. Не бомж и на мента не походит. Вполне порядочный мужик. Если бы не нос. Нос его выдавал – слишком сизый для порядочного.

– Что надо?

Спросил я достаточно резко, и мужик стушевался.

– Дык… я тут… Мож, возьмём пузырь на двоих? Не, ты не думай, деньги у меня есть. Тока одному нехорошо как-то, а?

Понятно! Я усмехнулся.

– Что, выпить не с кем?

– Дык! – сразу же заулыбался мужик. Решил, что родственную натуру встретил. – Не с кем. Душа, понимаешь, просит, – для убедительности он даже по грудаку себя постукал, гулко так, со вкусом, – а не с кем. Я же не алкаш, чтоб в одиночку пить.

Не алкаш. Но судя по носу, направление выбрано правильное.

– Спасибо. Но мне сейчас некогда.

Мужик скис.

– Жаль. А то бы взяли пузырь, посидели культурно. Поговорили по душам…

– В другой раз, – утешил я его. И добавил, сам не понимая, зачем: – В другой жизни.

«Второе» тридцатое июня ничем не отличалось от «первого». Начал я его не с утра – «материализовался» ближе к полудню. В магазин ведь за шмотками идти не нужно, всё на мне. Валялся до вечера на койке, бездумно переключал каналы на «Хитачи». Планы уже никакие не составлял, полная голова у меня этих планов! Но бессонница всё равно навалилась. И опять задремал я перед самым рассветом. И опять провалился в тот самый сон.

…Оксана стояла у перехода, ждала. И я стоял за её спиной, в полушаге всего, протяни руку и дотронешься. Но ни протянуть, ни шевельнуться даже не мог. И понимал это, с самого начала понимал, ещё, когда за автобусами следил, газету покупал. Бесполезно всё, не остановить мне Ксюшу. Спеленали меня по рукам и ногам…

И пробуждение получилось тем самым, с криком и ужасом. И снова я откисал полчаса под душем, брился, жарил омлет и не ел его. Снова ехал трамваем…

В этот раз я ждал на противоположной стороне, рядом с лотком мороженщицы. Ерунда, что Ксюша может увидеть меня раньше времени, узнать, испугаться. Это не важно! Главное, не пропустить её, успеть.

Стоял, ждал, а где-то в мозгах стучало – «бесполезно, бесполезно, бесполезно». Я силился прогнать этот голосок, прогнать треклятый сон. Не получалось. Начинало казаться, что я по-прежнему сплю. И не ждать нужно, а просыпаться скорее, пока не опоздал.

Они приехали на «тридцать четвёртом», точно таком, как я помнил. И я тупо смотрел, как Оксана отпрашивалась у меня-другого, как шла к переходу, стояла, ожидая, пока зажжётся зелёный. Как ступила на «зебру». Стоял, уверенный, что сплю, что не смогу шевельнуться, намертво спелёнатый, вплавленный в невидимый, но бесконечно прочный янтарь. И лишь когда она была почти на середине, я спохватился. Не сон это! И никто меня не держит. Рванулся навстречу…

Я не успел на долю секунды. Тормозящий «опель» даже задел меня задним крылом. Легко задел, по касательной, оттолкнул назад к тротуару. А Ксюшу он ударил капотом в живот, под рёбра, круша всё у неё внутри. Это было так близко, что капелька её крови брызнула мне на тенниску. Прямо над сердцем…

Глава 14
1 июля 2001 года

– Мужчина, вам плохо? Может, вам встать помочь?

– Не надо…

И снова я шёл через полгорода и думал, что со мной происходит. Нет, это не амнезия, это гораздо хуже. Шизофрения. Крышу у меня сорвало, и все объяснения. Тут тебе и лотерея, тут тебе и деньги. Как приложились мне по темечку когда-то, так и началось. А путешествие по времени, кисель этот серый, усугубили. Я ж сквозь людей ходил, сквозь мозги их, сквозь мысли. Вот в моих собственных что-то и сдвинулось. Не понять мне теперь, что я во сне придумал, а что на самом деле происходит. И стало быть, не смогу я… Как это, не смогу⁈

– Добрый день, уважаемый!

Оказывается, не заметил я, как и до дома своего дошёл. А мужик тут как тут.

– Что, выпить не с кем?

– Дык, понимаешь…

Понимаю, всё понимаю. Самому тоску залить хочется, но нельзя мне. Напьюсь – вообще всё в голове перемешается. И дорога тогда одна – в психушку.

Отмахнулся от мужика:

– В другой раз. В другой жизни…

И опять я откатил время назад. Немножко. Чтобы сна этого дурацкого не видеть, чтобы в утро попасть. Включил хронобраслет и сразу выключил.

