Текст книги "Кабальеро (СИ)"

Автор книги: Игорь Гринчевский

Соавторы: Виктор Коллингвуд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Я присовокупил медные бляхи и железные ножи к зерну. Металл они брали хуже, чем кукурузу, но тоже охотно: шкуры соседям на хрен не сдались, а вот железо и медь – валюта твёрдая, их завсегда выменяешь на провиант.

Третьим заходом мы сменяли кукурузу на собранные ими кедровые орехи. И тут, вертя в руках сквомишскую тыкву, я вспомнил один прикол из будущего.

Выбрав плод поспелее, я выпотрошил семечки, промыл их, подсушил и бросил на раскалённую сковороду с солью. Я обнёс угощением своих, затем проводников и толмачей. Тут знали семечки, но грызли сырыми или вялеными, и жареный солёный вкус зашёл на ура. Черныш обнюхал горсть, громко чихнул и удалился с оскорблённым видом, чем вызвал хохот на берегу, затмивший любые фокусы. Женщины масквим потянулись на запах и смех. Они попробовали, потом притащили свои семена. «Под семки» завязался треп о стряпне. Это не тянуло на магию, но лёд треснул: торговцы перестали орать друг другу с полсотни шагов. Нам дозволили подойти ближе. Тилезиус пустил в ход главный калибр – выпросил разрешения набросать портрет самой смешливой индианки. Листок пошёл по рукам, и хмурые физиономии начали оттаивать.

Нужно было ковать железо, пока горячо. Савва попросил свидания с товарищем. Масквим поломались, но уступили, содрав плату за саму возможность поболтать. Условия оговаривали тщательно, как при обмене шпионами: мы не желали отпускать спеца без прикрытия, они наотрез отказывались пускать вооружённых чужаков в деревню. Мы быстро нашли компромисс: Савва идёт один, местные торчат при разговоре. Я жёстко проинструктировал Рыжего перед отправкой: передать привет от своих, ни звука о цене, ни полслова о побеге.

Савва скрылся за частоколом, а мы остались топтаться у лодок.

* * *

Савва прибежал обратно быстрее ожидаемого. У него было такое лицо, что всё стало ясно без слов.

– Как бы не помер, вашсиясь!

Иван лежал в горячке, почти не узнал Рыжего, бредил, не вставал на ноги. И при этом его продолжали гонять на работы! Следить за чанами с брагой, выпаривать соль, таскать сырьё от тёплого очага под стылый навес. Твою мать, эти доморощенные дельцы сводили свою живую мануфактуру в могилу банальным сквозняком.

Я мигом взял болезнь в оборот.

– Наши лекари очень искусны! А вам зачем, чтобы он помер?

Масквим боялись пускать чужака – вдруг отравит или устроит побег. Пришлось выкатить железобетонные условия: Лангсдорф идёт без оружия, Савва остаётся у лодок, надсмотрщики безотрывно висят над врачом, плата за осмотр вперёд, вне зависимости от исхода. Ударили по рукам.

Лангсдорф вернулся чернее тучи. Сильнейший жар, простуда, крайнее истощение. Требовался покой, тепло и усиленное питание. Он сгорит, если бедолагу не перестанут вышвыривать на ветер, и никакая медицина не спасёт.

– Помрёт, вам вообще выгоды не будет! Отдайте за разумную цену! – давил я.

Старшие признали опасность, но вывернули логику наизнанку. Они не сбросили цену ни на золотник кукурузы, лишь начали торопить сделку: пусть русские отсыплют столько еды, чтобы род дотянул до весеннего лова, либо отвалят эквивалент товаром.

Я прикинул количество домов, семей и дальних деревень в уме. Да это добрых полторы тыщи рыл! Охренеть аппетиты у Лососей. И галеон не вытянул бы прокормить такую ораву, а мои трюмы не бездонны – припасы нужны экипажу, промысловым и для перехода в Калифорнию. Я предложил компромисс: часть продовольствия, сукно, железо, медь, спиртное и отборный инструмент. Масквим посовещались и озвучили очевидное: добро знатное, его можно выменять на жратву, но на всех всё равно не хватит.

