Текст книги "Время – словно капля янтаря (СИ)"

Автор книги: Игорь Вереснев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Глава 11
Осень 2004 года

На следующий день я нашёл дом, где жил Сергей Олегович Мазур. Дом добротный, двухэтажный. Не крепость-дворец, как строят «новые русские», – или как их там звать начали, пока я «в коме» был? – без излишеств, но добротный. Красным кирпичом обложенный, крыша под черепицей. Во дворе – гараж, тоже добротный. Правда, сам дворик невелик, пяти соток не будет. Ну да не картошку на нём выращивают! Я заглянул, полюбопытствовал – клумбы цветочные, кустики декоративные. Понятно, что в конце октября любоваться особо нечем, а вот весной и летом наверняка там всё цветёт и благоухает. Чтобы гражданину майору приятно отдыхалось после охоты на бандюганов.

Мазур человеком оказался семейным. Жена и сын, пацанчик лет пяти-шести. Пацана я мельком видел, а жену рассмотрел. Высокая, подтянутая, но плоская, что твоя шпала. И лицо фигуре под стать. Лошица, одним словом. Думаю, в её возрасте даже Ирина симпатичней была, а со Светланой вообще не ровняю. Забавный вкус у гражданина майора. Хотя… что ему до жены? Ему любая из его девочек бесплатно даёт, по первому требованию.

До вечера изучил я все подходы к дому Мазуров, вдоль и поперёк. Подходов нашлось два: по улице, тихой, спокойной, но асфальтированной – это в частном секторе редкость; и с противоположной стороны, с тыла, так сказать. Там шли дворы, выходящие на другую, параллельную улицу, узенькую, грунтовую, заросшую пожухлыми бурьянами. Участок, соседствующий с майорским, нежилым оказался. «Продаётся», – сообщала жирная меловая надпись на заборе. И плотно закрытые ставни на окнах это подтверждали, и заброшенный огород. Видно, жила старушка, да померла, или дети к себе забрали. А домишко не нужен, вот и продают. Очень удачно для меня.

С чердака этого дома я и следил, что делается у соседей. Видел, как мадам привела сына из садика, как возилась со своими клумбами, то и дело оттопыривая мосластую, обтянутую джинсами задницу. Как зазывала в дом кота – а собаки у них нет, ещё удача! И как вернулся с работы хозяин, увидел. Мазур открыл ворота, загнал машину в гараж. Перед тем, как зайти в дом, постоял на крыльце. Курил, разглядывая соседский двор. Что ж ты тут разглядишь, в темноте-то?

Зато над крыльцом мазурского дома горел яркий фонарь, и я гражданина майора рассмотрел прекрасно. И вспомнил. Всё тот же проклятый две тысячи первый…

Он встретил меня, когда я выходил со школьного двора. Занятия пока не начались, но середина августа – пора для учителей горячая. Подготовка к новому учебному году вовсю идёт, в спортзале ремонт заканчивается – покраска, побелка. Потом городские методобъединения пойдут, педсоветы. В общем, работы хватало. Она помогала отвлечься, не слететь с катушек…

– Геннадий Викторович? Здравствуйте. Можно с вами поговорить?

Я смерил его недоуменным взглядом. Мужик лет тридцати пяти, высокий, моего роста, плечистый, коротко стриженный. Видно, что спортивный. Одет в брюки и рубашку, солидно. Туфли на ногах аж блестят, опять же. Не работяга. Первая мысль у меня была – из роно начальство новое?

– Здравствуйте, – кивнул.

– Меня зовут Сергей Олегович Мазур. Я товарищ Виталия Ковалевского.

У меня словно от лимона скулы свело. От одной фамилии этой, век бы её не слышать! Выдавил:

– Что вы хотите?

– Поговорить.

– О чём нам разговаривать? Ваш «товарищ» убил мою дочь!

– Это был несчастный случай…

– Да что ты говоришь⁈ Он наехал на неё на переходе, на красный свет. У него скорость была сто двадцать!

