Текст книги "БРАЗИЛИЯ, ФУТБОЛ, ТОРСИДА…"

Автор книги: Игорь Фесуненко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 40 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

ПАТРИОТЫ ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

Первый репортаж о футбольном матче прозвучал в бразильском радиоэфире 19 июля 1931 года: на волне радио «Эдукадора Паулиста» о матче сборных команд штатов Сан-Пауло и Парана радиослущателям попытался рассказать репортер Николау Тума. До того дня футбол на бразильском радио появлялся только в форме кратких сообщений в информационных выпусках с результатами последних матчей. Тума, таким образом, совершил революцию: он стал первым бразильским журналистом, который пришел на стадион и начал рассказывать людям в живом эфире и «реальном времени» о том, что происходит на футбольном поле.

Тут нужно сразу же пояснить, что организаторам первых футбольных репортажей приходилось преодолевать множество препятствий. Во-первых, не существовало специального оборудования или аппаратуры, предназначенной для таких трансляций. У стадионов, например, не было никакой линии связи с радиостудией. Поэтому самые первые футбольные репортажи велись по телефону. А так как на стадионах в те времена не было еще и телефонов, то Туме и его последователям приходилось за неделю да игры (!) подавать заявку на телефонную станцию о прокладке к трибуне у футбольного поля временной (только на этот день) телефонной линии.

Иногда поблизости от стадиона никаких телефонных линий не оказывалось, и репортажи приходилось отменять. Случалось и прибегать к услугам жильцов в соседних домах: брать у них телефон взаймы на два часа, протягивать дополнительную линию от квартиры до стадионной трибуны, чтобы провести репортаж.

Представьте себе волнение, которое испытывал Николау Тума, начиная первый в истории расказ о футбольном матче в «прямом», как мы говорим сейчас, эфире!

Представьте себе сотни вопросов, которые сразу же, еще до начала репортажа, обрушились на этого первопроходца! Как это нужно делать? Как заинтересовать слушателя? Как донести до него рисунок игры, эмоции, страсти, которые будут бушевать на поле и на трибунах?

Перед началом матча Тума попросил слушателей мысленно представить себе и как бы держать постоянно перед глазами прямоугольник футбольного поля и пообещал, что будет максимально точно воспроизводить для них все перипетии игры:

«Я нахожусь в самом центре неподалеку от боковой линии, справа от меня – команда паулистов, а слева – футболисты Параны».

Так был начат этот репортаж. И после, сообщив о том, что судья Виржилио Фредриги дал свисток к началу поединка, Николау пошел рисовать картину происходящего на поле.

Ему было несравнимо труднее, чем всем тем, кто пошел по его стопам, кто сегодня занимается аналогичным делом на куда более высоком уровне, на совершенно ином, куда более высоком витке творческого совершенства и технического прогреса. Ведь ему никто не помогал. Рядом с ним не было коллег. Его репортаж не прерывался, как сейчас, рекламными объявлениями. Ему некогда было перевести дух и выпить глоток воды. Он говорил без умолку все девяносто минут. И, может быть, единственным фактором, несколько облегчившим ему работу, стало обстоятельство, что та игра оказалась динамичной, интересной, и было забито целых десять голов! Хозяева поля – паулисты победили команду Параны со счетом 6:4.

Тума стал не только родоначальником бразильского футбольного радиорепортажа, но и основателем первой из двух главных его ветвей или «школ», которые существуют и сегодня, условно названные «реалистической» и «поэтической».

Да, он был «реалистом»: в каком бы ритме ни проходил матч, как бы стремительно не развивались и не менялись игровые ситуации, Николау успевал за мячом и игроками, фотографически точно воспроизводя для слушателей ход игры. Для этого ему пришлось говорить очень быстро. Вскоре его прозвали «Спикер Пулемет» (в те времена понятия «диктор» или «комментатор» в бразильском радиоэфире не существовало, и всех, кто вел радиопрограммы, именовали английским словом «спикер»). И до сих пор многие в Бразилии считают, что Николау был самым «скорострельным» репортером в истории отечественного радио.

