Текст книги "Три дня без чародея"

Автор книги: Игорь Мерцалов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Оправдание Наума в том письме! – уверенно сказал Упрям. – Я уж думал: ничего не говорил мне, вперворяд, потому что был уверен – обвинения от одного слова по ветру дымом пойдут. А вдругоряд, потому что знал многое, но не все. Хотел выждать, увидеть, как дальше дело пойдет. А оно так пошло: понимали враги, что нечем по уму-то Наума очернить, и напали на него. Убить решили, чтоб уже не мог оправдаться. И вот на всякий-то случай Наум кому-то что-то отписал. Если то письмо отыскать – многое, мыслю, узнаем.

Князь задумчиво посмотрел на Упряма, потом вдруг подошел к окошку и, открыв его, положил «петушка» на подоконник. И спросил, как ни в чем не бывало:

– У тебя «петушка» с собой нету?

– Н-нет, Наум до таких вещей меня не допускал еще.

– Жаль. А может, правильно делал. Привыкаешь к чуду, потом без него как без рук. Истощился, – пояснил Велислав, указывая на зеркальце. – Немудрено – столько разговоров за день. Теперь до вечера, самое меньшее, на солнечных лучах держать надо. А небо, как назло, хмурится – дождю быть. Вот же не вовремя… Ну ладно. Думаю, ты прав. Но сделать уже ничего нельзя. Письмо Наум просил отправить волхву Нещуру, что в Перемыке обитает. У него голуби не голуби, а птицы верные, он уже с ними в Ладогу отправит.

Упрям Нещура никогда не видел, но знал про него: волхв этот вместе с Наумом в свое время к упырям ездили. Договор заключать. Да и в Перемыке, небольшом городишке, жил, чтобы за Тухлым Городищем легче было наблюдать. Порой прилетали от него к дивнинскому чародею с записками на лапах птицы разные, но чаще соколы – вернейшие друзья Нещура.

– До Перемыка полтораста верст, – продолжал князь. – Сегодня вечером гонец, лошадей сменяя, уже на месте будет.

– Если только… вообще доедет.

– Это ты о чем?

– Бурезов видел, как я письмо тебе отдал, – проговорил Упрям. – Если я прав, и враг именно он, гонца давно уже перехватили.

– Это ты брось, – раздраженно кинул князь. – Даже если ты прав – ни Бурезов, никто другой не знает, что это за письмо, с кем, куда и как отправлено. Со вчерашнего дня я троих гонцов разослал и пять голубей почтовых выпустил. Что ж, за каждым охота пойдет? Тем паче что письмо, может быть, для меня предназначалось. На словах между нами вчера о посылке ничего не было сказано.

– Это дает надежду, – согласился Упрям. – А для кого оно, в конечном счете?

– Для… ах, неладная! Для Светорада же оно! А он завтра здесь будет. И «петушок» заглох – не сообщить в Ладогу.

– Светорада я постараюсь предупредить, – сказал Упрям. – Что ж, спасибо, князь-батюшка, что не прогнал.

– Иди. Не забудь – завтра с утра…

Пропустив Непряда, ученик чародея зашагал прочь. Невдогад подкараулил его за ближайшим углом и, слова доброго не молвя, ловко вцепился в шею:

– Заклинание или жизнь!

По лицу трудно было понять, шутит или нет. Упрям протянул ему бересточку и спросил:

– Невдогад, а ведь княжьи гонцы, как и Охранная дружина, при Болеславе состоят? Не подскажешь, где найти мне боярина?

– Айда, покажу, – завладев заветной грамотой, Невдогад быстро успокоился и подобрел. – А что это Непряд к батюшке ломится?

– Вызван. Князь велел ему явиться, как только про бургундские монеты услышал.

– Разумно, – кивнул Невдогад. – Он вернее знает, где какие деньги в городе. Надо бы и мне с ним парой слов перекинуться, как с батюшкой поговорю.

Болеслав отыскался возле детинца. Сверкая грозными очами, он готовил к выходу смену стражи на ворота, придирчиво осматривал: одежа ладно ли сидит, брони до блеска ли начищены?

– Теперь главное, вопрос к старшинам: что делать надлежит, коли увидите так называемую «горлицу»? Переплут!