– Не сто двадцать, а восемьдесят. И со светофором не доказано…

– Как – не доказано⁈ Свидетели…

– Свидетели сегодня одно вспомнят, завтра – другое. Но я не об этом поговорить хочу. Вы же взрослый человек, понимаете, девочку не вернуть, что бы мы теперь не говорили и не делали. Так зачем и парню жизнь ломать? Ему двадцать пять лет только. У него карьера, семья…

– Семья?

– Да, он жениться собирается.

– Не на той ли, которую катал «с ветерком» по проспекту?

– Какая разница? Жизнь парню ломать не нужно. Я понимаю, если бы он в самом деле убить кого-то хотел…

– Не хотел бы, по правилам ездил.

– А вы всегда по правилам ездите?

– Я – да.

– Была бы у вас машина нормальная, а не «ижак» ваш допотопный, и работали бы вы в милиции, а не в школе…

– Что, ментам законы не писаны?

– Писаны, да не все. Чего вы добиваетесь? Хотите, чтобы Ковалевского посадили? Не посадят. Погоны снимут, из органов турнут – это могут. Оно вам надо? Легче станет?

– Это ещё посмотрим, посадят или не посадят…

– Не посадят, и смотреть нечего. Если бы милицию за превышение скорости сажали, страну охранять некому стало бы.

– А за убийство?

– Что вы заладили – «убийство, убийство»! Не было никакого убийства, забудьте эту глупость. И заявление заберите.

– Что?

– Заявление заберите. Виталий вам компенсацию за моральный ущерб и без суда выплатит. Десять тысяч долларов.

– Что⁈

– Десять тысяч, говорю. Не бумажек наших, а настоящих денег. Машину приличную купите…

– Десять тысяч за мою дочь?

– Не за дочь, за моральный ущерб, нанесённый вам и вашей жене. Мало? Назовите свою сумму.

– Ты мне деньги за дочь предлагаешь…

– Да не за дочь же, чудак человек! Чтобы ты жить нормально начал. Ты молодой ещё, и жена у тебя не старуха. Захотите – другого ребёнка родите…

Меня переклинило. Будто в мозгах потемнело на секунду. Ударил я его. Смачно, в скулу.

Мазур удара не ждал. Но здоровый, бычара, устоял на ногах. Только отшатнулся и схватился за начинающий багроветь кровоподтёк.

– А это ты зря, физрук. Я ведь тоже сотрудник милиции. Майор.

– Да пошёл ты! Все вы, менты, одним миром мазаны. Бандиты!

– Я мог бы сейчас опергруппу вызвать. Кинули бы тебя в обезьянник, и объяснили, что нехорошо на работника милиции руку поднимать. Но мы не бандиты. Мы страшнее, мы – власть, система. Ты что, против системы идти хочешь?

– Да плевал я на тебя и твою систему. А твоего лейтенантика я всё равно посажу!

– Смотри, физрук, не обплюйся. Ладно, я добрый пока. Разрешаю подумать.

– Да пошёл ты!

Послал его ещё раз. Далеко и матерно, хоть обычно не выражаюсь. Потом развернулся и пошёл прочь. А он остался. Крикнул мне в спину:

– Если передумаешь, забери заявление. Предложение в силе остаётся. Пока.

Я не забрал…

Гражданин майор бросил окурок в жестяную банку рядом с крыльцом, зашёл в дом. Вот, значит, кто мой главный враг, кто номер первый в списке. Не урка, не шалава малолетняя – мент, охранитель законов! Вот с кем я посчитаюсь от души. Власть, говоришь? Закончилась твоя власть, твои законы. Мои собственные начинаются.

Дом у гражданина майора был большой. Я не пожадничал, не поленился притащить четыре канистры бензина с ближайшей АЗС. Ох, какая улика! Девка-заправщица меня вспомнит, когда о поджоге узнают. Тем более, я ещё и зажигалки у неё купил, пять штук, с запасом. И пусть вспоминает, показание даёт. На здоровье!

Дверь я полил щедро. И все окна на первом этаже – ни одно не пропустил. У Мазуров лестница под забором длинная лежала, так я и на крышу слазил, тоже всё полил. Аккуратненько всё делал, чтобы не скрипнуло нигде ничего, хозяев не разбудило. Не скрипнуло, не разбудило.

