Текст книги "Золотая братина: В замкнутом круге"

Автор книги: Игорь Минутко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Глава 27
Молчуны

Берлин, 10 ноября 1918 года

Именно в этот день Василия Белкина осенило… Третий день, попеременно с Мартином Сарканисом, Василий Белкин просиживал в кафе напротив магазина «Арон Нейгольберг и К^о», поджидая Толмачева. Хотя еще вчера Глеб Забродин предположил, что ждать тут Никиту Никитовича напрасный труд. Совещались без графа Оболина в комнате, где жили Забродин и Любин.

– Когда Толмачев увидел, – рассуждал Глеб, – что мы оставили такси у магазина, он все понял. И тут же стал искать машину. Ведь ты, Вася, не видел, как он уезжает? Ты перестал за ним следить, когда к нему подъехало такси, так? Если руководствоваться логикой, Никита в такси остановился где-то рядом. А теперь возникает второй вопрос… – Забродин раскурил трубку. – Если он выследил нас, то почему уже два дня не ищет встречи с Алексеем Григорьевичем? Ведь мы графа демонстративно оставляем одного в номере. – Все молчали, и Глеб продолжал: – Одно из двух. Или Толмачев чрезмерно осторожен, или что-то помешало ему ехать за нами. Наконец, последнее. Если Никита Никитович все то время, пока мы были в кабинете Нейгольберга, наблюдал за магазином, он видел тебя, Вася, дважды: и когда ты, дурак бестолковый, штраф выкладывал полицейскому, и когда садился к нам в машину. Если это так – а я убежден, что так, – Толмачев в кафе напротив заведения нашего Арона уже не появится…

– Тогда зачем же мы с Мартином, – вставил Белкин, – там ошиваемся?

– Чтобы удостовериться, – сдержанно улыбнулся Забродин. – Вдруг все, что мы сейчас нафантазировали, бред? Или, Вася, сидение в кафе тебе не по душе? Вот Мартин говорит, пиво там отменное.

Василий Белкин сердито засопел.

– Каков же итог? – спросил Любин.

– Надо скорее начинать судебный процесс.

– Все документы будут готовы через два дня, – сообщил Мартин Сарканис. – Двенадцатого ноября, крайнее – тринадцатого можно отправляться с графом в имперский суд.

– Во время процесса Толмачев так или иначе проявится, – убежденно заявил Глеб Забродин, глубоко, до радужных кругов в глазах, затягиваясь крепким дымом из своей трубки.

Весь этот разговор Василий Иванович Белкин не раз вспоминал, употребляя фирменное блюдо маленького кафе. Своей утробе сыщик не отказывал. Ел, потягивая пивко, вспоминал совещание в отеле «Новая Германия» и, откровенно говоря, что к чему, понять не мог. Хоть тресни! «И хрен с ей! – меланхолически рассуждал Вася Белкин. – Плохо мне, что ли?»

Однако на второй день, то есть девятого ноября, допивая четвертую кружку, пива, сделал Василий Иванович Белкин одно открытие. Вернее, обратил внимание на двух презабавных молодых франтов в элегантных темных костюмах, которые сидели за столиком у окна и пили исключительно чай с бисквитными пирожными. Уже второй раз… Правильно! А когда вчера уходили («Точно! Вчера это было!..»), облачились в гардеробе в одинаковые серые плащи и шляпы-канотье. Один франт с черными усиками, другой – с пышными рыжими бакенбардами, чем-то похожи друг на друга. Презабавные субчики! И вот что неожиданно: большой бинокль у них, передают его друг другу, публику гуляющую за окном рассматривают, посмеиваются, молодым женщинам и девушкам ручкой делают. А еще перед рыжим бакенбардистом на столе альбом раскрыт, и он в нем иногда что-то рисует… «Должно, художники», – определил Василий Иванович Белкин и ощутил вместе с острым любопытством предчувствие дьявольской удачи.