Десятник Переплут, ступив шаг вперед, отбарабанил:

– Шуму не поднимать, незаметно окружить, тихо подойти, тихо уговорить! А вот что делать, боярин, коли та «горлица» крылышками станет махать?

– Тогда силой брать, – разрешил Болеслав. – Но если хоть перышко с нее упадет…

– Нет! Как можно? Да что мы, звери, что ли, не смыслим ничего? – загомонили дружинники разом – по-видимому, все без исключения знали, о какой птице речь идет.

– Ну-ну, – слушая их, негромко хмыкнула «горлица».

Упряма ошуйник встретил взором не очень светлым, и тот припомнил, что и достойного боярина вчера обманул, не рассказав про орков. «О, Троян, в кого превращаюсь – во врушу оголтелого?..»

Однако необычную просьбу Упряма Болеслав выслушал не перебивая и выполнил тут же. Кликнул подвернувшегося отрока, послал в детинец, и вскоре тот вернулся с искусно сделанной пряжкой черненого серебра.

– Вот любимая вещь того гонца. В дорогу ее никогда не берет – обронить боится.

Упрям обхватил пряжку пальцами, еще ни на что не надеясь… но вдруг само собой как-то, без заклинаний и подготовки – у него получилось ощутить жизненные токи хозяина вещи. Ласковое тепло растеклось по ладоням. Упрям облегченно вздохнул:

– Жив гонец.

Болеслав удивленно приподнял бровь, но спросил только одно:

– Что же, опасность есть какая?

– Боюсь, что да.

От наблюдавшего за ними Невдогада не укрылось, как смягчился взор боярина. Забота о людях в его глазах стоила того, чтобы предать забвению мелкие грехи.

– Тогда возьми себе на время, – сказал ошуйник. – Если, не приведи боги, что стрясется с парнем – дай знать.

– Через ласовичей передам, – кивнул ученик чародея.

* * *

По дороге домой Упрям завернул в кузнечную артель. Несмотря на торговый день, заправлявший ее делами коваль Твердята, лучший из лучших искусников дивнинских, сегодня на ярмарке не появлялся, отправив вместо себя учеников. Сам же вместе с помощником Глубой был занят чрезвычайно важным для него изделием.

Кузня стояла за пределами городской стены, на самом берегу Дивичи, небольшого притока Дона Могучего. Ей и не требовалась защита стен – жилище и рабочее место Твердяты представляло собой самостоятельную, хорошо укрепленную башню. И забор выше человеческого роста, и терем, и собственно кузня были сложены из неохватных дубовых бревен еще дедом его, а Микула, отец Твердяты, в свое время выкопал ров, полукругом охватывающий его хозяйство и одним концом смыкающийся с Дивичей. Теперь подойти к кузнице можно было только с одной стороны. По верху забора Микула нарезал бойницы и приладил прочные леса для стрелков, а под теремом выкопал просторные погреба для припасов.

Все это было сработано не забавы ради. Еще дедам досталось разбуянившихся навей усмирять, пыталась нечисть в те поры до столицы добраться. Набеги из Степи, вызванные буйством Баклу-бея, города не коснулись, но было дело двадцать лет назад: орда хасудов из Дикого Поля, перейдя Волгу выше Итиля-города, прошла огнем и мечом по южной окраине Тверди и поднялась по Дону до столицы, в то время как сговорившиеся с ними половецкие роды, разметав полян, ударили по Дивному с суши. Не испытывали еще стены Дивнинские такого жестокого натиска. Наум подробно рассказывал о той войне. Шаманы степняков перехитрили и Совет Старцев, и дольные дружины, проведенные, как и нынче предполагалось, тайными тропами, рассеялись, перекрывая ложные направления ударов. А уж дважды подряд провести войско тайными тропами никому не под силу, хоть всех кудесников земли собери воедино. И больше недели Дивный держал осаду, пока дольники не подошли на подмогу.

Рассказы о той осаде до сих пор будоражат молодые умы и заставляют мальчишек страдать от самой черной зависти к старшим. В городе осталась пятая часть дивнинских полков и Охранная дружина, все прочее – ополченцы. Были приступы, были воинские хитрости и магическое противоборство, были дерзкие вылазки осажденных. Кузница показала себя с лучшей стороны – она вместила в себя полсотни поселенцев, не успевших домчаться до городских ворот. Когда подступила орда, мужиков там было тридцать семь. Капля в море – но чашу капля переполняет.