Свою приверженность «реалистическому» стилю Тума обосновал очень просто, и, мне кажется, было бы полезно, чтобы к его словам, сказанным более полувека назад, прислушались бы сегодняшние наши рыцари футбольного радиорепортажа, позволяющие себе в ходе матча болтать о чем угодно, кроме того, о чем они действительно должны говорить: «Радиорепортер обязан быть всего лишь фотографом. Своим голосом он фотографирует и передает слушателю все то, что происходит на поле».

Гениально сказано! И это стремление к максимально точному воспроизведению происходящих событий привело однажды к тому, что работа Николау вызвала протесты и негодование. Правда, в данном случае он работал не на футболе, а рассказывал об автомобильных гонках, проходивших на улицах Сан-Пауло. И в самом конце этого состязания, когда французская спортсменка Хелле Нисе попыталась на последней прямой, у самого финиша обойти бразильца Маноэля де Тефе, автомашины столкнулись, француженка была выброшена в воздух, разбилась насмерть, ее машина полетела в толпу.

Раздались страшные крики, стоны, кровь потоками брызнула на асфальт, на стены домов, на людей…

Несколько человек погибли мгновенно, десятки были ранены.

И все, происходившее прямо перед глазами Тумы, он рисовал лихорадочной пулеметной скороговоркой, не забывая самых животрепещущих деталей: «оторванная рука», «вывалившиеся в пыль внутренности», «размозженная о камни голова» и так далее…

Учитывая, что за ходом гонок с помощью репортажа следили сотни тысяч бразильцев в разных городах страны, и у многих из них друзья или родственники находились близ трассы, страну охватил ужас, и на радиостанцию посыпались звонки слушателей. Одни требовали уточнений, просили немедленно дать в эфире фамилии пострадавших, другие возмущались шокирующим «реализмом» репортажа.

Тума оправдывался законами жанра: «Я обязан говорить о том, что вижу!».

И все тут.

Николау был скуп на язык, он не придумывал никаких поэтических метафор, не давал игрокам прозвищ, не прибегал к артистическим приемам, чтобы расцветить, разукрасить свой репортаж. Он просто расказывал о том, что видел. Так же действовали и его первые последователи: Ребелло Жуниор и Педро Луис.

Правда, первый из них явился родоначальником самого знаменитого «фирменного знака» бразильских, а теперь и не только бразильских футбольных репортеров: Ребелло начал обозначать забитие гола протяжным воплем «Го-о-о-о-о-о-о-ол!», который тянулся несколько долгих секунд.

Но вскоре на различных радиостанциях страны появились и приверженцы иного стиля в футбольном репортаже – «поэтического». Если «реалист» Тума называл мяч только одним этим словом: «bola», то его конкуренты, пытаясь разукрасить свою речь, прибегали ко множеству синонимов, сравнений и эпитетов. Учитывая, что в португальском языке упомянутая «bola» – женского рода, в ход шли такие изыски, как «толстушка», «кругляшка», «девчонка», «ребенок», «негритянка» (мячи тогда были черные или коричневые), «леонора».

А иногда прибегали к более «весомым» и менее поэтическим выражениям: «баллон», «кожаный баллон», «кусок кожи».

Впрочем, должен заметить, что на русском языке все это звучит довольно странно и куда менее «гладко», чем на португальском.

Приверженцы «поэтического» стиля довольно быстро начали изобретать прозвища для футболистов: Фриденрайх превратился у них в «Тигра», Леонидас – в «Черный Диамант», Жарбас стал «Черной стрелой», Фейтисо – «Императором футбола»!

Кстати, само это имя «Фейтисо», фигурировавшее во всех протоколах, тоже ведь не было «именем». Футболиста звали Луис Матозо, а «Фейтисо» -прозвище, означавшее «Чудотворец». Оно было дано Луису с первых же его шагов на футбольном поле за его действительно чудесные финты, ну, а потом от избытка чувств он был прозван еще и «Императором». Что было особенно почетно в те времена, ибо Луис Матозо был «колорэд», попросту говоря негром…

Но вернемся, впрочем, к теме нашего разговора – футбольным репортерам, точнее, к их страсти давать футболистам пышные прозвища.