Поднялся он из-за своего столика, потянулся лениво, зевнул и, не торопясь, прошел мимо художников. Заглянул в альбом. Верно: изображены прохожие на тротуарах, извозчичья пролетка с важным толстым извозчиком – очень ловко. Еще противоположная сторона улицы, вход в магазин «Арон Нейгольберг и К^о». Полицейский… Точно! Не раз этого квартального стража порядка встречал тут Вася. И еще что-то мелькнуло знакомое. Только больше нельзя смотреть – заметят… Чаще, суматошнее забилось сердце Василия Белкина, чекиста. Вышел из кафе, вроде бы подышать свежим воздухом. Вернулся за свой столик, к пятой кружке пива. Стал дожидаться сменщика, Мартина Сарканиса, – уже скоро. К художникам больше не подходил.

А вот сегодня как в кафе в семь утра вошел, на первую смену (уж и официант по имени Ганс улыбается Василию Белкину как постоянному клиенту), – сразу взгляд на столик у окна. Точно! На месте художники, и все при них: чай с пирожными, бинокль, альбом с белыми атласными листами. Шел мимо них совсем медленно, вроде место поуютнее выбирал. В альбом заглянул. И обмер, чуть не остановился… На одном листе – прохожие всяческие уличные, а на другом… Изображены там портье и бухгалтер из магазина еврейского! Хоть и штрихами только, цветными карандашами, зато – мать честная! – как точно! И костюмы, и позы, и жесты…

Сел Василий Белкин за свободный столик – и уже первая кружка пива перед ним, а дрожь в коленях унять не может. «Так… Сам поначалу все сделаю. Я вам покажу дурака бестолкового! Я вам, мать вашу… покажу…» Вот только взять в соображение, что именно предпринимать – хоть стреляйте, – не мог Вася Белкин, как ни тужился. Промаялся он в разработке плана действий (и про пиво забыл с бифштексами и сосисками) до одиннадцати часов утра десяти минут. Так и не придумал ничего.

И в это самое время две мизансцены в развивающихся событиях: в кафе вошел сменщик, Мартин Сарканис, и в то же мгновение поднялся из-за столика один из художников – тот, что с усиками черными стрелками, и – к выходу, шажками прыгающими. Тут-то и осенило Василия Ивановича Белкина!.. Он незаметно переглянулся с Мартином, приглашая за свой освободившийся столик, и вышел из кафе вслед за художником, который успел плащ накинуть, воротник слегка приподнять и шляпу-канотье набекрень надеть. Вид неотразимый!

Перейдя Унтер-ден-Линден на перекрестке, когда полицейский жезлом указал: «Прошу, господа», направился черноусый красавец прямехонько в ювелирный магазин. Так-то… Василий Иванович Белкин следом. А в салоне магазина народу было порядочно. Особенно много покупателей и зевак у той витрины толпится, где выставлен на всеобщее обозрение сервиз «Золотая братина».

Художник (тайный агент Чека держался от него на некотором расстоянии) не сразу к этой витрине подошел. Сначала, явно с праздным любопытством, прогулялся вдоль прочих прилавков, поглазел на разные разности подольше, с интересом полюбовался на старинные часы для камина времен Людовика Шестнадцатого, объяснил жестами белокурой продавщице, что вещь хороша, но, увы, не по карману, послал ей воздушный поцелуй. Рассмотрел люстру с хрустальными подвесками, которая свешивалась вниз в самом центре салона, сопроводил взглядом шнур элетропроводки к ней и отметил выключатель на стене возле конторки бухгалтера. Только после этого подошел к витрине с «Золотой братиной». Разглядывал сервиз долго, с напряжением. «Примеряется… – определил Вася Белкин, и под ложечкой сладко засосало. – Все, теперя вы от меня не уйдете, едрена вошь».

Между тем черноусый господин своими прыгающими шажками проследовал к выходу, в дверях отвесил вежливый поклон портье и вышел вон. Василий Иванович Белкин, ощущая прилив могучих сил, ринулся следом.

