Текст книги "Человек из грязи, нежности и света"

Автор книги: Игорь Соколов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Глава 27. Животные знают, что они не достойны называться людьми

– Я думаю, что люди возникли совершенно случайно, – говорил Эскин Соне, – просто Бог что-то напутал и сделал животных людьми, во всяком случае, только с виду!

– И теперь животные знают, что они недостойны, называться людьми.

– Ты попала в самую точку! – в тон ей усмехнулся Эскин.

– А теперь ты мне расскажи, куда ты девал Глеба? – с подозрением сощурилась она.

– Никуда! – пожал плечами Эскин. – Просто, когда ты ушла в магазин, ему позвонил кто-то из его покупателей и попросил его привезти свою самую последнюю картину.

– Поклянись здоровьем своей матери, – потребовала Соня.

– Да, что мы, в детском саду, что ли?! – обиделся Эскин.

– Ну, смотри, если ты мне наврал, – пригрозила ему Соня своим маленьким кулачком.

Эскин не хотел ей признаваться, что за время ее отсутствия снова обратился за помощью к Зэбке.

Единственно, чему удивился Зэбка, когда забирал в психушку Глеба, это тому, что у его жены чересчур много мужей!

– Может она сама, часом, больная?! – спросил его Зэбка.

– Да нет же, это просто ее бывший муж! – заверил его Эскин.

– Кто знает, сколько она от тебя еще утаила мужей?! – философски заметил Зэбка и еще раз внимательно, с ног до головы оглядев Эскина, ушел вслед за санитарами, выносящими все еще сопротивляющегося Глеба, с уже привычным мешком на голове.

– Смотри, Эскин, если он сегодня вечером домой не вернется, то я от тебя уйду, – пригрозила еще более сурово Соня.

«Ну и черт с тобой, – подумал Эскин, – уйдешь – не уйдешь, найдешь еще кого-нибудь или не найдешь! А мне все терпеть?!»

Весь вечер Соня пробродила по квартире в тревожном ожидании, а потом не захотела даже ложиться с Эскиным в одну кровать. И все же посреди ночи она к нему пришла.

– Не могу заснуть, – пожаловалась Соня.

– Я тоже, – глубоко вздохнул Эскин, и они тут же совокупились. Эскин целовал Соню, будто расставался с нею навсегда.

Она плакала, а он с вожделением пил ее слезы, быстро слизывая их со щек. Лишь под утро она успокоилась и уснула в его объятьях.

Биоритмы их существования настолько сблизились, что они проснулись одновременно ближе к обеду, в полдень.

– И почему его до сих пор нет?! – зевнула Соня.

– Наверное, он от нас устал, – осторожно предположил Эскин.

– Это уж точно, – неожиданно согласилась Соня, – уж как вы меня пронзали, с каким остервенением набрасывались на меня! Не всякий выдержит такой гонки!

– Ты это называла любовной войной, – с улыбкой вспомнил Эскин.

– Надо же, какая у тебя прекрасная память! – восхитилась Соня.

Эскину почудилось, что она издевается над ним. За окном ярко светило солнце.

Свет падал им в лицо, отчего их глаза сияли. Они уловили друг у друга в глазах это сияние и снова соединились.

Живот за последнее время у Сони заметно увеличился, и Эскин входил в нее осторожно, едва прикасаясь к ее животу.

Зато ее лоно было таким нежным и с таким трепетом отзывалось на его проникновение, что Эскин, не помня себя, в каком-то безумном порыве укусил ее за ухо.

Потом Сонино ухо долго болело и кровоточило.

– Прости, – шептал Эскин, – я не нарочно!

– Не нужно этого делать! – попросила она.

– Хорошо, больше не буду! – поклялся Эскин, но вечером, когда они совокупились, Эскин снова укусил ее за левое ухо.

– Ты просто какой-то дикий зверь, – пожаловалась она, протирая ухо перекисью водорода.

– Да хватит тебе! Я его что, откусил что ли?! – возмутился Эскин.