Прозвища давались и командам: «Васко да Гама» конца сороковых годов именовалась «Экспрессом Победы», «Сантос» – стал называться «Рыбой», «Ботафого» – «Прославленным».

Сторонники «поэтического стиля», ведя репортажи, изощрялись и при описании игровых ситуаций и эпизодов. Если игрок оступился и потерял мяч, то Осмар Сантос говорил: «Он наступил на помидор!». Когда игроку удавался хороший удар по воротам, в эфире звучало поощрительное: «Туда, туда ее, именно этого она (то-есть, bola-мяч) хочет!». Когда пас оказывался слишком сильным, и игрок не успевал догнать мяч, следовал ироничный комментарий в адрес того, кто перестарался: «Ошибся в дозе!»

Фиори Жиглиотти из радио «Бандейрантес» стал одним из самых щедрых на поэтические сравнения и философские метафоры футбольных репортеров. Начало каждой игры он ознаменовывал традиционно пышной фразой: «Прозвучал свисток судьи, и занавес подымается! Игра началась, уважаемая бразильская торсида!».

В острые моменты Фиори нервно восклицал: «Ох, выдержит ли мое сердце?!». На последних минутах матча любил повторять: «Игра близится к закату». А после финального свистка арбитра неизменно констатировал: «Занавес опускается, спектакль завершается». Но при этом сторонники этого «поэтического» стиля все равно считали главной своей задачей нарисовать точную картину матча, упомянуть о каждой передаче мяча, каждом ударе, каждом броске вратаря.

…Возможно, кто-нибудь из читателей недоумевает, к чему все эти исторические детали? Но мне они кажутся интересными, поскольку помогут понять психологические предпосылки и исторические корни современного бразильского футбольного радиорепортажа, о котором я собираюсь рассказать и который, повторю еще раз, является столь же высококласным образцом спортивной журналистики, каким в сфере мирового футбола является его бразильская ветвь.

Но прежде, чем перейти к рассказу о сегодняшних мастерах футбольного радио (а заодно и телевидения), расскажу еще об одном выдающемся классике прошлого.

АРИ БАРРОЗО – БРАЗИЛЬСКИЙ СИНЯВСКИЙ

Когда 28 августа бразильская сборная готовилась выйти на поле стадиона «Динамо» в Москве, выстроившийся перед Северной трибуной военный оркестр, исполнил несколько популярных мелодий. Одна из них вызвала радостное оживление: народ услышал что-то знакомое, веселое, ритмичное. А бразильцы уже собиравшиеся в туннеле перед выходом на поле, сразу же заулыбались и застучали бутсами, привычно отбивая ритм. Это была самая знаменитая, самая любимая их мелодия: «Бразильская акварель».

Для каждого сына этой земли она значит примерно то же, что для россиян «Подмосковные вечера». А популярность ее автора в Бразилии равнозначна тому, что для нас, в России, означают, к примеру, имена Исаака Дунаевского, Василия Соловьева-Седого и Александры Пахмутовой вместе взятые, в одном лице. Короче говоря, автор «Бразильской акварели» Ари Баррозо, скончавшийся в 1964 году, до сих пор остается и останется навечно одним из самых популярных в своей стране композиторов.

Музыка была главным делом его жизни, но не единственным: в тридцатых-пятидесятых годах Ари был популярнейшим футбольным комментатором. Точнее сказать, одним из родоначальников бразильского футбольного репортажа. Об этом и пойдет сейчас речь.

Детство, юнность, его университеты

Трагедии и улыбка Фортуны, успех и разочарования, счастье и «непруха», постоянно противостоя и сопутствуя друг другу, сплелись в его жизни в тугой клубок. Как непрерывное и раздражающее своей неотвратимостью чередование: «полоска белая, полоска черная».