Берлин, 11 ноября 1918 года

Промозглы осенние ночи в германской столице: мглисто, туманно, цепи фонарей расплываются в перспективе улиц, – не то мелкий дождь, не то изморозь. Пусто. Редко проедет машина, и в свете фар клубится дождевая пыль. Пройдет квартальный полицейский вдоль домов, посматривая на погасшие витрины дорогих магазинов, на опущенные железные жалюзи небольших лавок; где осветит фонарем замок на двери, где заглянет в темную подворотню проходного двора. Мерный стук каблуков по мокрому тротуару – все дальше, все приглушенней, и – полная тишина. Спит Берлин…

Именно в такой ночной час за квартал от угла на Унтер-ден-Линден остановился легкий спортивный автомобиль с поднятым кожаным верхом. Въехал между высоких мусорных баков и сразу стал незаметным в темноте на фоне глухой серой стены. Из машины вышли «художники» – без плащей и шляп-канотье. В костюмах. Молодые люди – оба французы: рыжий бакенбардист – действительно по призванию художник, и зовут его Франсуа Потье, а второй, черноусый, Этьен Резо, несколько лет назад был профессиональным гонщиком, которому спортивная удача не улыбнулась. А теперь у сыскной полиции Франции, Англии, Германии и прочих европейских стран эта пара виртуозных грабителей-взломщиков значилась под одним именем – Молчуны. Таков был стиль их работы – и во время дела, и когда сбывали краденое, и в тех редких случаях, если попадались полиции, – минимум слов, а лучший вариант – полное молчание.

Однажды, несколько лет назад, в Париже на Монмартре к неудачливому (в смысле заработка) художнику Франсуа Потье подошел весьма элегантный молодой человек с черными усиками-стрелками. Он с интересом наблюдал, как карандаш скользит по бумаге. А промышлял Франсуа «мгновенным портретом»: десять – пятнадцать минут – портрет, – и несколько франков в кармане. Надо спешить: конкурентов у портретиста-самоучки здесь, в маленькой Мекке живописцев, тьма. В тот день на раскладном стульчике перед Потье сидел первый посетитель, и живописец старался. Когда обладатель портрета удалился, черноусый красавец спросил:

– Не очень?

– Что именно? – спросил Франсуа, разгладив рыжие бакенбарды.

– С заработком – не очень?

– Совсем худо.

– Понятно. Разрешите представиться: Этьен Резо, автогонщик. И тоже с заработками – на нуле. Смотрел я, как вы работаете. И глаз, и рука – что надо. Моя идея и машина да ваши, месье, глаза и руки – и можно было бы прилично заработать (если повезет).

Первое общее предприятие оказалось на редкость простым и удачным. С годами выработался свой почерк. Для Молчунов их промысел был не только источником безбедного существования – это был азарт. Они испытывали кастовую (профессиональную) гордость, допуская рискованные шалости во время дела.

Сейчас Франсуа и Этьен шли почти бесшумно, в полном молчании. У Франсуа в руках большой матерчатый пакет, у Этьена – аккуратный, но весьма тяжелый чемодан. Впереди, на совершенно пустой Унтер-ден-Линден, круглыми желтыми лунами горели фонари. Не доходя метров двадцати до угла, за которым сразу парадные двери ювелирного магазина «Арон Нейгольберг и К^о», Молчуны остановились. Прислушались. Этьен взглянул на наручные часы, жестом показал: «Можно!» Свернули в темную арку ворот и оказались во дворе-колодце. Посмотрели на окна домов, образовавших двор, – ни в одном из них света не было. Крепок сон в осеннюю ночь у берлинских обывателей. Этьен показал на темную дверь в углу двора, к которой вело несколько каменных ступеней вниз, – черный ход в магазин Нейгольберга.