– Ну, ты же обещал, – всплакнула Соня.

– Ну, ладно, прости! – сказал Эскин.

Больше всего он злился на самого себя, он никак не мог себе простить того, что отдал Глеба Зэбке.

В отличие от Амулетова Глеб представал перед его мысленным взором совсем уж невинной жертвой.

Сначала в роли обманутого мужа, потом в роли рогоносца-мужа, согласившегося не просто терпеть его в качестве любовника, но даже на жизнь с ним втроем.

А какие интересные картины он писал?! А потом, несмотря на внешнюю суровость, низкий, слегка приплюснутый лоб, большую, слегка отвисшую челюсть и глаза, как бы навыкате, Глеб на самом деле был совершенно безобидным как ребенок.

– И почему он все же не идет? – грустно вздохнула Соня.

– Наверное, он устал от любовной войны, – повторил свою мысль Эскин.

Впрочем, это была не мысль, а всего лишь очередная лживая фраза, а поэтому Эскин произнес ее с таким негодованием в душе, что со стороны могло показаться, что он не говорит, а корчится в муках.

– Ты его так ненавидишь, что даже рожу корчишь, когда о нем говоришь! – вздохнула Соня, не понимая его гримасы.

– Я страдаю о нем, – признался Эскин.

– Так я тебе и поверила, – непонимание Сони опять выливалось в неприятную ссору, но Эскин смолчал.

Он вышел из квартиры, ссылаясь на головную боль, хотя на самом деле болела его душа.

«Наверное, это от нервов», – подумал Эскин. Отойдя от своего дома, на несколько шагов и углубившись в близлежащий парк, он опять позвонил Зэбке.

– Ну, что там у вас?! – вздохнул Зэбка.

По его голосу чувствовалось, что он уже жалел, что связался с Эскиным.

– Что, опять какой-то древний муж решил посетить свою женушку?! – со злой иронией спросил он.

– Нет, – тяжело вздохнул Эскин, – просто я хочу, чтобы вы его отпустили!

– А больше ты ничего не хочешь, сизый голубочек? – надрывный смех Зэбки чем-то напоминал звук расстроенного пианино.

– А если я опять заплачу и еще больше?! – сглотнув слюну, спросил Эскин.

– Засунь свои деньги себе в задницу, а меня больше не тревожь, если не хочешь оказаться в одной палате с мужьями своей гребанной жены! – огрызнулся Зэбка и отключился. Эскин молча сел у дерева на траву и заплакал. Неожиданно зазвонил телефон и он услышал голос матери.

– Лева, ты не знаешь, где отец?!

– Нет, – Эскин вяло откликнулся.

Он уже не хотел ни с кем говорить.

– Он обещал мне три дня назад приехать, чтобы оформить развод, но его почему-то нет!

– Ну, а я-то здесь причем?! – закричал Эскин. – Он с какой-то там дурой в телешоу в любви объясняется сутками, ты назло ему выходишь замуж за собственного ученика, а я вам что, нянька, что ли?!

– Какой же ты, хам, – заплакала мать и отключилась.

– Вот, если бы я мог так ото всех разом отключиться! – Эскин порылся у себя в карманах и нашел нож.

И все же, резать вены как Глебу ему не хотелось.

Он еще раз взглянул на сумрачное небо, с тоской сплюнул и пошел домой. Соня продолжала валяться на кровати голой. Неожиданно ему пришла в голову мысль, что для некоторых людей время останавливается или идет так медленно, что они даже не ощущают его таинственного хода.

– Эскин! – резко окликнула его Соня, повернувшись к нему злым лицом.

– Что?! – съежился Эскин.

– Мне только что звонил Глеб из психушки!

– И что?! – Эскин напряженно вглядывался в ее расширенные зрачки.

– О, Боже, какое же ты животное, Эскин! – заплакала она.

– А кто ему дал телефон?! – Эскин почувствовал, как вся его голова наливается кровью.

– Разве это имеет какое-то значение?!

– Ну, да! Конечно! – он переминался с ноги на ногу, он не знал, что делать и поэтому заплакал.