Вырисовывался глухой тупик. Иван задыхался, его требовалось вытаскивать немедля. Индейцы не отказывались отдать его за выкуп, но выставили как цену собственное выживание. Мы же не могли оплатить её, не пойдя по миру. Попытаться забрать его силой означало похоронить и Ивана, и всю грядущую коммерцию на побережье. В конце концов, мы отложили переговоры до утра. Масквим не отказали, они просто вбили колышек в ценник и не собирались слезать с него.

* * *

– Утро вечера мудренее! – бросил я на прощание. Это была единственная доступная мне мудрость на тот момент.

Разумеется, никто не лёг спать. Ближний круг собрался в кают-компании, и грянул мозговой штурм. Варианты сыпались градом: выкрасть под покровом ночи, отбить с боем, нанять сквомиш для войны, выкупить втихую у семьи-владельца, всучить фальшивку при расчёте. И каждый вариант разбивался в пыль быстрее, чем я успевал обдумать его. Мезенцев отрезал, что лезть в островное селение с собачьими сворами ночью – чистый суицид. Сукин прикинул огневую мощь и напомнил, что картечь – хреновый двигатель торговли. Сквомиш отпадали сами собой: свежий мир дороже заморских хотелок. Я лично зарубил идею с кидаловом – я не для того полгода лепил имидж честного купца. А Лангсдорф добил: времени на торги нет, больной угасает.

И тут Савва рухнул на колени прямо посреди каюты.

– Вашсиясь, отдайте им бочонок пороха, этого хватит! А я новый из подмоченного наделаю!

Сукин отрезал раньше меня. Один бочонок уже спустили хайда. Если отдадим второй, то «Елисавета» останется с пороховым пайком, с которым не суются в приличный бой, а воды впереди дикие. Саввин суррогат существует пока лишь в прожектах, да и годится на ослабленные заряды. Я поднял мастера с колен и встал на сторону Сукина. Порох требовался для обороны, промысла и горных дел, о которых я пока молчал. Стратегический резерв нельзя было урезать даже ради Ивана.

Спор уткнулся в провиант в сотый раз. Лангсдорф устало потёр виски: сколько жратвы ни вбухай, она проестся. И тут Горнер изрёк, воздев палец.

– Дай человеку рыбу – и он будет сыт один день! Дай ему удочку и научи ловить рыбу – и он будет сыт всю жизнь! – И глубокомысленно заключил: – Надо найти способ обеспечить им пропитание!

Я уже набрал воздуха в грудь, чтобы рассказать все, что думаю о кабинетных умниках, несущих околесицу, но тут взгляд упал на Мезенцева, и слова застряли в горле. Сорок байдарок! Они швартовались к борту каждый вечер, гружёные шкурами, и масквим прекрасно видели этот конвейер. У Лососей есть лодки. Они знают свои шхеры как облупленные. Не умеют охотиться на калана? Так у меня полный бриг учителей. Сорок байдарок, восемьдесят рыл! А шкуры нужны мне постоянно и в любых количествах.

Я живо выспросил Горнера и Сукина о сроках перехода до испанских портов и обратно. Они прикинули по карте: при сносном ветре можно обернуться за месяц. Кукуруза, бобы и зерно в избытке у донов, а моя казна полна. Мы выдадим масквим месячный аванс из трюмов, а дальше запустим бартер.

Мы высадились на берег поутру, и я вывалил старшим новую оферту. Еда и товар прямо сейчас – сколько смогу оторвать от себя. Плюс – обучение местных артелей каланьему промыслу нашими инструкторами. Плюс – часть снаряжения. И железобетонное слово: корабль бросит якорь здесь через месяц.

Вожди молчали, переваривая. Наконец поднялся самый высохший, старик с костяным кольцом в ухе и сиплым басом, и задал ключевой вопрос.

– И куда нам девать эти шкуры?

– Через месяц наш корабль вернётся сюда. Вы же видите, мы ловим бобров, нам нужны их шкуры. Сменяем вам на кукурузу, фасоль и железные ножи. Хватит, чтобы протянуть ещё три-четыре луны. А там мы снова приплывём и снова сменяем еду на шкуры, они нам нужны!