Так было с самого начала его жизни, откуда мы и берем старт повествования: 7 ноября 1903 года, когда Ари родился в маленьком городке Уба в штате Минас Жерайс. Отец, доктор Жоан Эванжелиста Баррозо был весьма уважаемым человеком: прокурором города и депутатом муниципального собрания Минас Жерайса. А матушка, на редкость красивая, хрупкая, стройная женщина, была, как сейчас принято говорить, «домохозяйкой».

Впрочем, что о них вспоминать: они ушли в мир иной от туберкулеза, когда мальчику было всего шесть лет. И заботы о ребенке взяли на себя бабушка Габриэла и тетушка Ритинья. Обе они мечтали о том, чтобы их питомец стал священником. Сумели даже заставить его помогать местному падре при исполнении некоторых нехитрых обрядов (полоска черная). Однако, не смогли помешать тому, что однажды ускользнувший от их опеки Ари привязал веревку от церковного колокола к хвосту пасшейся поблизости лошади (полоска белая).

Самыми тяжкими, безусловно черными минутами его детства были те, когда тетушка Ритинья брала его за руку, извлекая из крикливого вороха ребячьих тел, носившихся в неуемной, никогда не кончавшейся суете футбольной пелады (маленький щуплый Ари всегда безропотно соглашался на непрестижную в детских ватагах роль вратаря), и вела в дом на ежедневные фортепианные экзерсисы. Три часа в день, подумать только! «Пальчик туда, пальчик сюда! Следи за мной! Не спеши, пожалуйста! Почувствуй ритм! Это что такое ты играешь? Разве это си-бемоль?!».

Зато, когда мальчонке исполнилось двенадцать лет, он уже не священнику начал помогать, а самой тетушке, озвучивая вместе с ней в четыре руки на вдребезги рассохшемся, дребезжащем, как старый трамвай, фортепиано подвиги Мэй Уэст и Дугласа Фербенкса в кинотеатре «Идеал». Это не только приобщало его к шедеврам Голливуда, но и позволяло зарабатывать по пять монет в день (полоска белая).

Чуть позже он с полгода подрабатывал, скрывая скуку, кассиром в галантерейном магазинчике (полоска черная).

Несмотря на строгости домашнего воспитания, а может быть именно благодаря им, юный Ари был далеко не самым примерным школьником. Из одной гимназии его выгнали за непослушание, из другой – за прогул: он отправился на танцевальную вечеринку, из третьей – за пьянку с товарищем по общежитию. Лишь с четвертого захода ему удалось закончить «вторую ступень». К этому времени к ужасу бабушки и тетушки он уже любил пропадать в местном баре «Камило», прилежно защищал ворота местного, там, в Убе, «Ботафого», и участвовал в карнавальных безумствах в составе блока «Драгуны и Олени». (Это все – «полоски белые»).

Когда ему исполнилось семнадцать, Ари неожиданно (опять «полоска белая») стал обладателем солидного наследства в 40 тысяч контов после смерти одного из дядюшек. На такие деньги можно было купить даже небольшой дом…И потому он – какой кошмар! – сразу же решил жениться.

С точки зрени родни это был именно кошмар: против избранной Ари пассии по имени Ивонна встала на дыбы вся семья, и тогда он (полоска черная), отказавшись от свадьбы, в отместку за вмешательство в личную жизнь гордо расстался с настырными опекуншами и отправился в большую самостоятельную жизнь в Рио-де-Жанейро.

Там он поначалу даже поступил на юридический факультет, доучился до второго курса, впрочем, не столько учился, сколько с наслаждением и восхитительной скоростью проматывал наследство, после чего был вынужден подумать о хлебе насущном. И с благодарностью вспомнил о кошмарных уроках тетушки Ритиньи.

Теперь, благодаря им, он смог опять подрабатывать тапером в кинотеатрах. Потом играл пианистом в оркестрах. И начал сочинять бесхитростные «музыкиньи» на вечные и универсальные темы. Что-то в жанре неувядаемых ни на каких широтах и меридианах «Ландышей» или «Ты меня любила, а потом забыла, так за это пулю получай…».