Соня плакала громче, и ее было жалко, но она была сумасшедшей, и это Эскин тоже понимал.

Во всех ее поступках отсутствовала логика, и только одной ей он благодарен за весь абсурд своего существования.

– Ты не забыла, что ты мать моего будущего ребенка?!

– Нет, не забыла, – она снова повернула к нему свое злое лицо.

– И ты никак не можешь понять моего поступка?!

– Нет, не могу! – она рыдала, как будто у нее кто-то умер.

– А тебе не жалко нашего ребенка?! – у Эскина скатилась из одного глаза слеза.

– Жалко, только что это меняет?!

– Ничего! – ответил Эскин. Он не знал, как объяснить Соне, что он ее любит и жертвует ради нее всем, даже своей честью.

– Я бы не хотела жить с тобой дальше, – она еле выговорила эту фразу.

– Что же мы будем делать?! – Эскин присел к ней на кровать и обхватил голову руками.

– У меня нет выбора, Эскин, ты мне совсем не оставил выбора! – ее лицо искаженное глупой злобой, как же оно было искренно и наивно, наверное, так дети обижаются на взрослых за непонимание их детского мирка.

– Я устал, Соня, я хочу спать! – Эскин лег на кровать в одежде.

– Неужели тебе ни капельки не стыдно? – изумилась Соня.

– Животные знают, что они недостойны называться людьми! – напомнил ей Эскин ее же фразу.

Она ошарашено замолчала, она забыла, что недавно сама говорила эту фразу, и теперь ей казалось, что Эскин залез к ней в самую глубину ее души, и теперь читает все ее чувства и мысли.

– Ты, ты, ты… – Соня попыталась найти подходящее слово и не смогла.

– Хватит спорить, – оборвал ее Эскин, – ты заблудилась в своих чувствах, но я в этом не виноват! Мне надоело ходить за твоим помешательством и все время пытаться излечить его!

Я не врач и не алхимик! И если я согласился ради тебя побыть денек-другой сумасшедшим, то только ради любви к тебе!

Ты первая моя женщина, ты лишила меня невинности и уговорила жить с твоим мужем, потом уговорила избавиться от него!

Потом нашла какого-то детектива и тоже уговорила избавиться, отправить в психушку.

Потом ты встретила мужа и решила его вернуть!

Я думаю, что у тебя не все в порядке с головой, если ты так часто меняешь свои чувства и настроения! Наконец, мне просто трудно с тобой жить!

– Животные знают, что они недостойны называться людьми! – Соня повторила свою фразу и поцеловала его, и Эскин сразу же все забыл.

Он опять любил до безумия эту женщину и готов был ради нее на все!

Глава 28. Бананы поднимают настроенье

Четвертые сутки дядя Абрам с Ритой играли в карты, которые совсем случайно оказались в ее сумочке.

Дядя Абрам предложил Рите этого психа-продюсера взять измором.

Ну, какому идиоту захочется несколько суток подряд смотреть их игру, хотя Рита своей блатной речью и ужимками все же вносила в их игру какой-то едва уловимый шарм.

– Рита, не улыбайся, – насупился дядя Абрам.

– Ни х*ра себе, мне что, плакать, что ли?! – возмутилась Рита.

Ее полная грудь с цифрами «333» опять обнажилась из-за расстегнувшейся пуговицы халата.

– И застегнись, – посоветовал ей дядя Абрам.

– Щас, разбежалась, – Рита закурила свой «Беломор», а дядя Абрам опять закашлялся. Он никак не мог выносить ее крепкие папиросы. Кстати, этот псих учел все их привычки и снабдил квартиру всем необходимым.

Первое время дядя Абрам с Ритой пытались орать, но поняли, что это бесполезно. Скорее всего, что и сверху, и снизу квартиры были тоже выкуплены, или в них никто не жил.

– Слушай, а почему у тебя такой кастратский голос? – спросила Рита.