Старик дослушал перевод, но не сел. Его сомнения читались как в открытой книге: русские заберут Ивана и поминай как звали. Охотники не освоят хитростей. Бобры плавают у соседей – жди крови. Жратва нужна сегодня, а шкуры – это вилами по воде. Я предложил гарантии: наша промысловая артель с лодками остаётся здесь на весь срок – натаскивать и помогать. Я отдаю провиант авансом. Твёрдая цена на первую партию шкур фиксируется прямо сейчас. Иван переходит к нам только после выгрузки товара и высадки учителей.

Старик посовещался с сородичами и выдал длинную тираду. Ответ долго полз по цепи толмачей: учителя останутся у Лососей навсегда, если корабль не вернётся через луну. А коли вернётся – племя будет торговать с русскими, пока бобры не кончатся в воде.

Заложники так заложники, моим людям всё равно куковать тут. Я кивнул, и мы ударили по рукам – каждый на свой манер.

Ивана вынесли к прибою на носилках. Буднично, без показного триумфа. Мы выгрузили аванс, пересчитали каждый мешок и клинок перед вождями, и лишь затем носилки перекочевали к моим матросам. Лангсдорф принял пациента прямо в шлюпке.

* * *

Ивана пристроили в тепле у камбуза на борту, на старом месте Саввы. Отпаивали отварами и кормили с ложечки. Савва дневал и ночевал рядом, тараторя за двоих. Я спустился глянуть на мужика, за которым гонялся от самой Ситки, и понял бессилие Рыжего. Описывать было нечего. Средних лет, среднего роста, темноволосый, поджарый – из тех, чьи черты забываешь, стоит отвернуться. Прирождённый невидимка. Первым делом, когда горячка отступила и Иван очухался, он хрипло осведомился, целы ли у Саввы руки для порохового дела. Потом поблагодарил нас за спасение и замолчал. Но я и не ждал иного, трепачей в колонии и так с избытком.

Тем временем Мезенцев сколотил артель. Он назначил старшим седого алеута, лучшего загонщика во флотилии; придал ему тёртых охотников, пару смышлёных промышленных, шесть лодок и полный припас. Сквомиш отрядили парня-толмача, разумеющего язык хайда. Первый урок провели на следующий же день, прямо на глазах у деревни. Масквим лихо крутили вёслами, но кинулись на зверя гурьбой, как дворовые псы на кость. Калан преспокойно ушёл у них из-под носа.

Алеуты выматерились на трёх наречиях и принялись терпеливо расставлять учеников, втолковывая принципы загона, перехвата и очерёдности. Индейцы добыли первого калана к исходу третьего дня, и берег взревел так, будто пал вражеский форт.

Увы, времени насладиться триумфом уже не оставалось. «Нева» с «Юноной» безнадёжно далеко ушли на юг, Резанов наверняка уже сидел в Калифорнии и крыл меня, на чём свет стоит. А через месяц еще надо было вернуться.

Мы снялись с якоря на рассвете. Масквим высыпали на берег. Старик с кольцом стоял в первых рядах, хмуро наблюдая, как «Елисавета» распускает паруса. Шесть байдарок покачивались у воды, а где-то за длинными домами кисла брага, которую больше некому было таскать на сквозняк.

– Чистый вин-вин! – усмехнулся я про себя.

Оба беглеца, ради которых я прочесал побережье от самой Ситки, теперь отсыпались у моего камбуза. «Елисавета» легла на южный курс. Впереди маячили испанские гавани, кукуруза для масквим и Резанов, которого надо было догонять.

Глава 10

Поиск закончился, оба пленника отсыпались и отъедались неподалёку от камбуза. Сильно ускориться не получилось, «Елисавета» шла на юг короткими перегонами. Сукин ставил корабль на якорь там, где находилась закрытая стоянка и добрый промысел. Алеуты спускали байдарки, и начиналась знакомая до зевоты работа. Промышленные брали морского бобра. Учёные уточняли берег, офицеры промеряли глубины, наносили острова и устья рек на карту. Команда наливала пресную воду в бочки и меняла железо с бисером на свежую рыбу, мясо и коренья.