А поскольку он был действительно чертовски талантлив, на карнавальном конкурсе 1931 года, обойдя сотни соперников (да, именно так: в карнавальных конкурсах в Бразилии участвуют иногда и по нескольку тысяч охотников за синей птицей удачи), он выиграл первую премию, что позволило ему жениться на любимой Ивонне.

Затем он остепенился, умудрился возобновить занятия в университете, получил даже диплом и назначение: муниципальным судьей в город Резенде. Но быстро понял, что увядать в провинции – это не для него: жизнь в столице не только складывалась привлекательно, но и оказалась весьма удачливой. Посудите сами: однажды из музыкального издательства ему сообщили, что продюссер музыкального театра «Рекрейо» заинтересовался парой его сочинений.

Взволнованный Ари тут же помчался в театр, где изнемогающий под бременем славы мэтр снисходительно похвалил его, но заметил, что для ближайшего шоу театру нужны, вообще-то, не самбы, а фокстроты.

– Ты ведь умеешь делать и фокстроты, не так ли?

Ари согласно и с готовностью кивнул, хотя ни разу в жизни не сочинил ни одного.

– Ну, так принеси нам завтра, скажем, полдюжины фоксов. Может быть, мы что-нибудь выберем.

…Всю ночь он просидел за фортепиано, проклинаемый соседями, неистово колотившими в стены и в потолок. Но шесть фокстротов, которые к полудню он доставил в «Рекрейо», понравились, четыре из них были приняты для очередного шоу, а с Ари был даже заключен контракт, гарантирующий театру эксклюзивные права на его музыку.

«Флу» или «Фла»? – вот в чем вопрос…

По средам и субботам, в дни футбольных матчей Ари отправлялся на стадион. Поначалу болел за «Флуминенсе». Этому клубу, как известно, издавна отдала свои сердца богема: журналисты, литераторы, певцы, музыканты и вертящиеся около них девицы.

Но почему именно «Флу», как звали этот клуб его поклонники?… Вот именно: «почему?!».

Никто толком до сих пор не может объяснить, почему именно «Флу» для них стал «своим», стал любимым клубом.

Может быть, потому, что «Флу» был одним из самых чопорных и аристократических клубов? А публика «полусвета» всегда стремится «наверх».

Тут еще нужно учесть, что в те времена собиравшееся в шикарных салонах штаб-квартиры клуба в квартале Ларанжейрас местное общество еще не было «торсидой» в сегодняшнем понимании этого слова. И поэтому, когда их любимая команда проигрывала, эти люди в сюртуках и галстуках-«бабочках» все равно шумно заполняли салоны, толпились в барах, танцевали, рассказывали анекдоты, ухаживали за дамами. Они не страдали, как Ари! Не рыдали после поражения! Не проклинали центрфорварда, промазавшего верный мяч, не ругали вратаря, пропустившего между ног легчайший мяч-«франго» («цыпленка»)!

Нет, они не болели! Для них клуб был местом сборищ. И только. А Ари так не мог.

Однажды натужный аристократизм, культивировавшийся в салонах «Флу», сыграл с Ари грубую шутку: его почему-то не пустили на вечеринку. Не пустили, и все тут!

Это была последняя капля. Он обиделся и сказал:

– Теперь моим клубом будет «Фламенго»!

Оно и понятно: «Фла» всегда был самым непримиримым соперником «Флуминенсе». Ари «эмигрировал» туда сначала просто со злости, сделал это по совету друга Жозе Алмейды, который и привел его в штаб-квартиру «Фла» в квартале «Фламенго» (откуда клуб и взял свое имя).

Атмосфера там понравилась Ари, и вскоре он заболел всерьез.