– Как, кастратский?! – возмутился дядя Абрам. – Да это я голос сорвал! Мы же с тобой целые сутки орали!

– Играем в дурака, и сами дураки! – засмеялась Рита.

– А этот идиот, наверное, опять всю ночь будет мучиться?! —улыбнулся дядя Абрам.

– Ага! – согласилась Рита. Его идея заниматься сексом только ночью, при выключенном свете и под одеялом пришлась ей по вкусу.

Теперь они могли валять какого угодно дурака, лишь бы этот ненормальный киношник устал таращить на них свои глаза и на их бессмысленное существование.

То, что он уже больше двух дней с ними не разговаривал, вселяло какую-то надежду, хотя одновременно и вызывало разные подозрения, сомнения и страхи.

Вместе с тем, эта абсурдная жизнь вдвоем их очень сблизила. И если раньше дядя Абрам считал Риту слабоумной, то теперь относился к ней как к ребенку, он даже и разговаривал с ней как с ребенком.

Рите нравилось ощущать с его стороны и нежную опеку, и строгое внимание.

Ее пьющие родители лишили ее не только детства, но и своей родительской любви, может, именно поэтому она попыталась найти в дяде Абраме не только своего мужа, любовника, но и отца.

– Слушай, а почему ты все-таки меня заперла в сауне?! – заинтересовался дядя Абрам.

– Просто я боялась тебя потерять, – улыбнулась с любовью Рита, – я же сидела и вообще!

– Я тоже сидел!

– Ты сидел уже давно, и совсем не то, что я, – вздохнула Рита.

Было вполне очевидно, что постоянное общение с ним наполняет Риту разумом, но главное, в ней уже начал проклевываться его ребенок.

Ее живот округлился, а груди тоже заметно выросли, как два полушария, и все ее тело приобрело мягкую волшебную законченность.

Рита стала удивительно привлекательным созданием. Временами в голову дяде Абраму приходила ассоциация, навеянная сказкой о гадком утенке.

Казалось, что эта сказка происходит сейчас с ними, и пусть даже в наглухо закрытой ото всех квартире, где за ними в каждой комнате наблюдает всевидящее око какого-то маниакально-извращенного типа, возможно, онанирующего соглядатая. И все-равно, близость Риты, ее улыбка, ее зеленые глаза ослепляли дядю Абрама, и он видел только ее, и жил только ей одной.

Постепенно они устали прятаться от скрытых камер и изображать из себя чокнутых игроков, постепенно они себя стали чувствовать так, как будто бы они жили на необитаемом острове.

Они уже не заботились о своем внешнем виде, как и о самой возможности куда-нибудь спрятаться, они жили естественной жизнью, словно с ними ничего обычного не происходило.

Любимым их занятием помимо секса стало приготовление кулинарных блюд. Дядя Абрам в силу своего опыта и пристрастия к экзотической кухне народов Азии, Африки и Америки, стал учить Риту кулинарному искусству.

Например, салат «Цветок Нефертити» он готовил из отваренных в сахаре лепестков каркаде, кусочков ананаса, апельсина и бананов, политых молочным йогуртом.

Как ни странно, но в холодильниках продукты всегда были свежими, и всегда неизвестно как появлялись, из чего можно было сделать умозаключение, что их продюсер каким-то образом проникает в квартиру.

С этой целью они решили днем спать и постараться подкараулить его ночью, но все было напрасно, этот вездесущий гад слышал их каждое слово, и если раньше болтал с ними вполне откровенно, то теперь молчал как партизан.

– Интересно, чем он занимается?! – задумался дядя Абрам.

– Наверное, играет в карманный бильярд, – засмеялась Рита, прижавшись нежным личиком к уже заросшему бородой дяде Абраму.

– А что это такое?! – спросил он.

– Ну, это, когда мужчина, кладет в общественном месте руки в карманы и начинает свой корешок руками возбуждать!

– Это просто оскорбительно слышать?! – неожиданно вырвался из стены сердитый и тоненький голосок продюсера.

– А вы разве онанизмом не занимаетесь?! – лукаво улыбнулась Рита.