Ан не получилось. Не знаю, как это вышло: только что на кухне сидел, угол атаки выставлял. И не вставал вроде со стула, когда серостью заволакивать начало. А едва «стоп» нажал – упал куда-то. Не испугался, удивился только. Потому что ночь, и на койке скрипучей лежу я. И сон уже наваливается…

Снова всё то же. Ксюша у перехода и я, застывший, не способный ничего предпринять. Разве что заорать от безысходной тоски и проснуться.

Утро прошло, как обычно. Но теперь я не ждал. Если мозги подводят, не дают вспомнить, что происходило в этот день на самом деле, значит, нужно ко всему готовиться. Значит, должен я постоянно рядом с Оксаной быть. Потому отправился я прямиком к дому, где жил когда-то. Вернее, где жил сейчас – тот, другой я, молодой и счастливый.

Было страшно. Вдруг память и здесь сыграет со мной злую шутку? Не найду дом, в котором прожил много лет?

Дом нашёл без труда. Всё происходило в точности, как помнилось. Я-тогдашний вышел первым, подождал минуту-другую, пока выбежит Ксюша. Я-нынешний знал, зачем она возвращалась – Светлана просила вытащить курицу из морозилки, а мы забыли. Вспомнили, когда дверь заперли и спускаться начали. Я-тогдашний говорил: «Да ладно, вернёмся, вытащим». А Ксюша не согласилась – разморозиться не успеет. Хозяюшка…

Я-тогдашний взял дочь за руку, и мы пошли, о чём-то весело разговаривая. Я-нынешний стоял и не мог побороть навалившуюся дурноту. Знобило так, что руки дрожали, тенниска сразу же взмокла, а перед глазами плавала серая муть. Бывают у шизофреников приступы? У меня был, и уже не в первый раз.

Перебороть муть и озноб так и не удалось, но я заставил себя пойти следом. Два квартала до остановки «тридцать четвёртого» мы шли пешком. Ксюша и я-тогдашний – впереди, бодро и весело. Я-нынешний – сзади, шагах в пятидесяти, с трудом переставляя ноги, не глядя по сторонам, все силы сосредоточив на том, чтобы не споткнуться, не упасть. Это оказалось труднее, чем идти в самом густом киселе времени! Это было на грани моих возможностей. Но я шёл. И молился о том, чтобы я-тогдашний не оглянулся. Иначе произойдёт страшное.

Автобус ждали не долго. Мне-нынешнему и подбежать пришлось, чтобы успеть. Вскочил в заднюю дверь и сразу же отвернулся. Ксюша и я-тогдашний стояли на первой площадке, рядом с кабиной водителя. На следующей остановке освободится место, они сядут, и незачем им будет оглядываться. И это хорошо. Пока же оглядываться нельзя было мне.

Меня всё ещё мутило. Надеясь, что станет легче, я закрыл глаза…

Я узнал его сразу! Я видел его прежде – в домике на дачном участке, когда пытался экспериментировать с хронобраслетом. Но сейчас-то я был в нормальном времени⁈ Бесцветно-серые комковатые жгуты струились вокруг, то истончались, то делались объёмными и плотными до осязаемости. Они заполняли весь автобус. Не было в автобусе никого, кроме меня и этого монстра. И он не просто тянулся ко мне, как в прошлый раз. Он уже нащупывал, прикасался, пытался обвить ноги, живот, грудь. Я ощущал его словно голой кожей. Не горячий и не холодный, не скользкий и не шершавый. Он был никакой. Будто кисель межвременья, только загустевший сверх меры, ставший резиново-упругим, неподатливым. Теперь я знал, что спеленало меня в моём сне!

– Кто ещё не оплачивал?

Я рывком поднял веки. Женщина-кондуктор, худая, с измождённым лицом, выступающими скулами, стояла рядом со мной. Спрашивала вроде у всех, но смотрела в упор на меня. Знала, кто в этом автобусе не оплачивал. А за ней серая муть струилась, завивалась жгутами. Я потряс головой, стараясь сбросить наваждение. Тошнота от этого только усилилась. И монстр стал виден отчётливей. Он нагло протискивался между стоящими в салоне пассажирами, выползал из-под сидений, пытался заполнить всё свободное пространство.

Никто, кроме меня, этого не видел. Кондуктор же истолковала моё движение по-своему. Нахмурилась.

– Мужчина, вы проезд оплачивать будете?

Да буду, конечно, буду. Вспомнить бы, в каком кармане кошелёк. Или не взял я его, когда из дома выходил?