Тут нужно заметить, что именно в те годы в бразильский футбол пришел профессионализм. Этот еще недавно строго аристократический спорт начал испытывать с середины двадцатых годов, как уже было сказано выше, массированное вторжение «колорэд». После победы «Васко» в чемпионате Рио 1923 года негры и мулаты стали серьезной проблемой для директоратов и правлений клубов. С одной стороны, они прекрасно играли и умели забивать голы. Но, с другой, нельзя же было только по этой причине, принимать их, скажем, в «Ботафого» или «Флуминенсе», славившиеся чистотой своих рядов и блеском аристократических традиций! Просто немыслимо было делать их полноправными членами избранного общества, разрешая им участвовать в ассамблеях, посещать салоны, балы и бары клуба.

Нет, это было, разумеется, невозможно! Полный абсурд!..

В конце концов в начале тридцатых годов выход из тупика был найден на основе разумного компромисса. То есть, с «колорэд», как я уже об этом расказывал в первой главе, начали заключать трудовые контракты. Как с «обслуживающим персоналом». Это было остроумное и простое решение казавшейся неразрешимой проблемы: негры и мулаты, которых нельзя было пускать в клуб в качестве его полноправных членов, переходили в разряд наемных работников.

Впрочем, все это казалось простым и понятным лишь на первый взгляд. Однако кое-кто, в частности именно «Флуминенсе», дольше других сопротивлялся новым веяниям. А вот «Фла» как раз довольно быстро перестроился и открыл свои двери для «колорэд».

Сказанное, впрочем, отнюдь не означает, что Ари Баррозо был каким-то там демократом или борцом за гражданские права. Нет, ему просто импонировала атмосфера открытости и демократизма, царившая во «Фламенго» и способствовавшая тому, что вскоре этот клуб стал самым популярным, самым любимым торсидой.

Да, здесь действительно БОЛЕЛИ!

Здесь вечером после проигрыша «Фла» никому и в голову не пришло бы забренчать на рояле или поставить на диск граммофона пластинку с веселым матчишем!

Здесь страдали вместе с игроками, здесь ликовали и рыдали все заодно: белые и «колорэд», чиновники и массажисты, ветераны и новички, мастера футбола и прачки, стиравшие обмундирование игроков.

Между прочим, такая атмосфера сохранилась в клубе до сих пор. На отмечавшемся в 1995 году столетии «Фламенго», свидетелем которого мне довелось быть, именно этот всеобщий демократизм, способность к сопереживанию, радостная и самозабвенная сопричастность ко всем делам, заботам, успехам и неудачам клуба, была вновь подтверждена как его постоянный и неизменный «фирменный знак». И звучала, как клятва, строфа из гимна клуба:

«Однажды «Фламенго», навсегда «Фламенго»,

«Фламенго» – до самой смерти!»

Впрочем, вернемся в прошлое…

У микрофона – Ари Баррозо

К середине тридцатых годов у Ари уже накопился довольно богатый опыт, как мы бы сказали сейчас, «живого эфира»: несколько лет он вел на радио «Крузейро ду Сул» всевозможные музыкальные программы, в том числе шоу с новичками, приходившими в студию в надежде выиграть кофеварку или электроутюг в импровизированных музыкальных конкурсах. Эти программы требовали от ведущего остроумия, умения импровизировать, непринужденно и весело общаться с гостями студии и с радиослушателями.

Ари чувствовал себя в этих программах, как рыба в воде. И поэтому никто на радиостанции не удивился, когда постоянный спортивный репортер Афонсо Скола, заболевший накануне очередного «Фла-Флу» 1935 года, предложил отправить на стадион вместо себя именно Ари.

Тут нужно напомнить, что к тому времени футбольному репортажу в Бразилии едва-едва исполнилось четыре года: первые трансляции со стадионов начал, как я уже упоминал, Николау Тума в 1931 году в Сан-Пауло. А в Рио пионкером был Амадор Буэно на «Радиоклубе Бразил». Я уже упоминал о том, что труд первых энтузиастов футбольного репортажа никак нельзя было назвать легким. Тогда еще не существовало никаких кабин, охраняемых от вторжения любопытствующих болельщиков. Не было «четырехпроводок», которые сегодня делают связь репортера со студией легкой и безмятежной. Амадор Буэно, Афонсо Скола, Николау Тума и вот теперь, после удачной премьеры на «Фла-Флу», Ари Баррозо работали прямо на трибуне, среди болельщиков, сначала – с телефоном, а позднее – с большим микрофоном в руках, который соединялся со стадионной аппаратной толстенным кабелем. Причем в отсутствие обратной связи со своей радиостанцией этот затерянный где-то на переполненной трибуне одинокий маленький человек, окруженный плотной стеной страдающей, рыдающей или ликуюшей торсиды, подчас даже не ведал, принимается ли в студии его репортаж, слышат ли радиослушатели его взволнованный монолог…