Бензин попался удачный, не разбавленный. Вспыхивал, едва зажигалку бросишь. Домик запылал свечечкой. А я вернулся на соседский чердак – любоваться.

С минуты на минуту хозяева должны были проснуться от треска и дыма. Интересно, у них спальня на первом этаже, или на втором? Если на первом, уже проснулись, наверное. Хватит у майора духу окно выбить и сквозь пламя выскочить, жену и ребятёнка вытащить? Или будет внутри сидеть, пожарных вызванивать? Надеяться, что потолок крепкий, не рухнет?

Домик пылал. Десять минут, пятнадцать, двадцать… Стекла вываливаться начали, дверная коробка насквозь прогорела. Огонь уже внутри, а тихо. Сирен пожарных не слышно, и в соседних дворах спят все. Странно, пожар вон какой! Неужто, не видит его никто?

Я лежал и смотрел. Полчасика так погорит, и на майоре крест можно ставить. Если и не сгорит заживо, то в дыму задохнётся наверняка. Расплатились, можно считать. С лихвой. Неправильно это как-то!

Чем больше я думал, тем смурней на душе становилось. Всё моё путешествие назад неправильным получалось. Двух недель не прошло, а скольких людей из своего списочка встретил! И Светку-предательницу, и урку-гада, и шалашовку подлую. Будто бог лично в мой список заглянул и теперь предлагает. Вот тебе власть, вот тебе враги твои, обидчики. Мсти, заслужил.

Только не мог бог такое предложить! Он ведь милосердный, он учит не «кровь за кровь, глаз за глаз», а «возлюби ближнего, как себя самого». В колонию батюшка приходил, Библию читал. Я хоть и неверующий был тогда, а слушал. Интересно.

Положим, не ближние они мне… Или всё же ближние? Жизнь мою покроили – любо-дорого. Кто же мне ближе, если не они? Стало быть, по законам божьим, не злом за зло я отплатить должен этим, из списка, а добром. Потому и ставил он мне их на пути, испытывал. Выдержу – свершится чудо. Нет…

Выдержу! Светлану простить оказалось не трудно. Что с неё взять? Баба, наседка. И шалашовку эту глупую – прощаю. Она и так своё получила. За что боролась, на то и напоролась, называется. Ворон… у него «понятия», он человеческой жизни не знает. Собакой родился, собакой прожил, и умрёт по-собачьи, под забором.

А вот майор человеческую жизнь знает. Семья, жена, ребёнок у него. Законы знает и людские, и божеские. И преступил и те, и другие не задумываясь, легко. Лишь бы власть свою показать.

И мне его – простить⁈

С майором тяжело. Потому бог и подсказку дал – мент не один в доме спит. Отплачу ему, и невинные люди погибнут.

В голове тихо пискнул мстительный голосок: «Ксюша тоже невинная была, а её убили». Я цыкнул на него. Не пацанчик пятилетний за рулём того «опеля» сидел, и не мамаша его мослозадая. А по моим законам круговой поруки нет. Каждый сам за себя отвечает.

Я соскользнул с чердака, перемахнул забор между дворами.

Первый этаж пылал, ни в двери не сунешься, ни в окно. Хорошо, лестницу не додумался бензином облить. Дерево успело нагреться, местами и тлеть начинало, но ещё не вспыхнуло. Я передвинул её к одному из верхних окон, полез, чертыхаясь, когда приходилось хвататься за особо горячие перекладины. Саданул ногой в стекло… И тут же в меня вылетел рыжий шерстяной ком!

Котяра на секунду завис на моей штанине, в кровь раздирая бедро, потом сиганул вниз, в темноту. Я зашипел от боли, но не ругаться же на кота! Умная тварь, жизнь себе спасает. Что же ты, Рыжий, хозяев не разбудил? И сразу мысль в голове стрельнула – а может тихо в доме оттого, что хозяев нет? Уехали куда, пока я за бензином ходил⁈

Сунул я голову в проём и понял – дома они. Потому как сразу услышал кашель и детский плач, доносившийся от кровати. Попал я, значит, в спальню пацанёнка. Едва перелез через подоконник, и сам закашлялся. Глаза слезиться начали, в горле запершило. В комнате висел густой, удушливый сизый дым, а над головой громко трещало.