В одной бухте за два дня взяли три десятка бобров, в другой Тилезиус выменял полную лодку копчёной лососины на портрет местного старшины. Я запомнил третью стоянку лишь потому, что там Черныш подрался с енотом и позорно проиграл.

Что уж скрывать, меня эта неспешность злила до зубовного скрежета! «Нева» с «Юноной» безнадёжно ушли в отрыв, Резанов наверняка поминал меня через слово в своей Калифорнии. Каждая новая якорная стоянка тяжким грузом ложилась на мою совесть. Я терзался, не напортачит ли Резанов снова, вот только бросить промысел мы не могли! Шкуры оплачивали весь поход, и любая стоянка приносила больше, чем стоил день пути нашей эскадры.

Карты понадобятся, когда мы пойдём этим берегом уже не гостями. А пресную воду вообще ничем не заменишь, хоть ты лопни.

Мы встали пополнить воду у широкого залива, где материк уходил вглубь страны зелёными холмами. Берег здесь был другой. Здешний воздух казался мягким, как в предбаннике, после северных островов, где камень, ель и туман. Трава стояла по пояс, лес отступал от воды, оставляя чистые поляны, и речка несла столько рыбы, что черпай хоть шапкой! Сошедшие за водой промышленные разбрелись по берегу и осматривались так, будто уже прикидывали, где ставить избу. Один растёр комок тёмной земли в ладони, понюхал и показал соседу. Мезенцев прошёлся по поляне, потрогал траву, потом землю и сказал громко на всех.

– Хорошие места, тут и рожь должна расти, и овёс с капустой!

При этих словах все дружно вздохнули, а я честно сознался, что не силён в сельском хозяйстве. Про себя же добавил, что ни в той жизни, ни в этой. Я могу посчитать, почём выйдет пуд хлеба с доставкой из Охотска и как дерут с нас бостонцы за муку. А вот что уродит эта конкретная земля, для меня загадка. Такой расклад зовётся игрой втёмную в покере, я никогда не лез в такие.

Зато у учёных нашлось, что сказать. Тилезиус присел у воды, повертел травинку в пальцах, посмотрел на мокрую землю и не разделил восторга.

– Граф, в таких широтах обычное русское хозяйство даже семью крестьянина прокормить не может, приходится подкармливать охотой и рыбалкой!

Лангсдорф аж подскочил. Дело было вовсе не в широте, по его словам. Небо под Любеком тоже не сахар, однако, тамошний крестьянин кормит и себя, и город. Культура земледелия, севооборот, скот, удобрение и правильно подобранные растения решают всё.

– Нужно внедряйт передовое хозяйстффо! Норфолкская система земледелий, хозяева из Лифляндия! – Немецкий выговор лез наружу в первых словах, пока он горячился, дальше речь выравнивалась. – Чтобы одна крестьянская семья кормила две других, можно! Но на это нужны годы, подобрать правильные культуры под здешний климат и почвы. Да и люди нужны правильные!

Учёные привычно заспорили, но в этот раз я слушал их с удовольствием и мотал на ус. Оказывается, что одного хорошего климата мало. Потребуются опытные хозяева, семена, инструменты, скот и несколько лет попыток, накопления опыта и неизбежных ошибок, прежде чем земля начнёт кормить всерьёз.

Горнер послушал коллег, потом отошёл к опушке, постучал обухом топорика по стволу ели, заглянул в ручей и напомнил спорщикам, что прежде чем делить будущие урожаи, надо бы решить, из чего ставить дома, где брать доски, как сушить зерно и чем чинить инструмент. Лес годный, воды хватает, а остальное покажет работа.

Их спор заставил меня взглянуть на эту землю новыми глазами. До сих пор всякая высадка на берег была для меня стоянкой. Налили воду, взяли бобра, выменяли продуктов и ушли. А здесь я впервые прикидывал, сможет ли земля постоянно кормить людей без муки из Бостона и солонины из Охотска.

Ученые мужи еще долго спорили, а я вспоминал времена, которые ещё не наступили. Вроде и американцы, и канадцы живут неплохо и не голодают. Так что, наверное, игра стоит свеч! На обратном пути надо будет присмотреться к бухте повнимательнее. Может, и правда, устроить тут колонию, которая будет по короткому пути снабжать Ситку привычной едой?