Случалось, что рев трибун заглушал в микрофоне голос Ари. Иногда он, оглушенный ревом, не мог даже толком сообщить о забитом голе. И тогда его осенила любопытная идея – сопровождать каждое взятие ворот каким-то характерным звуком в эфире. Он провел массу экспериментов: притаскивал с собой на трибуны стадионов и пробовал гонг, колокол, рев трубы, звонок.

Ничто его не устраивало до тех пор, пока он не наткнулся на решение, оказавшееся гениальным в своей простоте: губная гармошка!…Он вешал ее на шею, и когда в чьи либо ворота влетал мяч, и судья показывал на центр, в то же мгновение Ари хватал этот нехитрый инструмент и, приложившись к нему горячими, пересохшими от скороговорки губами, посылал в эфир пронзительную руладу, фиксировавшую «Го-о-о-о-о-о-ол!».

Те репортажи и по настроению, по характеру своему очень сильно отличались от нынешних. Сегодня главной заповедью рассказывающего о матче репортера является объективность. За тем исключением, когда речь идет о поединке бразильской клубной или сборной команд с иностранцами. Тут еще слушатели и коллеги могут простить «боление» за своих. Поскольку за них, за «своих» болеет вся страна, и страдания или ликование репортера вполне гармонируют с состоянием торсиды. Правда, и в этом случае репортер должен быть объективным, а когда «наши» играют плохо, он обязан это признать и уметь нещадно изобличать своих в отсутствии мастерства, в трусости или иных причинах проигрыша.

Ну, а если транслируется матч двух бразильских команд, тут уж никакое предпочтительное отношение к какому-либо из соперников прощено не будет. Тут требуется максимальная объективность!

В те годы, когда начинал Ари, этот неписанный «кодекс чести» еще не сложился. И каждый ведущий репортажи журналист не скрывал своих симпатий и антипатий. Поэтому любой футбольный репортаж превращался во вдохновенный панегирик той команде, за которую болел труженик эфира. Думаю, что это было забавное зрелище. (Если, конечно, допустимо употребить термин «зрелище», говоря о радиорепортаже).

Ари, Каглиано, Афонсо, Жеральдо и другие их коллеги буквально заводили слушателей, заражали их своими неистовыми хвалами в адрес «нашей команды» и не менее горячими проклятиями, адресованными соперникам. Ни о какой объективности тут не могло идти и речи. Да она и не требовалась. Слушатель с восторгом погружался в этот водоворот яростных «черно-белых» эмоций. В шквал восторгов и ругательств, любви и ненависти.

В самом конце 1936 – начале 1937 года сборная Бразилии отправилась в Буэнос-Айрес на очередной южноамериканский чемпионат. Ари поехал с командой, чтобы вести репортажи. В финальном матче с хозяевами поля, проигранном 1 февраля 1937 года на стадионе Сан-Лоренсо де Алмагро в дополнительной получасовке 0:2, при благосклонном нейтралитете местной полиции аргентинские инчас в самом конце матча устроили побоище: многие бразильские игроки были избиты. Крепко попало и Ари, который позволил себе крикнуть в эфир о «дикости этих туземцев».

Ничего не поделаешь: чтобы быть патриотом, приходится и страдать…

Эксклюзивная новость из первых рук

Эта эмоциональность, помноженная на избыточный патриотизм, особенно ярко проявилась в репортажах Каглиано Нето с чемпионата мира 1938 года, проходившего во Франции. То были первые в истории репортажи, пришедшие в Бразилию с другого континента: из-за океана. Да еще с чемпионата мира!