Я схватил пацана на руки.

– Родители дома? Родители дома, спрашиваю?

Э, да что от него добьёшься в таком состоянии! Под мышку и на лестницу, на свежий воздух. Спустил, поставил на землю, шлёпнул по попе.

– Беги к забору, понял? И стой там, никуда не уходи. Мамка заберёт.

Про мамку он понял, побежал. И кашляет, кашляет. Ему бы попить чего-нибудь дать… Некогда.

Пока я туда-сюда лазил, дыма ещё больше стало. А из комнаты в коридор выскочил – вообще ничего не видно, дым по лестнице снизу поднимается. Удушливый, гад, – пластик горит.

В коридор выходили три комнаты. Я чуть ли не молился, чтобы родительская спальня тоже здесь была. Потому как если внизу – не успеть. Заглянул в одну комнату – не то, больше на кабинет смахивает. Зато напротив – она!

Первой я женщину будить начал. За руку трясу, за плечо – никак. Учадела. Пришлось за волосы с подушки поднять и пару пощёчин влепить, чтобы глаза открыла. Открыть-то открыла, но мутные. «Вставай, уходить нужно. Пожар!» – кричу. Смотрит на меня, и от дыма хекает. Схватил за руку, потащил за собой, как лунатика.

Только в детской она оклемалась чуть, к кроватке рванулась. Я не пустил.

– Внизу он уже, снаружи. Возле забора стоит. И ты в окно лезь! Там лестница.

Ага, глаза осмысленными становятся. Кивает, не спрашивает даже, что я за фрукт. Баба в такой ситуации может и в истерику, и в обморок брякнуться, а эта держится. Крепкая, уважаю.

Когда она к окну подошла, грохнуло вдруг над головой страшно, и за окном фейерверк в разные стороны. Всё, стропила перегорели, сейчас потолок нам на головы ляжет. Тикать надо отсюда, пока не поздно! А баба у окна мнётся. «Серёжа⁈»

– Да спасу я твоего майора, спасу. К сыну беги!

Полезла на подоконник, ногу задрала, не стесняясь, что комбинация коротенькая. Да и некогда мне её рассматривать. За «Серёжей» этим чёртовым бежать нужно.

В кровати майора не оказалось. Я подумал было, что он на пол упал. Но и там нет. Неужто, вниз побежал, к дверям⁈ Я уже на лестницу сунулся, в самый дым и чад, и тут спохватился – дверь кабинета настежь распахнута, а я же её закрывал. Заглянул – так и есть. Сидит майор возле сейфа, что-то вынимает оттуда и в сумку складывает. Ах ты ж козел! Не жену с сыном спасает, а бабло вонючее.

Заорал на него:

– Чего расселся⁈ Драпать надо! Крыша сейчас упадёт!

А он развернулся и – бах! Я еле успел за косяк отскочить. Пистолет у гада! Он даже рассматривать меня не стал, сразу пальнул.

– Не стреляй, я же тебя не трогаю! Уматывай из дома быстрее!

Бах! И слева в ответ – бабах! Аж дом задрожал. Всё, просел потолок в детской, до лестницы за окном не добраться. Единственно, из окна сигать.

– Да не стреляй же ты, идиот! В окно прыгай, а то сгоришь к чёрту!

Тишина. Послушался? Трещит вокруг, нифига не слышно, что в кабинете делается. Может, выпрыгнул? Мне ждать долго тоже не с руки. Сгорю за милую душу, никакой хронобраслет не спасёт.

Заглянул осторожно. Как же, выпрыгнул! Сидит, с мобилой возится. Пожарных вызывать надумал? Поздно!

Майор заметил движение в дверях, поднял голову. И опять – бах! Как я успел в коридор вывалиться? Пулю поймать только и не хватало.