Слава богу, в кармашке тенниски лежала купюра. Вынул, подал, не глядя.

– А помельче у вас нет?

Я отрицательно качнул головой. Женщина, недовольно поджав губы, полезла в сумку за сдачей. А я боролся с монстром. Старался его не видеть, не замечать. И не мог.

Автобус затормозил у остановки. Едва заметно затормозил, но меня качнуло. Не смог я удержаться за поручень, потому как не поручень это был, а упругий извивающийся жгут. Пальцы сами собой разжались, и я повалился на кондукторшу.

– Мужчина! Вы что, пьяный?

Я не был пьяным. И она это понимала – не несло от меня перегаром. Потому испугалась ещё больше – с пьяным понятно, что делать, а тут как быть?

– Вам плохо? Молодёжь, место кто-нибудь уступите! Видите же, плохо человеку!

Не знаю, уступил ли кто. Разве поможет? Я не мог дальше ехать в этом автобусе. Нам с монстром было слишком тесно вдвоём.

Я шагнул к двери. Не успел. Створки захлопнулись перед самым носом.

– Выйти хотите? – облегчение в голосе кондукторши. За пассажиров она отвечает, за всех остальных – нет. – Коля, открой заднюю! Здесь человеку плохо!

Коля послушно открыл. Уже когда я вываливался наружу, кондукторша ткнула мне что-то в руку:

– Сдачу заберите!

Могла и все деньги вернуть, за одну-то остановку. Хорошо хоть сдачу дала.

Автобус укатил, и мне сразу же полегчало. Мгла рассеялась, и змеящиеся жгуты дурным сном показались. Я зажмурился для пробы: перед глазами темнота и яркие блики солнечных зайчиков. Я был совершенно здоров, адекватен, готов действовать.

«Тридцать четвёртый» катил всё дальше и дальше. Вон он, от следующей остановки отъезжает, увозит от меня Ксюшу. Навстречу страшной смерти увозит! Не мог я этого допустить, не мог позволить убить её ещё раз. Нужно было немедленно что-то предпринимать.

Я шагнул навстречу неспешно едущему по проспекту такси, вытянул руку.

– Пересечение Ленина и Шевченко!

Водитель, парень лет тридцати, кивнул. Адрес его вполне устраивал. Машина рванула с места, увеличивая скорость. В один миг мы догнали автобус. Водитель включил поворотник, приготовился обгонять – и тут я опомнился. Минут пять-семь, и мы будем на месте. Мне останется дожидаться… и опять всё пойдёт по кругу? Нет уж!

– Не надо обгонять, – попросил я. – Давай за этим автобусом.

Парень посмотрел на меня удивлённо.

– Он плетётся, как черепаха.

– Ничего, я не спешу.

– А у меня работа сдельная.

– Сколько хочешь?

Водитель задумался.

– Давай по спидометру плюс время, как за простой.

Это было жирновато, но не спорить же!

– Хорошо.

Мы поехали следом за «тридцать четвёртым». Ползли «черепахой», останавливались, когда он останавливался.

– Ты что, следишь за кем-то? Частный детектив, что ли?

– Ага, детектив. Частный.

– Тётка какая-то наняла выследить, к кому благоверный шляется, я прав? Вот блин, денег людям девать некуда, зажрались. А не боишься, что он нас засек?

Парню хотелось поговорить, мне – нет. Когда водила понял, что беседа не клеится, недовольно насупился.

– Влипну я с тобой в неприятность.

– Не влипнешь.

Но прав оказался он, а не я. После следующего светофора навстречу такси вдруг шагнул гаишник, махнул палочкой, приказывая остановиться.

– Да что за напасть! Не нарушал вроде ничего, – возмутился парень. И начал сбавлять скорость, прижимаясь к обочине. А «тридцать четвёртый» уже был у следующего перекрёстка, успевал на зелёный. До бульвара Шевченко ему оставалось две остановки.

Пузатый гаишник шёл неторопливо. Куда ему спешить? Деньги сами, на колёсиках, к нему подкатывают, знай себе стой, да палочкой помахивай. Пока подойдёт, пока разбираться будут… Не успеем догнать!

Я дёрнул ручку, распахнул дверь.

– Э, а деньги⁈ – возмутился шофёр, но заметил брошенную на сиденье купюру, замолк.