В каждом из них Каглиано трагически умирал и тут же вдохновенно воскресал. Все соперники Бразилии были для него личными врагами. Каждый их удачный прием, точный удар или победа в каком-то игровом эпизоде сопровождались его яростными проклятиями, каждый свисток судьи за нарушение, допущенное кем-либо из бразильских игроков, мгновенно интерпретировался Каглиано как «антибразильский заговор», как «происки черных сил», как «подлый выпад», как «гнусная ошибка» или «вопиющее свидетельство полной некомпетентности судьи».

Эти пронизанные истеричным ультрапатриотизмом репортажи, воспламеняли далекую родину, жадно прильнувшую там, за океаном, к своим приемникам. Вместе с Каглиано торсида возмущалась и ликовала, рыдала или хохотала. Вместе с ним винила во всех неудачах «наших ребят» этих «продавшихся судей» и «заговорщиков» из числа организаторов чемпионата, пытавшихся посягнуть на репутацию и честь «нашей Великой Бразилии».

Это извержение патриотических эмоций достигло апогея в проигранном бразильцами 1:2 полуфинальном матче со сборной Италии, состоявшемся 16 июня в Марселе. Из-за травмы, полученной в четвертьфинале, не смог выйти на поле лучший игрок сборной Леонидас. То есть, он, может быть, и попытался бы сыграть, но тренер решил «поберечь его для финала».

Это была роковая ошибка! В отсутствие главного бомбардира бразильская команда cразу же после начала матча уступила соперникам инициативу, играла далеко не лучшим образом, а затем даже позволила итальянцам открыть счет. 1:0…

Что там только в эти минуты ни говорилось в адрес швейцарского судьи Вютриха! В каких пороках и преступлениях его не обвинил страдающий, рыдающий, захлебывающийся от негодования репортер! А когда в ворота бразильцев был назначен «этот абсурдный пеналь», негодование Каглиано стало просто вулканическим. Тем более, что «пеналь» действительно был далеко не бесспорным: да, конечно, бразилец Домингос действительно ударил итальянского нападающего Пиолу ногой в своей штрафной площадке, в этом сомнения не было.

Но!.. Но позвольте, уважаемые сеньоры! Ведь это случилось в тот момент, когда мяч был вне игры: он улетел за ворота, и бразильский вратарь побежал за ним, чтобы ввести его в игру ударом от ворот. Как и положено правилами.

И именно в этой паузе и произошло нарушение.

Бесспорно, Домингоса следовало строго наказать. Может быть, даже удалить с поля! Но давать в такой ситуации пенальти, видимо, было не самым точным решением!

До сих пор в бразильской футбольной литературе данный инцидент приводится как самый вопиющий пример судейской необъективности и произвола, непосредственным образом отразившийся на судьбе сборной команды страны.

«Абсурдный пеналь» был забит, счет стал 0:2, потом бразильцы один мяч отквитали, но поединок был проигран. И это означало прощание с мечтой о богине Нике.

В Рио к тому времени наступила уже глубокая ночь, страна погрузилась в траур, улицы и площади опустели: народ оставил бары и кафе, где торседорес все вместе слушали репортаж, повинуясь неистребимой в этой стране страсти к сопереживанию. И в этот момент, работавший в паре с Каглиано, но в студии в Рио-де-Жанейро Ари Баррозо вдруг выдал в эфир потрясший всю страну призыв:

«Внимание, внимание! Через полчаса мы передадим сенсационное сообщение о только что закончившемся матче Италия – Бразилия! Это будет потрясающая новость!»– говорил, точнее, кричал с надрывом, со сдержанным рыданием в голосе Ари.

Вся Бразилия встрепенулась, кто уже уснул, был разбужен. В домах загорелись огни, пронзительно зазвенели телефоны:

«Включайте радио «Тупи»! Немедленно включайте! Слушайте, что говорит Ари!» – нервно предупреждали друг друга бразильцы.