Но то дело неблизкой весны, а сейчас надо было разобраться с парой спасённых пленников.

* * *

Тем временем Иванов вставал на ноги. Он уже ходил по палубе через несколько дней после той стоянки. Он был худой, как жердь, быстро уставал, но глаза у него стали живые. Хорошая еда, покой, тепло и Лангсдорф со своей аптекой сделали своё дело. И вот что мне понравилось. Этот человек не раздавал никаких громких обещаний. Он просто огляделся на корабле, нашёл остатки китайского вина, того самого, каким мы расплачивались за Савву, сушёные ягоды и мёд. Он повозился день у камбуза и поднёс мне кружку.

Я попробовал и приятно удивился. Напиток сильно напоминал мой дико-графский пунш, только холодный. И правда, мастер!

Дальше он взялся за соль. У нас в трюме лежала половина пуда горчащей соли, которую держали уже непонятно зачем. Иванов растворил её в котле, дал отстояться и начал добавлять какой-то порошочек из своих запасов. Добавит, размешает и попробует на вкус. Потом снова. И ещё! Размер добавки всё уменьшался. Потом он остановился, отфильтровал рассол от осадка и выпарил заново.

Соль после его возни выходила хоть на царский стол! На материке цена такому фокусу копейки. А у нас вся заготовка рыбы и мяса держалась на соли, и невидимка тихо, без единого слова, вернул экспедиции полпуда ценного консерванта.

Савва смотрел на это со стороны, и я видел, как его разбирает. В конце концов он не выдержал и явился ко мне с предложением, от которого грохнула вся палуба.

– Вы, вашсиясь, порох подмочите, а я переделаю в толковый!

Понятное дело, все только посмеялись. После выкупа Саввы, съевшего целый бочонок, пороху оставалось в обрез. Мочить его нарочно ради показательного номера было роскошью не по нашему карману. К тому же я крепко помнил слова мастера, что его порох похуже заводского будет. Ну и что же, менять хороший припас на худший, да ещё собственными руками? Нет уж, увольте!

Но высмеивать его предложение я не стал, ответил, что и так верю ему, а настоящее дело найдётся позже, его ждёт порох, подмоченный без нашего желания. И не обязательно на Ситке или в Ново-Российске, море большое, случай представится. А до тех пор пусть помогает Иванову и присматривается к хозяйству.

Савва поворчал, что при таком отношении он до самой Калифорнии просидит без ремесла, но делал это без обиды.

Иванов отозвался на всё это в своей манере, то есть никак. Он молча подвинул Савве мешок с ягодой, чтобы перебирал. В общем, у меня на борту завелось маленькое соревнование двух мастеров. Ну и пусть доказывают пользу наперегонки, экспедиции сплошная выгода!

А через несколько дней море подкинуло нам кое-что поинтереснее полупуда соли.

* * *

Корабль заметили под вечер у пустынного берега, где по карте не значилось ничего, кроме бурунов. Силуэт был наш, узнаваемый с одного взгляда, и осадка та самая. «Юнона», не иначе. Только она стояла странно, под малыми парусами, носом к зыби, в месте, где ни один здравомыслящий шкипер не бросит якоря. И она не ответила на наш сигнал.

Дело дрянь, решил я. Хрен его знает, что у них там стряслось, а вариантов было несколько, и все поганые. Повреждение, повальная болезнь, нападение местных. Или испанцы, которые прихватили судно и оставили призовую команду на борту. Издали было не различить, а подходить всё равно придётся.

Готовились без суеты. Пушки демонстративно не выкатывали, но расчёты встали к орудиям, и фитили тлели. Мезенцев собрал на шканцах два десятка промышленных с ружьями. Часть алеутов спустилась в байдарки и держалась у борта, готовая рассыпаться по воде. Сукин вёл «Елисавету» к чужому кораблю по дуге, не подставляя борт, и командовал по своему обычаю шёпотом, заставляя каждого повторять приказ. Я стоял рядом и ловил себя на том, что рука сама проверяет пистолет за поясом. Прямо как перед стрелкой с незнакомой братвой, когда едешь и не знаешь, будет разговор или пальба.