Сижу в коридоре, от дыма кашляю. Думаю, как дальше быть. Сгорит майор, и всё – провалил я испытание, не получится чуда. Вот же идиот – зачем было дом поджигать⁈ Подпалил бы гараж с машиной, и пёс с ними!

Каким шестым чувством я уловил, что майор к двери крадётся? Не слышно ведь ничего и не видно в дыму? Почуял опасность, что твоя собака, в спальню метнулся. Как раз вовремя – пуля над самым затылком пролетела, чуть ли не волосы сбрила. Что же он творит, гад этот⁈

Забился я в угол, за кровати. Окно – рукой подать. Но закрытое. Ни отворить, ни стекло выбить не успеваю, потому как майор в дверях стоит, и пушка нацелена. Единственный путь для меня – хронобраслет. Только настроить его надо, чтобы обязательно в прошлое попасть. Потому как в будущем рухнут перекрытия, и падать мне придётся с трёхметровой высоты. А как оно, падать в межвременье, когда и снизу, и сверху головешки горящие сыплются, проверять не хотелось.

У меня-то хронобраслет, а у майора нету. Что он сделает, когда я исчезну? Успеет в окно выпрыгнуть или нет? Не знал я этого, но и времени на размышление не оставалось. Потянулся, чтобы кнопку «Пуск» нажать… и тут увидел.

На тумбочке у изголовья кровати лежала бита. Удобная, увесистая, сама в руки просится. Неплохое оружие… если бы у Мазура в руке нож был! Но против пистолета, уже взведённого и нацеленного, бесполезное.

На другой стороне дома опять грохнуло, сноп искр полыхнул в спальню – обвалился и кабинет напротив. Я не видел из своего укрытия, оглянулся ли майор, присел, отскочил в сторону. Но как-то он реагировал, не каменный?

Я сиганул через кровати, почти на лету подхватывая биту. И уж точно на лету замахивался, не успевая разглядеть толком, куда бить.

Майор и оглянулся, и присел. И руку с пистолетом в сторону отвёл. Если бы тут двухспалка стояла, я бы перепрыгнул её, и майора с ног сбить постарался. Но у Мазуров были две сдвинутые полуторки. Я плюхнулся на край второй, не удержался, полетел на пол, стараясь амортизировать левой рукой, а не рожей.

Всё происходило одновременно. Майор обернулся, дёрнулся пистолет в его руке, посылая пулю мне в харю, бита закончила описывать дугу, приложившись по майорскому запястью, со звоном посыпались стекла за спиной. Мазур зарычал от боли. Выбитый пистолет ударился о шкаф у стены, отлетел под кровать, наткнулся на ножку, заскользил по паркету.

Пистолет замер в полушаге от майора – наклонись и схвати. Но правую руку я ему конкретно уделал, а в левой Мазур держал сумку. Ему бы бросать, не раздумывая, что с ней станется, с сумкой-то? Но, видно, содержимым он очень дорожил. Не бросил, а поставил сумку бережно на пол. И заминки этой мне хватило. Я кинул тело вперёд, дотянулся, пальцы сжали рукоять. Тут же увернулся от майорской ноги, вжался спиной в угол между кроватью и тумбочкой, вскинул оружие. Палец сам собой нажал спусковой крючок…

Не нажал. Бесконечно длинная секунда закончилась. Вновь вокруг бушевало пламя, страшно трещали перекрытия, тянулись к разбитому окну клубы густого едкого дыма.

– Стой и не дёргайся!

Мазур замер, только желваки напухали с синхронностью маятника. Узнал меня.

– Если выстрелишь – тебе смерть, Карташов. Так – срок добавят, а убьёшь – не доживёшь до суда. Ребята закопают.

Все мои силы теперь уходили на то, чтобы палец удержать, не нажать. И убрать его со спускового крючка не мог – майор бы увидел, напасть попробовал бы. Тогда точно стрелять пришлось бы.

– Пошёл отсюда, козел! В окно, быстро!

Майор покосился на сумку. Как ему хотелось взять её! Ну, нет, такого удовольствия не получишь.