Метров через сто проспект заворачивал вправо. «Тридцать четвёртый» уже исчезал там, за росшими вдоль тротуара деревьями. Я побежал. Мимо подозрительно уставившихся на меня гаишников, петляя между прохожими, проскакивая перекрёстки на красный свет, бросаясь чуть ли не под колёса машин, не слыша сердитые сигналы и матерную ругань. Ох, как я бежал! Никогда прежде так не бегал, даже в молодости, на тренировках. Сердце колотило, в ушах звон, в глазах круги поплыли разноцветные…

Я успел. Как раз успел, чтобы увидеть. Мне снова показывали, ещё с одного ракурса – теперь «опель» летел мне навстречу. Темно-вишнёвый капот смял детскую фигурку, перекусил пополам. Словно акулья пасть щёлкнула…

– Мужчина, вам плохо?

Плохо. Мне очень плохо! Так плохо, что самому под этот «опель» проклятый броситься хочется.

Глава 15
1 июля 2001 года

Мужичок с сизым носом был на своём посту. Привычно шагнул навстречу.

– Добрый день, уважаемый!

– Что, выпить не с кем?

– Дык! Не с кем. Душа, понимаешь, просит, – постучал он себя гулко по грудаку, точь-в-точь, как в прошлый раз, – а не с кем. А я же не алкаш, чтобы в одиночку пить.

Я тоже не алкаш. Но сейчас только и остаётся, что напиться. Чтобы больше ни о чём не думать.

– Ну, давай выпьем.

Мужик сразу расцвёл.

– Вот и добренько! Я счас сбегаю, пузырь возьму. Ты не думай, деньги у меня есть, потом посчитаемся. Ты какую уважаешь?

– Без разницы. По своему вкусу бери.

– Добренько, добренько! Я мигом. И пойдём, посидим где-нить на лавочке.

– У меня и посидим. Я в этом доме живу.

– Дык и я в этом. Что я тебя раньше не видел?

– Я недавно квартиру снял.

– А, вон оно как. Ты один живёшь, что ли?

– Один.

– А я семейный. Супружница у меня, детки. Так что не приглашаю к себе, извини.

– Да беги ты уже!

– Дык, мигом я, мигом…

Минут через двадцать мы расположились на кухне. Из закуски у меня наличествовали только застывший омлет да четвертинка хлеба. Ну, не закусывать собрались, выпивать.

На правах хозяина я разлил по первой. Мужик тут же подхватил свой стакан.

– За знакомство, что ли? Меня Миша зовут.

– Гена.

– Вот и добренько.

Водочку он опрокинул в себя смачно, только булькнуло. Видно, опыт употребления у Мишани немалый имелся. Отломил кусочек ржаного, занюхал, морщась. Зажевал вдогонку.

– А что, Гена, ты смурной такой? Случилось чего у тебя?

Я усмехнулся криво.

– Давай по второй примем, а потом уж по душам калякать начнём.

– Правильно. Как моя супружница говорит, «между первой и второй перерывчик небольшой».

– Что же ты с супружницей пузырёк не давишь?

– Дык, по душам поговорить охота. А с супружницей разве по душам получится? Баба есть баба, у неё другое на уме. А ты чего один? В разводе или волю любишь?

– И в разводе, и волю люблю.

Вторая тоже пошла хорошо. И как-то легче стало внутри, спокойнее. Будто осаждаться начала вся та муть, что мозги мне загадила.

– А «смурной» я, Миша, потому что дочку у меня сегодня убили.

– Да ты что⁈ – у мужика даже рожа вытянулась. Чуть омлет не уронил. – Как⁈

– Мент машиной сбил на переходе. Ненавижу козлов!

– А-а-а… – мужик вздохнул. Взял бутылку, разлил по третьей. – Тогда давай не чокаясь. Помянем. Как звали-то дочку?

– Ксюша. Оксана.

– Царство небесное рабе божьей Оксане.

Эту Миша выпил неторопливо, с чувством. И закусывать не стал, лишь кулаком занюхал.

– Сколько лет дочке было?

– Двенадцать.

– Дите невинное. Крепись, Гена. Говорят, невинные души прямиком в царство небесное возносятся, так что дочка твоя в раю. А тебе крепиться нужно и терпеть. И бога не забывать. Чтобы сподобил увидеться с ней в загробной жизни.

– Ты что, Мишаня, крепко верующий?

– Крепко или нет, не знаю. Тут сейчас эти ходят… «Свидетели». Вот они крепко верующие. Библию читают, песни всякие поют, про конец света рассказывают. А я думаю – баловство это. Деды-прадеды наши православными были, и мы от веры их отступать не должны. Здесь неподалёку храм имеется, небольшой, но приятный. Заходишь вовнутрь, там иконы, свечи горят. Батюшка, опять же. Душевно. Не часто туда наведываюсь, но если праздник какой религиозный – обязательно. А ты что, в бога не веруешь? Без веры нельзя, Гена. Кто кроме бога поддержит и утешит нас в страданиях наших?