Обошлось! На «Юноне» разглядели наш флаг наконец, засуетились, и правильный ответ пополз на фалах. Отпустило так резко, что я длинно выругался себе под нос. А когда знакомая фигура появилась на палубе и замахала шляпой, я уже смеялся в голос. Хвостов, живой и здоровый, собственной персоной!

Я сидел в его тесной каюте на «Юноне» через полчаса. Николай Александрович осунулся, оброс и ругался так, что уши вяли даже у меня, человека бывалого. Мы наскоро сверились, кто и где потерял время, и вышло почти поровну. Мы возились с пленниками и промыслом, они куковали в Сан-Франциско.

Дальше начался рассказ, ради которого стоило догонять его. Короче, «Нева» с Резановым осталась в Сан-Франциско. Русских там встретили кисло. Торговля с иностранцами у испанцев запрещена начисто, и бумаги кругосветной экспедиции выручили только «Неву». «Юнона» не значилась в тех бумагах, и испанские офицеры смотрели на неё, как таможня на мешок без пломбы. Они ссылались на приказы из Мадрида, требовали объяснений, грозили запретить выгрузку, а там, глядишь, недалеко и до задержания судна. Хвостов двое суток просидел на бумагах и допросах и до сих пор не мог спокойно говорить про это.

Резанов выправил положение. Хвостов скупо пересказывал, как именно, потому что сам видел только результат. Подарки начальству, обеды, камергерский лоск и жадное любопытство местной знати к человеку из далёкого Петербурга. Испанцы так и не стали продавать провизию, закон есть закон, но вместо торговли пошла схема взаимных подарков. Хвостов рассказывал без подробностей, как она устроена, ему хватало результата.

Я увидел собственными глазами, что схема работала, когда Хвостов повёл меня в трюм. Мешки пшеничной муки! Зерно, бочонки с горохом и салом, лук, тыквы, вязки сушёных плодов, от которых рот наполнялся слюной. Мои гребцы, спустившиеся со мной, застыли у трапа, как дети у прилавка с леденцами. Такого изобилия годами не видели на севере. Вот она, Калифорния, во всей красе!

Хвостов не скрывал, что была у испанцев и своя корысть. Сомнительная «Юнона» мозолила глаза на рейде и портила бумаги всем, кто был обязан не замечать её. Поэтому Резанов погрузил на неё часть провизии и отправил на север с поручением присмотреть место для промысловой базы выше Сан-Франциско, где можно бить морского бобра, не спрашивая разрешения ни у кого.

– Часть берега я уже осмотрел, – закончил Хвостов. – Теперь пойду обратно к югу и проверю подробнее всё, что приметил. Идёмте вместе, Фёдор Иванович! Ваши алеуты весь берег с воды прощупают, а мне лишние глаза и пушки не помешают.

Я согласился не раздумывая. Мне всё равно было по пути к Резанову, а совместная разведка не требовала ни дня крюка. Одно лишь скребло. Хлеба и овощей в этой Калифорнии хоть завались, судя по трюму, только он доставался нам единственно по личной ловкости одного камергера. Мука есть сегодня, когда Резанов очаровал коменданта. Сменится комендант завтра, или Резанов уедет, и наше снабжение кончится вместе с его фокусами.

Я узнал позже уже от самого Резанова, как оно там делалось.

* * *

Интерлюдия. Сан-Франциско. Две недели назад.

«Нева» и «Юнона» держались в бухте Сан-Франциско под пушками Президио, как арестанты. В воде не отказывали, в помощи тоже, но испанцы провожали подзорными трубами каждую шлюпку, отходившую от русских бортов, и всякое дело требовало разрешения, которого приходилось ждать сутками.

Резанов быстро понял, что законным порядком здесь ничего не добиться. Торговля с иностранцами запрещена указом из Мадрида и по генерал-комендантству Внутренних провинций. Просить письменного дозволения у здешних властей значило просить чиновника подписать себе приговор.