– В окно, я сказал! Там тебя жена и сын ждут, а ты за бабло, шлюхами заработанное, беспокоишься, сволочь⁈

И майор пошёл. Бочком, спиной по шкафу елозя, не отрывая взгляд от направленного на него ствола. Только у окна отвернулся. Рванул ручку, распахнул, вспрыгнул на подоконник. Оглянулся ещё раз, словно хотел сказать что-то. Не решился.

Лишь когда Мазур исчез за окном, я положил пистолет на пол, и занялся хронобраслетом. В последний миг, коснувшись пальцем кнопки «старт», подумал: «Почему бы и нет?» Почему бы шалавские деньги на благое дело не употребить? Мне же их когда-то и предлагали. Тогда отказался, сейчас – возьму.

Поднял сумку, прижал к пузу и прыгнул. Дальше, в прошлое.

Глава 12
Лето 2001 года

Сколько времени мне понадобилось, чтобы добраться из осени две тысячи девятого в лето две тысячи первого? Не неделя, как когда-то рассчитывал, это однозначно. Но сколько? Две, три? Месяц? Не знаю. В начале у меня часов не было, но и когда появились, не очень-то помогли. Пытался я время засекать, хронобраслет включая, – а без толку. Стрелки такие кренделя выделывали! Иногда часовая что твоя секундная вертелась, аж страшно становилось. Иногда наоборот, секундная чуть ли не замирала. Ждёшь-ждёшь, уже невмоготу от серости беспросветной, уже тебя чуть ли не наизнанку выворачивает, а они едва пять минут натикали. Помучился я с часами, помучился, и плюнул. Снова начал по наитию ориентироваться да по самочувствию.

Период с осени две тысячи четвёртого по лето две тысячи первого ничем знаменательным не запомнился. Ни встреч неожиданных, ни розыгрышей непонятных. По правде сказать, не до этого мне было. Чем ближе к цели, тем сильнее мандраж бил. Надо же всё правильно сделать, не ошибиться, не напортачить. Сколько раз я в голове тот клятый день прокрутил! Каждое мгновение вспомнил, каждое словечко сказанное. А сколько вариантов перебрал, чтобы самый лучший выбрать. Импровизация в таком деле не годится. Так что последние годы путешествия прошли мимо меня. Я даже не помню, где спать останавливался, и спал ли вообще? Возможно, так и пёр, словно сомнамбула, то в обычном времени, то в быстром.

А потом наступило первое июля две тысячи первого. Чёрный день моей жизни. День, который я должен – обязан! – перекрасить в другой цвет.

Попасть с помощью хронобраслета во вчера не сложно. В позавчера – можно, но надо быть аккуратным, чтобы не проскочить. Но попасть на конкретную дату, если ты отделен от неё месяцами, – нечего и мечтать. Та самая экспоненциальная зависимость действует, будь одна неладна. Приходится выбирать момент остановки приблизительно, на глазок. Выяснять, куда попал, и доползать черепашьим шагом.

Я остановил своё прыганье за два дня до необходимой мне даты. Ближе – не мог. Не из-за хронобраслета, он-то работал исправно, а потому, что нервы натянулись до предела, звенели струнами. Следовало передохнуть, успокоиться. Прийти в себя. Чтобы уж точно, без ошибок.

По какому-то странному стечению обстоятельств я снял ту самую квартиру, где когда-то – то ли несколько дней назад, то ли чёрт знает, как давно? – встретил Мандрыкину. Ту, да не ту. Три с половиной года квартиру здорово изменили. Старые, облезлые, ещё советские обои на стенах, мягкого паласа и линолеума нет и в помине, лишь голые крашенные полы. Добротная мебель исчезла, вместо неё громоздились доисторический шкаф и кровать с железной сеткой, противно скрипящая, стоит перевернуться с боку на бок. Из быттехники уцелел один «Хитачи», ставший немного новей, но «осиротевший», лишившийся видика. Квартирный бизнес не успел пока принести хозяйке достаточно дивидендов для евроремонта.