Взять крепостицу налетчикам никак не удавалось, с городской стены ее надежно прикрывали стрелами. Дивича тоже мешала. И мимо нее на приступ ходить было несподручно: кузнец со товарищи, нимало не смущаясь небольшой численностью своего отряда, расстреливали вражьи спины, норовя подкосить сотников и десятников да бойцов, несущих лестницы. И гореть кузня не желала: огненные стрелы прогорали и гасли, а дубовые бревна, особым образом проморенные, занимались очень неохотно, так что осажденные всегда успевали залить их колодезной водой. И вот благодаря кузне и Дивиче натиск на северную стену был слабым, что позволяло сосредоточить больше защитников на других стенах.

За это героическое сидение Велислав Радивоич Микулу отблагодарил, на двадцать лет избавив его кузню от податей. И, соответственно, все изделия, в ней изготовленные – неважно кем. Ученики, помощники, сотрудники, единомышленники всех мастей валом повалили к Микуле. Просторный терем, как выяснилось, только казался просторным, но Микула был не в обиде – он сам подать установил для своих работников. Первые годы, что греха таить, драл три шкуры, ошалев от богатства. Но сынок, Твердята, подрастал, стал Микула задумываться над будущностью его, все больше внимания уделял обучению… а заодно и всех прочих натаскивал. Со временем Микула понял, что притеснять артельщиков – себе, в конечном счете, убытки чинить. И пошли дела в кузнице лучше прежнего…

В общем, понял ли Микула замысел молодого тогда князя или нет, не суть важно. «Невыгодным» для казны подарком Велислав Радивоич исподволь добился того, что лучшие кузнецы Дивного, свои тайны до этого в могилу уносившие, вместе трудиться стали. Перенимали друг у друга навыки, уловки, приемы – и прославили на весь свет дивнинскую сталь.

К той поре как Твердята сменил отца, они уже не мыслили, чтобы работать по отдельности.

Разумеется, оставались в Дивном и кузнецы-одиночки, зачастую весьма искусные, но соперничать с артелью не мог уже никто.

В это лето заканчивался срок освобождения от податей, и артельщики призадумались: нельзя ли его как-то продлить? И решили выковать для князя меч, равного которому нет на всем белом свете. Еще зимой совещались с Наумом, наивно стараясь скрыть истинные намерения за неуемными хвалами Велиславу. Чародей поделился редчайшими секретами, наложил необходимые чары и на руду, и на угли, и на молоты, и на наковальни. Сталь всей артелью без передышки три месяца ковали, семьдесят слоев поверх стержневого наложили. Осталась последняя закалка в дивичанской воде, смешанной с особо тайным настоем…

Твердята был умным человеком и понимал, что подати платить придется. Кузница приносила денег больше, чем три торговых ряда на ярмарке в удачный день. Но, может быть, согласится Велислав на подать малую, в полдесятины? Надежда эта превратилась в уверенность сегодня утром, когда, в последний раз проковав клинок и закалив его в чародейском настое, кузнец принялся его затачивать: малейшее неверное движение приводило к тому, что точило, коснувшись тщательно прокованного лезвия, мгновенно рассекалось надвое – успевай пальцы отдергивать. Лезвие резало камень, как масло – без малейшего преувеличения.

Изведя три бруска, Твердята понял, что заточка излишня: волшебная мощь и без того сокрушала все подряд, а на стали не оставалось ни зазубринки. В совершенный восторг пришел Твердята, когда приказал ученикам плотно стянуть веревкой восемь железных прутов и разрубил их единым махом.

Но вскоре восторг поуменьшился, и уверенность пошла на спад.

– Что-то не так, – сокрушенно говорил он Упряму. – Вложил я его в ножны, а они возьми да разлетись! Стал рукоять накладывать – ан меч-то только плашмя лежит, чуть лезвием верстака коснулся – и кон верстаку. Надвое! В землю острием не упрешь – пронзает землю-матушку, на всю длину уходит, только рукоятью за края держится… и то – в две стороны по землице трещинки идут. Едва успел я его подхватить, а так и ушел бы в Мир Исподний.