Молчуны спустились по ступеням к двери. Франсуа вынул из мешка скатанный кусок тонкого брезента, две подставки из легкого металла. Несколько движений – и дверь, небольшое пространство перед нею надежно отгорожены от двора как занавесом. Этьен раскрыл свой чемодан, достал уже настроенную дрель. Франсуа зажег фонарик, закрытый черной бумагой с маленькой дырочкой, – брызнул тонкий яркий луч. Гонщик обследовал руками дверь, поколдовал легкими движениями возле замочной скважины, показал нужное место – и тотчас в него уперся лучик света. В его руках едва слышно заскрипела дрель, а художник тонкой струйкой из плоской бутылки лил на сверло эмульсию. Прошло минут десять. Сверло замерло. Франсуа из кармана пиджака вынул капсулу нитроглицерина.

Молчуны посмотрели друг на друга. Следующее действие было молниеносно: Этьен выдернул сверло быстрым коротким движением, и тут же в крохотное отверстие, дышащее металлическим жаром, Франсуа большим пальцем и мизинцем опустил капсулу. Прозвучал глухой взрыв – как будто пробка вылетела из бутылки шампанского, а на месте отверстия от сверла обозначилась рваная дыра. Гонщик сильно дернул дверь, но она не поддалась. Тогда он достал из чемодана небольшой ломик с загнутым концом, засунул его в дыру, повращал, прислушиваясь к скрежещущим звукам. Замер. Сделал ломиком резкое движение влево – и дверь открылась…

Молчуны собрали вещи, скатали брезентовый холст, убрали подставки. Проникли за дверь, плотно прикрыли ее за собой. И очутились в кромешной темноте. Франсуа зажег фонарик, сняв со стекла кружок черной бумаги. Они находились в квадратном бункере. Перед ними была вторая дверь, сделанная из сплошного куска металла без единого отверстия.

Этьен посмотрел на наручные часы, показал их Франсуа и извлек из чемодана газовую горелку. Теперь они спешили. На линиях, где прошло пламя горелки, металл расходится, образуются трещины, оплывая окалиной. Нельзя потерять и секунды – иначе металл снова застынет… И один резаком, а другой – ломиком-джимми, они раздирают с двух сторон дверь.

Наконец образуется дыра, в которую можно просунуть руку. Этьен надевает резиновую перчатку с длинными обшлагами, и через нее края дыры обжигают руку. Немного, еще немного… Рука уже по локоть с той стороны двери. Скрежещет отодвигаемый засов.

Пройдя коридором с одинаковыми деревянными шкафами, они оказываются в салоне магазина. Салон слабо, неверно освещали фонари за окнами магазина, и в этом призрачном свете предстала перед Молчунами «Золотая братина» во всей красе. Этьен достал портсигар, щелкнул им, прилепил к губам папироску, предупредительный Франсуа зашумел спичками. От этого звука гонщик как бы очнулся, быстро взглянул на часы. Нет, до опасности еще тридцать минут. Просчитали Молчуны до минуты время обхода участка пунктуального полицейского. График составили: через какие промежутки времени появляется страж у заведения ювелира и на противоположной стороне улицы, – и каждый выучил его наизусть.

Да, еще тридцать минут… Чиркнула спичка. Этьен раскурил папироску. Огонек спички затрепетал, отражаясь в предметах сервиза… На боках чаши, стоящей в центре волшебной экспозиции, живой огонь повторился многократно, дробясь на чеканных линиях.

– Божественно! – прошептал бывший художник Франсуа Потье.

И это было единственное слово, произнесенное Молчунами в ювелирном магазине «Арон Нейгольберг и К^о».

Шедевр, достойный царицы

Глава 28
Сотворение чуда

Катлинский завод, зима 1775 года

Яростно бушевало пламя в чреве горна. Васька Лапоть босой ногой качал мех и пел:

 
За леса ушел Емельян Пугач,
За Урал-хребет, в Сибирь дальнюю…
Ты не верь, народ, в Пугачеву смерть —
Час придет его: к нам воротится…
 

А за узкими оконцами мастерской дотлевал короткий зимний день, пурга мела – ни зги не видно. Косо несет снег… Нет конца и края белым пространствам. Да что же ты за Богова загадка – русская судьба?…

Тронул плечо Васьки Лаптя мастер Прошка Седой.