Два дня я занимался тем, что лежал на койке и поплёвывал в потолок. В переносном смысле поплёвывал. Я план действий составлял, окончательный и беспроигрышный. И когда пришла последняя ночь, ночь с тридцатого на первое, голова так была этим планом забита, что уснуть получилось только перед самым рассветом. Не уснуть даже, а провалиться в эти самые планы. Увидеть их воочию.

…Я стоял метрах в тридцати от автобусной остановки. В руках – газета развёрнутая. Делал вид, что читаю и жду кого-то. С газетой очень удачно в детективах придумали. Закрыл лицо, и никто тебя не узнает. Лучше, конечно, на лавочке сидеть, тогда и подавно никто не посмотрит. Но лавочки стояли только на остановке и я – другой я, тот, который живёт в этом «сегодня» – пройдёт как раз вдоль них.

Во сне время тычет по особым законам. Оно то замрёт, то припустит с невиданной скоростью. Едва я развернул газету, как большой жёлтый автобус затормозил у остановки. «Тридцать четвёртый»? Точно. Я сразу решил, что это именно тот автобус. Удивился – с чего это он такой большой? – и автобус послушно ужался. А из передней двери уже выходила Ксюша, почему-то одна. Это я воспринял как должное – я-то уже здесь! О «я-не я», который вёл дочь в цирк, успел позабыть.

Оксана деловито направилась к переходу. Эй-эй-эй, так сразу? Я рванул следом. Газета из рук тут же исчезла, будто испарилась. Вернее, тот я, который был там, готовился спасать, забыл о газете. Но другой я, наблюдающий со стороны и составляющий планы, фиксировал малейшие детали.

Дочь стояла у перехода, ждала. Я подбежал, встал за её спиной. Сейчас загорится зелёный, но она останется на месте. Я удержу, не дам шагнуть под колёса «опеля».

Время застыло. Только что неслось вскачь, и я боялся не успеть, а теперь замерло. Ну же, ну! Пусть быстрее всё это закончится.

И вдруг я понял – не время застыло. Я застрял, словно мушка в капельке янтаря. Попытался сбросить наваждение, шевельнуться, схватить Оксану за плечо. Да хоть крикнуть – «Обернись!» Ничего. Я был вплавлен в это время. А оно продолжало идти. Уже летел по проспекту сбесившийся «опель», спешил проскочить перекрёсток. Уже вспыхивал зелёный огонёк, и Ксюша бежала по зебре, будто не видела несущейся наперерез машины…

Я закричал от ужаса – не тот я, что стоял за спиной у Оксаны, беспомощный, застывший. Тот, что наблюдал со стороны. Тот, что спал сейчас на скрипучей железной кровати.

Собственный крик заставил проснуться. Несколько минут я лежал, пытался убедить себя, что это был сон. Дурацкий кошмар, итог слишком долгого нервного напряжения. Потом встал. За окном рассвело, начинался новый день. Последний день моей старой жизни. Первое июля…

Из дому я вышел пораньше, с большим запасом времени. Не хватало опоздать из-за какой-то мелочи: дорожной пробки, неожиданной – ненужной! – встречи, ещё чего-нибудь. А перед этим я с полчаса стоял под душем, начисто вымывая из себя следы ночного кошмара – не для того я весь этот путь длиной в восемь ненавистных, осточертевших лет проделал, чтобы из-за дурного сна отступить. Побрился, оделся в чистое. Кроссовки, джинсы, тенниска – всё новенькое, с иголочки, купленное накануне. Хотел и позавтракать, даже омлет себе сготовил. Но не смог, еда в горло не лезла. Потому как сегодня ЭТО случиться должно. Вернее, НЕ случиться.

На месте я оказался задолго до нужного времени. Прогулялся к цирку, почитал плакаты с рекламой представления, на которое мы так и не попали. Ничего, теперь попадём! Вернулся, купил в киоске газету – ткнул на первую попавшуюся, даже название не глянул. Прошёл мимо стоявших на автобусной остановке людей… и тут подкатил наш «тридцать четвёртый» – всё, как в давешнем сне. Мне дурно сделалось от неожиданности, спина под тенниской взмокла. Стоял и тупо таращился на переднюю дверь, не соображая, что прятаться нужно. Не должны они меня увидеть раньше срока!