– Да все правильно, – успокоил его Упрям, сам отнюдь не чувствовавший спокойствия. Вот и еще одно дело свалилось, как его до ума доводить, неясно, а чтобы думать – времени нет. – Наум-то, слышал ведь, совсем хворый лежит, а собирался ведь зайти к тебе…

– Так ведь уже все сделано, – пожал плечами Твердята, – Осталось рукоять приладить, чародейства тут не требуется, одним уменьем всегда обходились. Вот я и не помыслил даже… Ну да ладно, а ты сам-то знаешь, что с ним делать теперь?

– Другие ножны есть? – спросил Упрям, надеясь, что это будет воспринято как удовлетворительный ответ.

– Мерка обычная – два локтя, запас у нас всегда имеется. Только для князя мы и ножны заказывали богатые, красота… и вдрызг.

– Ножны зачаровать надо, – пояснил Упрям, – Разве Наум не говорил тебе, из чего настой для последней закалки сделан? Из разрыв-травы.

– Охти ж, правда! – воскликнул кузнец. – Так вот в чем дело!

– Именно. Теперь сталь разрывает все, до чего коснется лезвие. И все, что обхватит его со всех сторон – как ножны или земля.

– Саму землю-матушку превозмогает… – зашебуршилисъ находившиеся поблизости ученики и помощники, а Глуба сотворил священный знак, от зла обороняющий.

– А то! Всякая трава, как и всякая жизнь, дар земли, ее силу в себе несет, – растолковал Упрям. – Ну что же, давайте мне и меч, и ножны – отвезу в башню, подколдую на досуге.

– Когда ж тебе досуг будет? – осведомился Твердята. – Завтра дарить собирались. Колдуй сразу здесь.

– А ты знаешь, сколько у меня дел – и все до завтра! – возмутился Упрям. – И все по княжьему указу, да еще Наума вытас… выхаживать! Так что ничего не обещаю.

– Все-таки поторопись. А Науму – низкий поклон от артели и здоровья доброго пожелание.

– И вам того же, – ответил Упрям.

Взял меч за наспех обмотанную вервием рукоять, в другую руку – принесенные Глубой ножны и собрался уже идти, как Твердята задержал:

– Постой-ка… Знаешь, не дело это. Князю княжьи ножны подобают. – Взяв стоявший на коробе ларец, он подошел к Упряму и открыл его – внутри лежали крупные золотые монеты. – Моя вина – моя мошна, сейчас отсыплем полконя, ты по дороге заверни к Сухоруку-краснодеревщику, закажи другие ножны. Объясни все как есть… а я, понимаешь, не смогу ему в глаза смотреть. Он ведь всегда с душой работает, такая лепота была, а я ее…

– Да некогда мне, Твердята, уж извини. Отправь кого из младших… Эй, погоди-ка! А откуда у тебя это золото?

– Что значит «откуда»? – Твердята непроизвольно отступил на шаг, захлопывая крышку, – Оттуда же, откуда у всех честных людей – от рук рабочих. Ты это, малый, брось!

– Нет, погоди, ты неправильно понял, – поспешно заверил Упрям. – Я про сами монеты говорю – это же ромейская чеканка. Бургундская, верно?

– Иди-ка ты, малый, с добром, – нахмурился Твердята. – Не ведаю, чья чеканка, да и все равно мне – золото хорошее, Червонное, получено честно.

– Да я и не сомневаюсь, я тебе не боярская дума, чтобы с глупыми расспросами приставать. Но тут дело другое. Понимаешь, такое же золото у… у одних лиходеев на днях обнаружили.

Твердята, окончательно потемнев лицом, решительно отставил ларец.

– Послушай, Упрям! Я чародея нашего уважаю и тебя уважать бы должен, но и ты не забывайся. Ты ко мне в дом пришел, изволь не оскорблять хозяев. Ты ведь из княжьего терема к нам – уж не от бояр ли? Упросили они тебя поклеп на артель возвести? Лиходеев каких-то к нам привязать? Не выйдет!