Тогда камергер перестал просить. Он явился к коменданту Президио дону Хосе Аргуэльо не челобитчиком с торгового судна, а полномочным вельможей российского императора, заглянувшим по-соседски. Дары из японского груза шли знаками уважения двора двору. Зеркала в бронзе, посуда парадного сервиза, отрез китайского шёлка для сеньоры. Разговор о муке и зерне растворился в любезностях двух великих держав, у которых нашлись общие интересы на этом океане.

Дон Хосе был осторожный и немолодой человек службы. Он ничего не обещал и ни разу не произнёс слова торговля. Но он благосклонно выслушал гостя и пригласил на приём, который давал для окрестной знати. Мадридские указы не препятствовали гостеприимству.

Резанов толково разыграл свою партию на приёме. Он не заискивал, не сорил деньгами, держался ровно и каждым полупоклоном давал понять, что здешнее общество принимает у себя человека, стоявшего подле трона. Миссионеры расспрашивали его о вере, офицеры о войне, дамы о Петербурге. Он отвечал занимательно, с лёгкой дорожной грустью, и ни словом не поминал пустых складов и цинги, выкосившей половину Ситки.

Испанцам незачем знать, что наша торговля пока что сильно зависит от хода рыбы и поставок солонины и зерна.

Кончита вошла с матерью и поздоровалась, как положено девице из хорошего дома. Резанов ответил ей тем же поклоном, что и прочим дамам. Ей было пятнадцать лет, живые тёмные глаза, привычка свободно держаться среди взрослых. Очаровательное дитя хозяев, и только.

Она оказалась почти напротив за столом, и выяснилось, что вопросы у неё не детские. Её интересовало море. Правда ли, что плавание вокруг света занимает три года? Правда ли, что река зимой становится твёрдой, как камень, в русской столице, и по ней ездят в каретах? Какие они, северные земли, где он был? Резанов отвечал сначала снисходительно, как умному ребёнку, затем всерьёз. А потом поймал себя на том, что говорит ей о Ситке такое, о чём умолчал бы перед кем угодно за этим столом, и что ему важно, как она слушает.

Она слушала так, будто он приоткрыл ей дверь в другой, огромный мир из пыльного гарнизонного мирка. Соседние землевладельцы, молодые офицеры Президио, вся её будущая жизнь была расписана здесь на годы вперёд и умещалась в трёх днях верховой езды. А этот сдержанный вельможа видел Петербург, Лондон и Японию, говорил с императором и пришёл сюда через два океана.

Признаний не прозвучало в тот вечер. Разговор просто дважды угасал и дважды возобновлялся, потому что оба искали повода продолжить его. А прощаясь, Резанов задержал её руку на лишнее мгновение, а Кончита спросила, будет ли он на празднике в миссии. Простая учтивость не требовала такой поспешности.

Дела между тем сладились. Дон Хосе не разрешил продажи, такое было не в его власти, но не нашёл возражений в инструкциях против обмена подарками между добрыми соседями. Русские дарили сукно, железо и японские диковины, испанцы отдаривались мукой, зерном и овощами, и бумага была чиста. Оставалась одна закавыка: «Юнона», которой не полагалось быть в порту. Её решили убрать с глаз, и это устроило всех. Резанов поручил Хвостову принять часть провизии, идти на север и искать удобное место для промысла морского бобра.

Сам Резанов остался при «Неве» закреплять достигнутое. Так он объяснил Хвостову, и это была правда, хоть и не вся. Приёмы всю жизнь были для него работой. А теперь он ждал праздника в миссии, и провизия с переговорами были тут ни при чём.

* * *

Мы шли двое суток к югу, и Хвостов всю дорогу показывал мне берег, как приказчик залежалый товар. Вот бухта, где нет пресной воды. Вот удобный пляж, за которым сразу встаёт обрыв, и наверх не втащишь ни бревна. Вот речка с добрым лугом, но подход через камни, на которых все наши шлюпки останутся в первый же шторм. Я слушал и мотал на ус. Выходило, что мы не тычем пальцем в первую попавшуюся бухту, а перебираем дюжину и отбраковываем.

Берег открылся на третье утро, от которого у меня внутри знакомо щёлкнуло. Над водой поднималась ровная терраса, просторная, как плац, за ней тёмной стеной стоял лес, и ручей сбегал в море. Берег просматривался с террасы на вёрсты в обе стороны. Хвостов тут же охладил мой пыл. Стоянка открытая, зыбь бьёт прямо в берег, и выгрузка будет опасным делом в свежую погоду. Он заметил это ещё в первый проход и оттого держал бухту в сомнительных.