– Погоди, однако, паря!..

Щипцами на длинном деревянном держаке осторожно, томительно-медленно, остановив дыхание, вынул Прошка Седой из клокочущего пламени раскаленную, насквозь светящуюся чашу-братину, поставил ее рядом со скифской братиной. По форме не отличишь: две сестры-двойняшки, рядом бок к боку определились. Обступили две братины – древнюю, из веков далеких пришедшую, и только что рожденную, остывающую медленно, и тонкие малиновые змейки-молнии по ней простреливают, – обступили две братины мастер Прошка Седой и его подмастерья: Данилка, Егорка да Васька Лапоть.

– Вроде сладилась… – прошептал Егорка.

– Сладилась, – подтвердил Прошка Седой. – А теперя, пока стынет, вот что… Пусть каждый вспомнит про Емельяна Ивановича и про войну нашу за мужицкую волю. То вспомнит, что в сердце у него навсегда, до Страшного суда, на котором все ответ держать будем перед Господом Богом нашим…

И остыла братина, лишь теплом дышит, едкой окалиной в ноздри бьет. Смотрел, не мигая, на гладкий бок чаши Прошка Седой да молвил:

– А помните, как под Берез-городом кузнец Иван Большой драгун клал?

Враз точно все и узрели: мчатся навстречу друг другу конные отряды пугачевцев и царских драгун. Впереди мужицких воинов на круглобоком пегом жеребце огромный волосатый детина, кузнец Иван Большой, с пикой наперевес. Съехались, столкнулись… Встали на дыбы кони. Ржание, гиканье, скрежет. И могучим ударом сшибает с лошади кузнец дюжего драгуна, пригвоздив его пикой к земле…

– Давай, Данила, – прошептал Прошка Седой.

Склонился над братиной Данила, губу прикусил, бисеринки пота на лбу заблестели, а в глазах – восторг и вдохновение. Повел резцом по теплому золоту медленную линию – и возник всадник, кузнец Иван Большой, пика занесена над поверженным противником. Застыл на боку братины миг народной войны.

– Теперь ты, Егорка…

У Егорки в руках молоточек и зубило крохотное. Еле прикасался к Данилкиному рисунку: наковка-насечка – ремесло ювелирное.

Тан-тан! – удары звонкие. Тан-тан!..

Не торопится Егорка, язык высунул и кончик прикусил слегка. Еле-еле зубила молоточком касается, по звуку определяет, ладно ли насечка ложится. А пока ухо к братине повертывает, слышно, как за слепыми оконцами мастерской пурга-хороводница свои заунывные песни поет. Вот и возник первый, короткий, как вздох, рисунок на боку золотой братины.

– Головушки вы мои светлые, – прошептал Прошка Седой и обнял за плечи Данилку и Егорку. – Ну, кто дале что скажет?

– А как Еремей, сын Никитин, за деток своих у избы стоял? – вздохнул Данилка, и слезы заблестели у него в глазах. – В сельце Зыкине у Буян-горы?…

Опять все разом увидели: горят избы, мечутся бабы, дети, старые люди, скотина мычит – погибель. У своей избы (в окнах детские личики нарисовались) перед дверью стоит высокий, худой, жилистый мужик в исподней рубахе, с колом в руках, отбивается от четырех царевых солдат с ружьями, к которым длинные штыки примкнуты. Стоит мужик насмерть. Да разве равный, честный бой?… В самую мужицкую грудь штык вонзился, оседает наземь Еремей, сын Никитин. Не отворачивайся, не отворачивайся, Данилка!.. Изо рта в густой бороде кровь темной жилой.

– Давай, Данилка, давай, сынок… – Голос у Прошки Седого прервался. – Не закрывай очи, зри! Чтоб и внуки наши, и правнуки увидели.

Медленно, осторожно ведет резец в Данилкиной руке линию на боку золотой братины…

– Теперь твое дело, Егорка.