Артелью Твердяты вся Твердь гордилась. Ее изделиями и себя радовали, и гостей иноземных удивляли. Однако за кажущимся ладом шла непрерывная тихая борьба. Отношения между артелью и боярской думой всегда были натянутыми: многие бояре не желали соглашаться с освобождением ее от податей, нашептывали Велиславу без устали, что он-де в те годы молод был, горяч, отважен, да не умудрен, что теперь вот под стенами Дивного воровство процветает… Казнокрадов князь, лютовать никогда не любивший, ловил словно по распорядку, на лобное место по одному ежегодно и чуть ли не в один и тот же день отправлял. Наверное, стоило пожестче с ними обходиться, ибо казнокрады, хоть и не распоясывались, переводиться тоже не собирались. Наум, рассказывая Упряму о тихих, но жарких спорах вокруг кузницы, прибавлял: слишком хорошо видно, что кое-кто из бояр надеется нагреть руки на податях с артели. А вот кто? Не разберешь. Потому что голоса, звучавшие громче всех, принадлежали людям наиболее честным, заведомо не о своем кармане пекущимся – им-то как раз по совести обидно было, что самый богатый завод Дивного казну не уважает. Осторожные же и опасные шепотки расползались из-за их спин.

Никакие сомнения, однако, ни на что не могли повлиять: слово князем сказано – значит, пребудет нерушимо. А вот оговор… Этого Твердята вполне мог опасаться.

– Да пойми, – вскричал Упрям, – я тебе сущую правду говорю! Я-то в честность твою верю, а вот бояре – поверят ли?

– А мне все едино! – ответил Твердята. – Коли правду поведал, сегодня же все золотишко переплавим. А ну-ка, ребята, к наковальне, огонь раздувайте! Сейчас браслеты делать станем.

– Твердята, не горячись, али не слышишь меня? Переплавишь золото – на нем след потеряется. После и Наум ничего не докажет, не выведает, кто его когда в руках держал. А злодейство было немалое. Так что, дай срок, сам Велислав Радивоич захочет правду узнать. Что тогда скажут, если станет известно, что ты эти монеты в переплавку отправил?

Кузнец остановил учеников и почесал ершистую, в подпалинах бороду.

– Ладно, убедил для первости. Но обещать я тебе тоже ничего не буду, взойдет на ум хотение – переплавлю. А пока слушай. Эти монеты сегодня венды оставили. Навалили в кузню – не продыхнуть, а всего-то человек шесть их было. Но взбудораженные все: галдят, ровно на ежа сели, а кто подложил – не знают. Однако же мне эти люди знакомы, точно скажу: все из посольства вендского. Навалили, стало быть, и галдят: к нам-де прынц наш едет, а мы, мол, подарков не заготовили. Продай что есть. Мои ребята в смех: что ж, говорят, раньше-то не пришли, ничего не заказали? Проспали никак? А они в ответ: мол, хотим Лоуха – это прынца ихнего так кличут – удивить не редкостями, а обыденностями. Хотим, чтоб Лоух наш Словень не извне, а изнутри ощутил, вещи увидел, какие и боярам, и люду простому доступны. Ну а нам-то что? Платят звонким золотом – и ладно. Выбирай! И пошли венды подметать кузню. Ножи, подковы, узорочье – без разбору. Теперь на ярмарке, почитай, делать нечего, все запасы с ними ушли. Вот откуда

– Ясно, – пробормотал Упрям.

Вишь ты как! Торопились, даже подсылов не приготовили, чтоб след замести. А откуда проведали? Хотя вроде Буян говорил, что загадочный Хозяин (как пить дать, Бурезов!) с орком и оборотнем что-то про деньги говорил – понятно теперь, про какие. Уходили с Иноземного подворья и велели послам вендским как можно больше и скорее денег по городу растолкать. А может, только с артелью и связались. Бурезов-то во все эти дела вполне посвящен хорошо понимает: коли до разбирательства дело дойдет, бояре не упустят случая артель очернить.

И ведь получится у них! Кузнец – он кто? Кузнец всегда колдун. Добрый, но все же не такой, как остальные люди. Гнать его – боги упаси, в гости звать – всегда пожалуйста, но самому навязываться… исключительно по делу. Не случайно же не только в Словени, во всем свете белом, во всех народах кузни наособицу стоят. И в городах – либо за стенами, либо на стыке улиц и концов, на «ничейной» земле, как ни мало ее в городах. Простой люд кузнецу верит, но понимать не спешит. И сыграть на этом можно. Точь-в-точь, как Наума очернили. Ведь только благо творил, а в трудный час даже князь медлит, не спешит на защиту встать. Так же и с артелью будет.