Из автобуса вышли бабулька и женщина с двумя детьми, трое вошли. Двери закрылись, автобус вырулил из «кармана» и укатил дальше, по проспекту. Нас в нём не было.

Я перевёл дыхание. Не тот это автобус, ясно же – просто похожий. А наш минут десять-пятнадцать ещё ждать. Из-за сна дурацкого мнительным я стал. Выбросить его из головы нужно, сосредоточиться.

«Тридцать четвёртые» курсировали часто, с интервалом в три-четыре минуты. Из каждого выходили родители с детьми, а мы всё не появлялись. И в каком именно автобусе мы приедем, я определить уже не мог. Оставалось внимательно вглядываться в каждый.

Темно-малиновый «опель» я услышал прежде, чем увидел – он взвыл где-то за моей спиной, набирая скорость. Машина летела чуть ли не по разделительной полосе, лихо выполняя двойной обгон. Я только мельком взглянул на него и сразу же обернулся назад, к перекрёстку. Светофор горел жёлтым. Вот-вот переключится на красный и засветится над переходом зелёный человечек. Нужно успеть добежать…

Бежать было не за кем! У перехода стояла тучная пожилая женщина с хозяйственными сумками. А Ксюши не было. Мы не приехали.

Удивиться по-настоящему я не успел. Зелёный человечек вспыхнул, и с противоположной стороны на зебру ступила девочка, на ходу разворачивая мороженое. Бежевое платье, длинные русые волосы. Она даже не взглянула налево, ведь зелёный человечек обещал безопасность.

Как⁈ Почему?..

Тот, первый раз, я ничего не видел, смотрел свежий выпуск «Футбола» в киоске. Обернулся, когда всё уже случилось. А теперь мне показывали. Теперь я был сторонним наблюдателем.

Лейтенантик не врал на следствии. Он в самом деле надеялся проскочить, лихо, красиво – со стороны бульвара ведь машин не было. О пешеходах он просто забыл. Или уверен был – уступят. Пеший всегда уступит дорогу конному, простолюдин – барину, так испокон веков повелось на Руси! А увидев перед собой девочку, испугался, тормозить начал. Не успел. Когда скорость сто двадцать, тормозной путь слишком велик. Будь за рулём водитель поопытнее, он бы не тормозил, объехать попытался. Возможность такая была, пусть и впритирку к машинам на встречной, но была. Пацан рулить как следует не научился. Единственно умел педаль газа выжимать до упора. Газа и тормоза.

«Опель» начало заносить. Но раньше, чем развернуло, капот ударил девочку. Со всей своей железной, бездушной силы саданул. Она даже не вскрикнула, только глухой удар и хруст. Я слышал хруст каждой косточки в её теле!

Ксюшу подбросило в воздух. Она перелетела через машину, словно поломанный манекен, нелепо разметав волосы, руки, ноги.

А затем манекен упал на асфальт. С коротким, мёртвым стуком. И стало тихо. На один миг.

«Опель» ещё разворачивало, кренило набок, он ещё не вылетел на тротуар, а мне казалось – вечность прошла. Вечность, сфокусированная на нелепом, исковерканном предмете, лежащем на грязном, пыльном асфальте. На манекене, который секунду назад был живым человеком… Был Ксюшей⁈ Нет… Нет!!!

Тишина оборвалась пронзительным женским криком. И чуть запоздало – вторым, мужским. Безнадёжным криком смертельно-раненого человека. Моим криком. Криком того, другого меня, который стоял сейчас у газетного киоска.

Я тоже хотел кричать, но не мог. Хотел бежать – не мог. Что-то бесцветно-серое обрушилось на меня, спеленало, сдавило грудь. Отвратительно мерзкое, бездушное и безжалостное, как капот «опеля». Я успел узнать его – своего незваного спутника. А затем чёрная спасительная волна вздыбилась, колыхнулась навстречу. Накрыла с головой, разметав серые ошмётки.

И меня не стало.