И еще один рисунок родился, тоже короткий до непостижимого предела. А что удивительно – не поймешь, как это получилось: нет и тени страха в смертный миг во всем облике русского мужика Еремея, сына Никитина. Почему – спросите? А вот почему: уходит он свободным человеком в мир иной ответ держать перед Всевышним.

– Ну а ты чë, Васятко? – спросил Прошка Седой.

– А я чë? – откликнулся Васька Лапоть. – Я щас.

Подошел к горну, по привычке пару раз лемех качнул – слетела с тлеющих углей зола, запылали они малиновым пламенем. Запел Васька Лапоть зычным голосом:

 
Емельян Пугач, ждем-пождем тебя.
Все в глазах стоит битва прежняя:
Разогнул народ спину битую,
Воля вольная в руки дадена…
 

– Вот, Данилка, и изладь волю, что мужик и работный человек получили… – вздохнул тяжко мастер Прошка Седой. – Получили, коли б наша взяла.

– Излáжу, дядя Проша…

И еще один рисунок на золотой бок братины лег: стоит отрок, волосы ветер сбил, кушак в тонкой талии ремешком перехвачен, в руке древко со знаменем-треугольником – победа!

– А далее вот что, – смутился Егорка. И оробел, маки на щеках зарделись. – Как ты, дядя Прохор, и мы с тобою тут, под заводом нашим, за волю стояли.

– Верно! – подхватил Данилка. – Я щас тебя, дядя Прохор, изображу!

Подумал мастер Прошка Седой, голову опустив, сказал наконец:

– Ладно, изобрази. Чë было – то было. Из песни слова не выкинешь. Давай, Данилка…

И еще один рисунок на боку братины появился. Сколько дней прошло? Кто считал? Изрядно. Время-то людской жизни быстротечно… Вон за оконцами мастерской ясный звонкий день стоит, с морозом, правда, лютым – хоть во двор не выходи. Солнце алое в белесом небе застыло над снегами бескрайними. И готова чаша-братина: стоит рядом со скифской, серебряной, от давнего времени потускневшей, – сияние огненное, формы совершенные, а если медленно в руках поворачивать, проходит перед глазами вся война крестьянская под началом Емельяна Ивановича Пугачева, в чем-то главном в этих скупых пунктирных рисунках переданная. Вот в чем? Не понять… Загадка. Тайна…

– Теперь вот что, – сказал Прошка Седой, от братины взора не отрывая, – сотворю я формы всего сервиза – и блюда, и чаши, и кубки, и тарелки, и подносы… Отольем – и на каждое дело наше вы, Данилка и Егорка, лишь малую часть перенесете из картин, что на братине. Какие? Вместе решать будем…

Работают мастера и, как время летит, не замечают.

И настал день. Неужто весна-красна уже близехонько? Потому как за оконцами в небе синь бездонная, гляди-ка, и прозрачные слюдяные сосульки с карнизов свесились, и псы дворовые больно радостно разбрехались: чуют, видать, скорые собачьи свадьбы.

Да, настал этот день: на чугунной плите весь сервиз выставлен – все триста пятьдесят предметов. А триста пятьдесят первый – сама золотая братина, как матка посреди пчелиного роя. Вместе с мастером и подмастерьями стоял возле сервиза управляющий Катлинским заводом Людвиг Штильрах, не отрываясь смотрел на сервиз, – впервые его целиком увидел, – теребил свою растрепанную черную бороду. Дыхание перехватило, зажмуриться охота. Нет, нет, невозможно… Невозможно, чтобы это волшебство и роскошество сотворили руки человеческие!..

– Изладили… – тихо сказал мастер.

– Теперь, чай, мы вольные? – с внезапным изумлением прошептал Данилка.

– Подождем, однако, воли. – Прошка Седой вздохнул. – Пока в Питер да к нам обратно…

Невообразимо пусто стало в душе и сердце гениального мастера – будто все из него вынули без остатка. Спать, что ли, под образа завалиться? И пусть над тобой ликам святых отцов тихо лампадка светит. Пусть сверчок за печкой поскрипывает. Ох, грехи наши тяжкие…