Докажут ли кузнецы, что бургундские монеты ими только сегодня получены? Поклянутся, но если венды накупленный хлам Великому Дону подарят на стремнине (или проще – скажут, что не в один день все приобреталось), так и останется клятва против клятвы. Князь может назначить Суд богов, но скорее того же Бурезова попросит почаровать и определить, через чьи руки монеты проходили. И соврет Бурезов. А чародеи Суду богов не подлежат…

Впрочем, остается еще Светорад – для князя его слово весомо. Ага, вот лазейка! Завтра нужно будет так все повернуть, чтобы ладожане сразу помогли с разбирательством.

– Малый, ты, часом, не заснул?

– Да вот думаю… Конечно, запретить я тебе ничего не могу. Венды от барахлишка наверняка уже избавились, чтоб сказать: не было такого дела, в разное время за мелочь платили кузнецам. Чем все обернется, я пока не ведаю. Коли забоишься, Твердята, расплавишь золото, что я сделаю? Только помни: этим и ты поможешь правду сокрыть. Бояре артели не враги, а может статься, что и венды не врагами окажутся. Истинный враг тот, кто и бояр, и вендов в своих целях использовать готов. Так-то… сам решай, Твердята.

– Темны слова твои. О том говоришь, чего не ведаю, да еще и решать советуешь.

– А большего сказать не могу. Одно верно: князь правду узнать захочет, и уж чем смогу, тем помогу ему. А монеты бургундские в том деле полезными оказаться могут.

Твердята помолчал, гладя бороду, потом решился:

– Вот что. Возьми несколько монет, на случай, если чаровать над ними Наум захочет. Но насчет остального… Я просто обожду. Сам погляжу, как дело покатится. Если что – не обессудь, переплавлю. А нет – все перед княжьим судом вывалю. И то – всей артелью решать будем.

* * *

Родная башня встретила Упряма руганью и тягостными стонами. Неяда с Карасем напряглись, потянулись к мечам, ученик чародея поудобнее перехватил разорви-клинок, который всю дорогу вез в руке.

– Отбой! – вяло махнул им проковылявший навстречу Лас. Левый глаз у него был перевязан, правая нога, распухшая – даже через штанину видно – не гнулась. – Помогите ребят в дом занести и дуйте к Болеславу за сменой.

– Что здесь произошло? – соскакивая с Ветерка, воскликнул Упрям. – Кто напал?

– Да никто не напал пока что, и на том хвала Перуну.

– Сами, что ли? – оторопел Неяда.

Лас поманил их за собой на задний двор. Там, у колодца, прижавшись друг к другу, как мокрые мыши, стенали семеро дружинников. Распухшие, покрытые сыпью, с заплывшими слезящимися глазами, местами наспех перевязанные стойким десятником.

– Вот, – мрачно сообщил Лас, указывая пальцем.

– Вы что, в крапиву полезли? – догадался Упрям.

– Это теперь крапивой называется? Ладно, леший с ней, пусть будет крапивой. Мы ее скосить решили.

– Зачем? – моргнул Упрям.

– Для удобства. Ночь скоро, а из окон только та сторона хорошо просматривается. Здесь нужно трех человек ставить: На передний двор, у овина и у колодца. А ежели траву скосить, двоих хватит – от того угла и на задний двор и на передний глядеть можно, и дозорные друг друга из виду не потеряют, – принялся объяснять Лас. – Сплошное удобство. Ну а потом глядим – травка-то какая-то странная не бывает такой на свете. Решили – всю не тронем, так уголок примнем, чтобы, если махнет супостат через забор, близко все же не подобрался. Вот… подступили к ней, значит… – Лас страдальчески вздохнул.

– А она вас… – подсказал Упрям.

– Вчистую! Жжется с двух-трех шагов, не ждет, когда к ней потянешься. И все в лицо, в глаза норовит. Мы навалились, угол этот взялись топтать. А она… из коробочек пыльцой как двинет! И мы чихать стали. Да как! Чуть носы не оторвались, чуть мозги не повысмаркивали!.. Уши отстегивались, верь не верь! И жжет, и кропит… Двое выползли кое-как, один своим оружием порезался. Хват, чихаючи, на стену налетел, рухнул как подкошенный. Прыгун его вытащил – и задыхаться стал, так ему шею обожгло. До колодца уже я их нес, ногу подвернул. Потом с теми, кто еще мог шагать, стали Ослуха выносить, глядим, а травка стеблями его оплела и к себе тянет! Отбили…

Утомленный рассказом, Лас присел на край колодезного сруба, зачерпнул воды из ведра и со стоном побрызгал на глазную повязку.