Всё так, спорить не о чем. А только у прежних стоянок не было и половины здешнего. Ручей, судя по руслу, не пересыхал и в сушь, строевой лес подходил к самой террасе. Тут можно было пахать, почти не корчуя, возвышенность сама просилась под укрепление, и это место лежало далеко от испанцев. Я предложил не жалеть дня и исследовать берег как следует, и Хвостов согласился, прикинув погоду. На берег пошла смешанная партия: я с Хвостовым, Мезенцев с промышленными, оба учёных, Горнер и два десятка ружей прикрытия. Алеуты рассыпались на байдарках вдоль берега.

Каждый смотрел на эту землю по-своему, и было любо-дорого смотреть. Промышленные искали звериные следы, прикидывали, где сушить шкуры и вытаскивать лодки, где рубить зимовье. Тилезиус бродил по террасе, ковыряя почву носком сапога. Хвостов с помощником промеряли глубины с ялика. Алеуты подтвердили главное не прошло и двух часов. Бобровые поля начинались прямо у берега. Они устроили одну погоню больше для проверки, и зверь оказался вовсе непуганый! Промышленные оживились, как гончие. Зверь означал немедленные и понятные деньги для них.

А я стоял на террасе и сводил это место в уме с той поляной у северного залива. Надо отдать должное Тилезиусу, он не отступился от скепсиса и здесь. Он говорил, что первый урожай ещё ничего не доказывает, а два неудачных лета подряд кладут любое поселение в гроб. Лангсдорф почти кричал в ответ, что как раз потому и нельзя тащить сюда русскую деревню в готовом виде. Надо строить хозяйство под здешний климат, подбирать злаки и корнеплоды, заводить скот.

Горнер обстучал лес, не встревая в учёный спор, прошёл вверх вдоль ручья и доложил мне отдельно. Лес даст и дома, и склад, и стены. Перепад воды со временем позволит поставить колесо и гонять хоть пилу, хоть жернова, но сперва нужны люди, инструмент и год работы. Старший из промышленных, тот самый, что растирал землю в ладони у северного залива, уже водил Мезенцева по террасе и показывал, где лягут огороды, где склады, а где дорога к воде.

Потом Ефимка, лазавший с Чернышом по опушке, прибежал с известием, что в лесу люди. Точнее, следы людей. Тропа, старое кострище, вешала для рыбы и брошенная корзина такого плетения, что хоть воду носи в ней. Берег был обжитой, и тут нечему было удивляться.

Хозяева показались на дальнем краю террасы через час. Несколько человек, и я первым делом отметил, чего нет при них. Ни деревянных доспехов, ни боевых лодок, ни строя, которым тлинкиты умеют показать гостю его место ещё до первого слова. Они одеты просто, при копьях, но держат их, как посохи. Они стояли и настороженно смотрели на нашу вооружённую ораву, однако без вызова. Это был совсем другой народ, и к нему нужна была другая мерка. Никакого общего языка не имелось, вся моя толмаческая цепочка кончалась далеко на севере. Мезенцев вынес топор, отрез ткани и связку бус на открытое место, положил на камень и увёл людей назад.

Пришлось ждать до сумерек. Дозорный доложил уже в лагере у костров, что подарок взят. А утром корзина с вяленой рыбой и сладковатыми кореньями лежала на том же камне. Ещё не пахло ни договором, ни разрешением селиться тут, но всякий честный торг начинался как раз с такого на моей памяти. Нас увидели и согласились говорить.

Хвостов предложил пока ограничиться отметкой на карте. У него был приказ искать место для промысловой базы, а не занимать землю, и никто не давал ему полномочий строить крепости. Я кивнул, а сам пересчитывал про себя. Зверь в воде, вода в ручье, земля на террасе, лес за нею, и пятая карта, которой не увидишь глазами: вёрсты и вёрсты до ближайшего испанского поста. На руках собирался целый стрит, и было бы грех не разыграть его!