– Это не вашего ума дело! – прокричал продюсер и тут же замолчал.

– Ну, что же вы молчите?! – спросила Рита, но он уже не отзывался.

– Видно, здорово ты его задела, если он спустя неделю заговорил, – усмехнулся дядя Абрам.

– Да, он просто импотент, ничего не может, вот и наблюдает, – заплакала Рита.

– Ну, ну, не надо только плакать, – утер ей слезы ладонью дядя Абрам.

– Эх, была бы водка, я бы хоть душу отвела, – вздохнула Рита.

– Ну, тебе только водки и не хватает, – он любовно погладил ее живот и прижался к нему ухом, – кажется, уже что-то шевелится.

– Уже не просто шевелится, а долбится ногами, как бандит какой, – рассмеялась Рита.

– А может руками?!

– А не все ли равно?!

– Без спиртного, конечно, тяжеловато, – вздохнул дядя Абрам.

– Вот и я говорю, куришь, куришь этот «Беломор», а кайфа никакого.

– Вообще-то кое-чем я могу тебя угостить, – улыбнулся дядя Абрам.

– И чем же?! – у Риты загорелись глаза, как у дикой кошки.

– Сейчас, сейчас, – дядя Абрам накинул на себя халат и пошел на кухню, там он из холодильника вытащил несколько килограммов бананов, и стал их все подряд чистить, а потом все очищенные бананы протер на терке и перемешал их с медом в большой миске.

– Ну, вот, и готова кашка прекрасного самочувствия, – он с улыбкой взглянул на недоумевающую Риту.

– Может, ты все-таки объяснишь?!

– А что объяснять, бананы очень здорово поднимают настроение, – он потер руки и наложил ей в тарелку банановой каши с медом.

– Ты только поешь, и твое настроение сразу поднимется, – и он протянул ей свое изобретение.

Рита сделала несколько глотательных движений и неожиданно почувствовала легкий кайф.

– Что это такое?! – изумилась она.

– Это банановая каша, гораздо легче и безвреднее, чем алкоголь! Честно говоря, я про нее от одного профессора узнал! – дядя Абрам тоже закурил, обняв рукой Риту.

– Тебе хорошо со мной?! – спросила Рита.

– Да, очень!

– И мне тоже!

– Ты, знаешь, я уже стала привыкать и к тебе, и к этой квартирке, и даже к нашему свихнувшемуся продюсеру.

– Это, наверное, оттого, что мы любим друг друга, – мечтательно вздохнул дядя Абрам.

– Наверное, на свободе ты бы меня так не любил, – предположила Рита, – у тебя были бы разные дела, бизнес!

– Возможно, – если бы не этот легкий кайф от банановой каши, то, возможно, дядя Абрам бы с ней заспорил, хотя с такой крошкой разве можно о чем-нибудь спорить?!

Дядя Абрам опять любовно поглядел на ее живот и прижался ухом к нему. Невидимая крошка-дитя, чувствуя здоровый материнский кайф, лупило ножками изо всех сил.

«Возмущайся или наслаждайся, – подумал дядя Абрам, – любое растение просто загадка природы!»

– Какой ты все-таки умный, – вздохнула Рита.

– Я не умный, а безумный, – развеселился дядя Абрам.

Неожиданно он тоже почувствовал, что если бы этот свихнувшийся продюсер не закрыл их вдвоем в этой квартире, то он и не почувствовал бы такой лучезарной и теплой волшебной любви.

Глава 29. Теория избранного бессмертия

– Мы должны спасти Глеба, – сказала на следующее утро за завтраком Соня.

– Да, конечно, – согласился Эскин, хотя на душе у него скребли кошки, а еще очень хорошо вспоминалась угроза Зэбки упечь и его в психушку, если он еще раз попытается заговорить с ним об освобождении Амулетова и Глеба.

– И Амулетова тоже надо выпустить, – вспомнила о детективе Соня, – кстати, ты с Зэбкой поговори, предложи ему денег и все будет о’кей!