– Моя вина, – вздохнул Упрям.

– Что ты сказал? – встрепенулся Лас.

– Я говорю: сейчас перенесем вас. Ребята, – обратился он к сопровождавшим его дружинникам, – вы своих заносите, а я побегу лекарства готовить.

– А сумеешь ты с этой заразой управиться? – усомнился десятник.

– Именно что с этой – с этой управлюсь!

Действительно, уж он-то знал, как лечиться после боев с крапивой. Правда, лекарем всегда выступал Наум, но это не помешало Упряму назубок запомнить все мази и снадобья.

Последним дружинники занесли Ласа – сам десятник так настоял. Укусы коварной крапивы вызывали временную слепоту, опухоли, жар, почесуху, ломоту, головокружение, тошноту, вялость, зуд, насморк, икоту, а иногда даже слабили. То есть основательно отравляли жизнь и при отсутствии должной помощи, пожалуй, могли свести в могилу. Но, видимо, было у крапивы какое-то чувство меры: не только смертельный исход, но даже и серьезная болезнь ни одному дружиннику не грозили. Убегался Упрям, конечно. Каждому по ложке трех видов снадобий, каждому мази, примочки… Зато, когда он взялся за Ласа, первому из болезных – Ослуху, уже полегчало.

– В город-то скакать? – решил уточнить Неяда.

– Не нужно, – мотнул головой Упрям, натирая мазью распухшую лодыжку десятника. – Через час все на ногах будут. По-настоящему только Ласу не повезло.

И правда – обещанного часа не прошло, а дружинники, оклемавшись, уже обсуждали необычную битву. Неяду и Карася (хотя последний, по общему мнению десятка, готовить сроду не умел) отправили на кухню за чем-нибудь съестным – яд крапивы вызвал у всех зверское чувство голода.

Когда Карась с Неядой внесли котелок с кашей, Упрям взялся помогать им накладывать кушанье в чашки.

– Да что ты, малый, брось, сами управимся, не возгривцы, чай! – удивился Карась.

– Это я вину заглаживаю, – пояснил Упрям. – Сейчас еще бражки всем налью.

Дружинники радостно завозились, но Лас, хоть и слабым голосом, решительно пресек вольности:

– Но-но, вы как дозор нести собрались? По чарке на брата – и хорош.

А Карась полюбопытствовал:

– В чем же вина, Упрям?

– Крапива, – ответил тот. – Я должен был вас предупредить. Это… моя крапива.

– Твоя? Сам, что ли, вырастил? – спросил десятник.

– Ну да, можно и так сказать.

– Для чего же?

– А разве не видно? – нашелся Упрям. – Для охраны заднего двора и вывел.

Дружинники переглянулись:

– Что ж, полезная травка, если так подумать. Забористо кусает! Да что ж, нет разве другой охранной магии? И неужто часто к чародею воры ходят?

– Магии хватает, – отвечал Упрям. – Да ведь колдуны черные на каждую волшебную стражу волшебный взлом норовят подыскать. Вот и приходится все время что-то новое придумывать. Я вот, выходит, крапиву придумал. И во дворе неприметна, и кусает, сами говорите, зло.

– Толково придумано, – с видом знатоков закивали дружинники.

– Толково, – буркнул Лас. – А своих от чужих твоя крапива отличать не умеет?

– Пока нет, – развел руками Упрям. – Потому и винюсь. Мы-то с Наумом привыкли.

– Ладно, – решил Лас. – Исправил беду – значит, уже невиновен. Хотя, подоспей ты чуть позже…

Договаривать он не стал, взял ложку и принялся наворачивать кашу.

– Упрям, – подкатил к ученику чародея Карась и, отведя в сторону, тихо заговорил: – Я пару бояр знаю, что никому не доверяют и воров боятся до ужаса. Им пущей нет радости, как новый засов на ворота приладить или нового пса на цепь посадить. Давай я с ними сторгуюсь, продадим семена твоей крапивы, прибыль пополам.

