Текст книги "Кабальеро (СИ)"

Автор книги: Игорь Гринчевский

Соавторы: Виктор Коллингвуд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава 2

Гребцы налегли на вёсла, стараясь быстрее подойти к берегу и помочь пылающему Якутату.

«Елисавета» уже не могла поддержать нас огнём. Над водой тянулся дым, видимость упала, и картечь ударила бы по своим. Сукин держал борт вдоль берега, чтобы всякий на песке видел выкаченную пушку и думал о ней, а не о нас.

А дальше пошла потеха. Индейцы с криками бросились в бой: Акаитчо со своими атна – налево, Кетль с тлинкитами – направо. А мы с Ефимкой и десятком моряков бросились прямо к погребу, с вёдрами и баграми, словно пожарный расчёт, только без единого огнетушителя.

На берегу царила неразбериха: всё горело, стреляли из-за каждого угла, кто-то полз к воде, оставляя за собой тёмную борозду, а за частоколом наши палили в белый свет, не разбирая, кто перед ними.

Вскоре мы оказались у погреба. Горели кровля и навес перед дверью. Сам порох лежал внутри, в закрытых бочонках, а у порога валялись разбитая тара и чёрная дорожка зерна, растянутая шагов на пять.

– Целые бочки катить к воде! – заорал я. – Заливайте их водой. Кровлю растаскивай баграми, всю, к чёртовой матери!

Тут из-за крайнего сарая дважды ударили выстрелы. Пуля щёлкнула по бревну возле Ефимкиной головы. Парень присел, не выпустив ведра. Стрелка тут же снял из лука Тыгак, остальных бандитов отбросили индейцы Акаитчо. Мы тем временем начали выкатывать из горящего склада бочки.

И тут огонь дошёл до рассыпанного пороха.

Дорожка вспыхнула разом и огонёк побежал по земле шипящей, как по запалу у петарды. Шла она прямо к вытащенным нами бочкам. Люди шарахнулись. Ефимка дёрнул меня за рукав так, что чуть не вывернул плечо.

Спасла нас только сила и быстрая реакция Фёдора Толстого. Стремительно рванув к пороховой дорожке, я ударом ноги прервал её, взрыхлив песок. Огонь добежал до моего сапога, полоса зашипела, выпустила облако вонючего дыма и погасла в трёх шагах от бочек с порохом. Порох был спасён!

Только теперь я смог оглядеться. Дела шли скверно. Напавшие тлинклиты успели войти за внешнюю ограду, занять два строения у ворот, запалить несколько изб и лабазов, положить кого-то из работников и отрезать берег от середины поста. Двоих наших они уже вязали, чтобы увести с собой.

Но появление воинов-атна, промышленных людей и моряков переломило ход боя. Тлинклитов начали теснить, выбивая их из городка. К тому же Сукин картечным огнем запер берег, а моряки с «Елисаветы» сошли на песок и встали цепью между водой и постом. Акаитчо двинул к своим, соединился со второй полусотней и начал выдавливать чужих из внешних строений.

Когда до нападавших дошло, что море закрыто, они бросили лодки, оставили добычу и быстро начали отходить по суше. Кетль пошёл за оставленными батами.

Акаитчо развернулся ко мне, мимикой показывая. что надо преследовать. Я запретил.

– Не гнаться! Сначала разберёмся с пожаром.

Конечно, очень хотелось переловить этих сукиных детей всех до единого. Но пришлось взять себя в руки. Якутат горит, надо его тушить, а отступление в такой войне частенько оказывается приглашением в засаду.

Постепенно стрельба замолкла.

Убитых оказалось восемь: трое русских, четверо местных работников и один воин атна, которого нашли у самого лабаза, – он лез внутрь, где кричали. Раненых было втрое больше, среди них хватало тяжёлых. Двоих связанных мы отбили у самых ворот, а четверых жителей нападавшие увели ещё в самом начале.

Затем я разыскал коменданта и принялся выяснять, как он дошёл до жизни такой. Выяснилось, что мои указания были выполнены ровно наполовину. Сигнал тревоги комендант завёл, усилил караул. Учения гонял раза три за зиму, «когда позволяли работы». Злоупотребления промышленных разбирал медленно. В общем, сделал всё наполовину, и результат вышел соответствующий.

Наши разборки прервало появление пленных. Было их двое: молодой воин с простреленным бедром и другой, постарше, которого замели возле вражеских бат. Говорили с ними через Кетля и Фрола.

Первым делом получили подтверждение того, что это не Котлеан. Напал тот самый здешний род, чьи люди гоняли меня зимой по насту. Дальше пошёл длинный и путаный список жалоб, из которого мне надо предстояло выцедить правду. Короче, знакомая история.

За работу не платили вовсе, а случалось – совали табак или дрянные, испорченные товары. Улов из устья местной речки отобрали, сославшись на компанейское право. Женщину, взятую промышленным алеутом «до разбирательства», родне так и не отдали. Ну и главный повод: склады на Якутате богатые, ограда дырявая, а порох и ружья – они всегда нужны.

Ларионов слушал, багровел и вставлял реплики, точно адвокат на процессе. Про табак, мол – ложь. Про улов – не отбирали, а «забирали в счёт долга». Про женщину – сама не хочет уходить.

Возможно, он и не врал, просто каждый из этих рассказов был раздут вдвое, как всякая обида. Мне, в общем, было плевать. Меня занимало другое: показал ли кто-нибудь из обиженных дорогу к погребу. Обиженный работник, знающий, где лежит твой порох, легко становится вражеским разведчиком, причём обученным за твой же счёт.