– Хорошо, поговорю, – пообещал машинально Эскин.

– Так, звони, что же ты ждешь?! – взгляд Сони давал ему команду, а внутренний голос запрещал ему ее выполнять, и все же он взял телефон и позвонил.

– Алло, Зэбка, это опять я! Я готов предоставить тебе приличную сумму денег за их освобождение! – голос у него дрожал, как у человека, пойманного на месте собственного преступления.

– Нелегко жить с дураками. Иногда надо от них избавляться, – засмеялся Зэбка.

– Это угроза?! – крикнул в трубку Эскин.

– Нет, это просто констатация факта, – ответил Зэбка и отключился.

– Что он сказал? – спросила перепуганная Соня.

– Черт, черт! – Эскин с размаху разбил свой телефон об стену. – Он хочет нас с тобой тоже отправить туда же!

– Так бежим! – вскочила со стула Соня и побежала одеваться. Эскин смотрел на осколки своего телефона и плакал. Еще никогда ему не было так стыдно и так страшно.

– Что такое хаос? – спросил он сам себя. – Наверное, это мир при начале своего сотворения!

– Эскин, блин, ты что, ох*ел?! – Соня впервые при нем сказала нецензурное слово и он покраснел, будто это слово он только что произнес сам.

– Зачем ты материшься?! – обиделся Эскин.

– Сейчас не время обижаться, быстрей одевайся и бежим! – дернула она его за руку.

– И куда?! – вяло спросил он.

– Не все ли равно! – с досадой выкрикнула Соня.

– Вот так люди и сходят с ума, – вздохнул Эскин и стал торопливо одеваться.

Вообще, как он успел уже заметить, было в этой спешке что-то позорное и унизительное.

Позорно было бояться Зэбки, и унизительно было скрываться от него, как впрочем и покидать свою квартиру. Эскин с какой-то сардонической улыбкой поглядел на потолок в кухне, где Соня сидела на его голове, а в его раскрытый рот влетала большая черная муха.

Было странное ощущение, что Глеб уже знал их судьбу и обозначал ее своей символической картиной. Когда Эскин рассказал про свою мысль Соне, она засмеялась.

Она давно привыкла, что все мужчины, избранные ею, приносят ей в жертву свою собственную жизнь, и ничего удивительного она в этом не находила.

«О, Боги! Какая порочная женщина мне досталась. Ради нее сходят с ума, из-за нее попадают в психушку, а ей все нипочем», – сокрушался в душе Эскин, когда садился с Соней в такси.

Они успели очень вовремя. Как только их такси стало отъезжать, к их дому подъехала спецмашина Зэбки. Эскин увидел через зеркало заднего вида Зэбку и двух санитаров, стремительно забегающих в подъезд их дома, и усмехнулся.

«Перспектива – замечательная штука, она позволяет увидеть врагов совсем крохотными».

Соня тоже усмехнулась, поглядев на него

.«Все же смысл построения этого мира заключен в хаосе, – задумался Эскин, – хотя и случайность, происходящая неоднократно, уже не случайность, а необходимость.»

Соня держала его руку в своей очень крепко, как будто боялась потерять. В его глазах она тоже уменьшилась.

Любовь, которая до этого так яростно ослепляла его разум, чуть-чуть померкла и дала ему хорошо разглядеть все ее изъяны.

Порочность и беременность, одновременно сходящиеся в Соне, являли картину беспощадного стыда, стыда, который показывал ему ее распущенность в самом гнусном виде. И все же любовь опять возвращалась в его сердце и требовала прощения Сони, и он ее тут же прощал, та же самая похоть – порочность, в которой он обвинял ее, пробуждалась и в нем, а когда он ее желал, она становилась самым прекрасным на свете существом.

– И куда мы все-таки едем? – нарушил их молчание водитель.

Они уже въехали на Садовое кольцо и были в самой гуще машин. Некоторое время они молчали. Водитель, заметив их замешательство, улыбнулся.

– Вообще-то я могу возить вас сколько угодно, лишь бы мне платили!