– Да ты что, Карась, – махнул обеими руками Упрям. – Рано ее использовать, еще работать и работать! Чтоб своих и чужих, чтоб и зимой, и летом, и вообще…

– Так вот и придумка: лето впереди, пущай растет на боярских подворьях, а к осени новые семена продадим, скажем, зимние. Потом, к весне, еще – уже, например, крапивы, которая своих-чужих различает. Думай, голова!

– Карась, это же нечестно.

– Зато выгодно – в одно место один товар трижды продать. И почему, собственно, нечестно? Ты работаешь – и по мере того, как достигаются успехи, в карман денежки текут.

– Карась! – окликнул его Лас из-за стола. – Ты что там, опять?

– Нет, что ты, Лас, как мог подумать? – сделал Карась настолько честное лицо, что сразу же стало ясно: да, именно сейчас он со своими полукупеческими обдиральными выдумками – опять.

Разорви-клинок все это время лежал на лавке у стены, плашмя, как и было наказано Твердятой. Отужинав и подробив – во искупление вины – с мытьем посуды, Упрям взял его и вышел на задний двор.

Тянуло из-под сгущавшихся туч свежим ветерком. Крапива мягко волновалась под его порывами. Грозен разорви-клинок, умелыми руками выкован, сильными чарами напоен. Не запутается, не застрянет… Но магия не своя. Нет, нельзя. Наум сказал, чтоб извести крапиву только чарами – не уточнил, чьими, но ведь ежу понятно, что своими. Чары – дело тонкое, мухлежа не любят.

На глаза попался поблескивающий в крапиве железный предмет – пряжка с орочьего пояса.

– Что же встал, герой? – послышался за спиной голос Ласа.

Десятник вышел из башни незаметно, присел на заднее крыльцо и стал разминать постепенно отходившую ногу.

– Жалко своего творения?

– Жалко, – кивнул Упрям. – И вообще, зачем отдельного человека ставить? Через крапиву все равно никто не пройдет.

– Не знаю, не знаю. Мы ведь топтать ее пошли, а пока по другим делам мимо шастали – ничего.

Упрям показал ему орочью пряжку:

– Видишь? Вчера днем один супостат залез в нее – тоже навряд ли косить. И вот что от него осталось. А вас она только пугнула. Так что, думается мне, есть в ней разумение своих от чужих отличать.

– Ну, коли так… Пускай растет. Поставлю лишнего человека для верности, и ладно.

– Поставь, Лас. Ты сам-то как?

– Отпускает.

– Как дозорных выставишь, еще раз помажь лодыжку и полежи с полчаса. Все пройдет. Ну, оставляю вам хозяйство, а мне готовиться нужно. Завтра нелегкий день.

Упрям поднялся в читальню, проверил, плотно ли закрыты ставни, держатся ли чары. В том, что день будет нелегким, он не сомневался ни капли, и, словно в пику необходимости и лучшим намерениям, усталость вдруг накатила волной. Помешкав, он спустился вниз и попросил подвернувшегося Ослуха разбудить его сразу после заката, а сам, положив волшебный меч на стол в своей спальне улегся на кровать – не раздеваясь, как и вчера, – и уснул.

Как выяснилось позже, решение вздремнуть было очень разумным.

* * *

Василиса с раннего детства отличалась норовом твердым, свойственную девчонкам чувствительность держала в узде. И с отцом уже привыкла разговаривать на равных. А сегодня вышла от него – зареванная, с опухшими глазами, но в душе спокойная.

Долгий и не во всем приятный разговор окончился миром. Хотя этот мир и стоил клятвенного обещания быть послушной и выйти замуж, коли потребуется, беспрекословно.

В этом месте княжна, конечно, попыталась возмутиться: как же так? Они ж, венды ж…

«Что – они? – прервал отец. – Покуда ничего еще не доказано, а раз так, то и к свадьбе готовимся по-прежнему. И никому не даем понять, что именно мы знаем и подозреваем. А подумай, если не докажется вина ромеев? Словень Тверди немирья беспричинного не простит. Так вот надо мыслить, по-крупному. Государственно. А ты… Ох, горе ты мое луковое!..»