– Что ты знаешь о страданиях?

Миша опять вздохнул, разлил по четвёртой.

– А ведь у меня тоже дочку, можно сказать, убили. Давно, ещё во младенчестве. В роддоме прямо. Сестра недоглядела, когда купала. Может, выпимши была, или ещё как. Сунула в кипяток и сварила.

– Как сварила⁈ И – что?

– Что-что? Младенчику много надо? Померла дочка. Давай и её помянем.

Помянули. Ни омлета, ни хлеба у нас уже не осталось. И выпивки – на донышке. Когда успели?

– А медсестра? – снова начал я. – С ней что сделали?

– Что с ней сделаешь? Халатность, сказали. Отстранили от младенчиков. На полгода.

– Отстранили⁈ И всё? Да её пожизненно посадить, и то мало!

– Эк, хватил! Посадить… Тогда всю нашу медицину в тюрьму сажать надо. Думаешь, мента твоего посадят?

– Поса… – я осёкся. Не посадили его. Уволили, кажется, из органов, и на том дело закрыли.

– То-то. Нет, Гена, справедливость в земной жизни искать бесполезно. Да и что это такое – справедливость? Деток всё равно не вернёшь.

– Так что ты предлагаешь, терпеть? И ты терпел? И жена твоя, когда у неё ребёнка убили?

– А куда деваться нам было? Горевали и богу молились. И он помог, дал ещё двух деток. Испытание это для нас было, Гена. И для тебя вот теперь испытание. Давай уж добьём, чтобы глаза не мозолила.

Я послушно опрокинул стакан, не почувствовав даже горечи. Зацепили меня слова Мишани. Испытание, стало быть? А ведь правильно. Не болезнь это никакая, не амнезия, не шизофрения – испытание. Тот, на небесах который, испытывать меня продолжает. Он ведь Всеведающий и Всемогущий. Всё что угодно сделать способен. И я давно это понял, раскусил его замысел. Ещё когда майора жёг, раскусил. И правильно вроде всё сделал? Он же Всеблагой, бог-то наш? Так же в библии написано? Прощать всех учит, «возлюби ближнего», мол. Я всех и «возлюбил», простил. А где награда? За что он меня так сурово? Я же не железный. Не святой! Не этот, как его…не Иов! Зачем со мной так⁈

– А⁈

Я врезал кулаком по столешнице так, что стаканы подпрыгнули, а Мишаня чуть с табурета не свалился.

– Ты чего, Гена?

– Я тебя спрашиваю, зачем он меня так⁈

– Дык, не можем мы судить о делах Господа. Потому что неисповедимы пути…

– Не можем⁈ А он может Ксюшу четыре раза подряд убивать? Первый раз я не видел, так он повторил. С разных сторон мне показал, чтобы не сомневался уж… Смотри! – я оттянул тенниску на груди. – Видишь? Это кровь её!

Миша сполз с табурета. Постоял, глядя на меня. И вдруг предложил:

– Гена, я за вторым пузырём сбегаю, а то мало нам, вижу. Только деньги ты давай. У меня нету больше.

Предложение его было таким неожиданным, что я с мысли сбился. Несколько секунд таращился тупо, потом кивнул, вытащил деньги из кармана, протянул.

– На, иди. Только водки не надо больше. И не приходи! Мне подумать нужно. О нём, – ткнул указательным пальцем вверх.

Миша постоял, раздумывая. Кивнул, направился к двери.

– Постой! – окликнул я его. – Вот если ты такой верующий, скажи – сколько он меня испытывать будет?

– Пока ты, Гена, самое главное испытание не пройдёшь. Пока терпению и смирению не научишься…

Он ещё что-то пытался мне рассказывать, но я уже не слушал. Остальное всё ерунда была. Одно правильно Мишаня сказал – главного испытания не прошёл я пока. А какое самое главное испытание быть должно? Да ежу понятно, какое!

Светка, бандюк, шалашовка, майор – это цветочки. Всё, что они мне сделали, ПОТОМ было, после самого главного, самого страшного. И если бы не это страшное, мне бы их и прощать не пришлось. Не за что прощать было бы! Главное, оно сегодня случилось. И с этим главным Господь Бог меня не свёл почему-то с глазу на глаз. Значит, я сам понять должен? Сам всё сделать?

А я непонятливый! То-то он мне Мишаню этого подослал. Спасибо, боженька, и за такую подсказку.

Пора было вновь крутить стрелки назад. Начинать этот проклятый день заново.