– А давай, действительно, прокатимся по Москве, – предложила Соня, – может эта прогулка нас освежит?!

– Может быть, – вздохнул Эскин.

И почему он с ней соглашается?! И всегда позволяет ей управлять собой?!

И тут Эскин пришел к совсем неожиданному выводу, что ему нравится, что Соня им управляет, то есть ему нравится подчиняться Соне, потому что он сам не привык или не научился управлять собой!

Но тут его мысли прервал водитель.

– А вы верите в бессмертие? – спросил он.

– Ну, вообще-то верю, – отозвался без всякой охоты Эскин.

Соня просто улыбнулась и промолчала.

– И что же вы верите, что какой-нибудь негодяй или подлец тоже будет бессмертен?! – усмехнулся водитель.

– Природа нас сделала равными по рождению и по смерти, а значит, и по бессмертию, – сказал Эскин.

– Ну, во-первых, не природа, а Бог, – сердито заметил водитель, – а во-вторых, мы здесь все временно, потому что именно здесь на земле он всех нас испытывает, а тот, кто показал себя с самой лучшей стороны, является избранным, то есть становится бессмертным!

– Честно говоря, я в первый раз сталкиваюсь с такой мыслью, – с удивлением признался Эскин, – это вы сами придумали?!

– Я не придумал, а догадался, – обиделся водитель.

– Извините, я не хотел вас обидеть, – заверил его Эскин.

– А вы что молчите?! – спросил Соню водитель.

– А я ни во что не верю, ни в Бога, ни в черта, – зевнула Соня.

– И даже в бессмертие?!

– И в него тоже! А потом, что вы к нам пристали?! Везете нас и везите спокойно, мы же к вам в душу не лезем, – недовольно поглядела на него Соня и снова замолчала.

– А вообще-то у вас очень интересная теория, – с уважением сказал Эскин.

– Она не моя, – вздохнул с тоской водитель, по его лицу уже было видно, что он пожалел, что заговорил с ними о своем взгляде на бессмертие.

– Знаете в чем, я не согласен с вами, – задумался Эскин, – в том, что зло противодействует добру, а, следовательно, оно необходимо, а поэтому, даже если мы бессмертны, мы все равно будем нуждаться в каком-то противодействии.

На противодействии построена вся Вселенная, любые, даже нечеловеческие стихии из Космоса несут на себе знак вечного противодействия. А поэтому ваша теория избранного бессмертия всего лишь теория!

– Да не моя она! – закричал водитель, едва не въехав в зад грузовику.

– Стойте! – скомандовала Соня. – Мы сейчас выйдем у этой гостинницы.

– А может, еще покатаетесь?! – жалко улыбнулся водитель, уже останавливаясь возле гостиничной автостоянки.

– Спасибо! Мы вас очень внимательно послушали и очень многое поняли, – злорадно улыбнулась Соня.

– Спасибо за содержательную беседу, – пожал ему руку Эскин и хотел уже выйти за Соней.

– А деньги?! – схватил его за рукав водитель, причем так резко, что оторвал ему весь рукав куртки. – Извините, – уже в замешательстве прошептал он, – вообще-то мне теперь от вас ничего не надо!

– Извините, но эта куртка стоит дороже нашего проезда! – закричал Эскин.

– Эскин, идем, черт с ней, с твоей курткой! – окликнула его Соня.

– И как тебе его теория? – спросил Эскин Соню, уже входя с ней в гостинницу.

– По-моему, сколько бы теорий не существовало, – все они ошибочны, – улыбнулась Соня.

– А мне его теория нравится, – признался Эскин.

– А что же ты тогда меня спорил? – удивилась Соня.

– Хотел тебе умным показаться, – честно поглядел в глаза Соне Эскин.

– Ну и дурачок же ты, – засмеялась Соня и поцеловала его. Дежурная администраторша гостиницы преклонных лет, в фиолетовом парике и с лицом густо покрытым тональным кремом, с дикой завистью глядела на целующихся молодых.