– Обвинять сейчас не стану, – сказал я Ларионову. – Отбились – уже хорошо. Но садитесь в осаду. За ограду без охраны не ходить, оружие держать при людях, порох снова в одну кучу не собирать. Я вернусь с войском. Второй раз вам так не повезёт.

Он кивнул с облегчением. Рано радуетесь, батенька!

– И вот ещё. Бесплатные работы прекратить нынче же. За всё, что взято, – расплатиться или записать долг в ведомость, при свидетелях. Женщину вернуть родне либо разобрать дело при её родичах, при мне и при попе. Работников, которых держите силой, отпустить.

– Ваше сиятельство, эдак они решат, что нас можно бить!

– Они уже решили, Сергей Фёдорович. Мы видели это сегодня утром. Теперь придётся отучать. Долго! А после войны мы с вами сядем и поговорим отдельно. Обо всём.

* * *

На другое утро мы проверили бочки и убедились, что, несмотря на водные процедуры, порох уцелел. Дерево разбухло, обручи сели плотнее, а внутри было сухо. Погиб лишь порох из битой тары у порога, залитый водой во время тушения, да и хрен бы с ним. Ларионов ходил вокруг штабеля счастливый, как школьник, которому вернули отобранную рогатку.

Пока комендант занялся восстановлением сожжённого, я вернулся на «Елисавету». Тут, в якутатской гавани, за косой, мы наконец поставили на канонерку карронаду.

Тали завели с рея «Елисаветы», и полторы тонны чугуна медленно поплыли над водой, будто кит на верёвочке. Сукин командовал шёпотом: на такелаже орать бессмысленно. Орудие село на кильблоки, лодку повело, корма ушла в воду на добрых полфута.

– Припас вперёд, – сказал лейтенант. – И троих гребцов с кормы убрать. Она у нас теперь дама с характером.

Командиром на канонерку я поставил боцмана Ерофеича – того самого, что придумал подрезать канат «Клео» верпом на поплавках. Крепление Сукин проверил дважды, откат просчитал, а после взял нового хозяина лодки за пуговицу и объяснил ему основы предстоящей службы: без нужды не палить, борт не перегружать, в свежую погоду держаться за «Елисаветой», на волне не геройствовать. Лодка низкобортная, а море тут дурное.

– Ясно, Иван Андреевич.

– Ни черта не ясно. А ну повтори!

Боцман оттарабанил ответ. Лишь с третьего раза Сукин был удовлетворён.

Захваченные баты законопатили и привели в божеский вид. Мы тем временем думали, что предпринять далее. Конечно, очень хотелось добить гадов, напавших на Якутат. Но разведчики-атна, ушедшие в лес, сообщили, что противник рассеялся в лесах в глубине континента. Ловить их там – это терять темп, а Резанов потребовал немедленного наступления, причём такого, о котором не стыдно отписать в Петербург.

Но тут выяснилось, что нападавшие были все, как один, из прибрежных кланов.

– Дайте мне пару пушечных кораблей, – попросил Ларионов, – и я их загоняю. Сами уйдут из этих мест, или каяться придут.

Так и сделали. Погрузили союзников-атна в захваченные баты, оставили канонерку, чтобы отбиться от тлинкитов, если они вернутся под Якутат, и отплыли на Ситку. Майору пообещали прислать оттуда ещё пару кораблей.

* * *

Домой я явился в палёном сюртуке, с обожжёнными бровями и в полной уверенности, что заслужил почетную встречу. Ага, щаз!

Моана взяла меня за подбородок и повернула лицо к свету. Тея зашла с другого боку и стала считать вслух:

– Раз дырка. Два дырка. Три…

– Это сажа, а не дырка.

– Сажа тоже считать?

– Сажу не надо.

– Тогда я сажа отдельно считай, – решила Тея.

Затем в обстановке осуждающего молчания они стащили с меня сюртук. Моана осмотрела на свет рубаху, нашла прожжённую дыру на плече и показала Тее. Та поглядела и сказала что-то по-своему, коротко и, судя по лицам обеих, крайне обидное.

– Что она сказала?

– Она сказала: твой ум остался на корабле, – перевела Моана.

– Плохо переводить, – заметила Тея. – Я говорить: в вода.

– Девочки, когда я вижу вас, сразу теряю разум! – попытался отшутиться я.

Тут дверь толкнули снизу, и в комнату протиснулся Черныш.

Пса со стрелой под лопаткой я оставил на попечение своих женщин и, честно говоря, простился с ним. Но нет, жив бродяга! Островитянки выхаживали его всю весну, и вот он стоял теперь, живой-здоровый и явно довольный жизнью.

Черныш обнюхал мне сапоги, поднялся на задние лапы и упёрся передними в грудь.

– Он тебя ждать, – сказала Тея. – Каждый день у дверь сидеть. Утро сидеть, вечер сидеть. Кушать плохо.

– Мы кормить, а ждал он тебя, – сказала Моана. – Теперь твоя собака.

Я нашёл под шерстью бугор от стрелы, твёрдый, как узел на канате. Пёс терпел. Потом лёг мне на сапог и заснул. Так и пришлось ему оставить сапоги.

Наутро меня взяли в оборот со всех сторон разом. Резанову нужна была быстрая победа, Баранов стонал, что полторы сотни воинов-атна нам не прокормить, да еще с полсотни промышленных людей заняты войной в самый что ни на есть охотничий сезон. Да и мне хотелось придавить гада побыстрее.

Три дня я ходил вокруг этого дела и не находил, за что ухватиться. Логово Котлеана могло стоять где угодно на сотне вёрст сырого бурелома, и посылать туда людей наугад – никуда не годная тактика.

А на четвёртый день я вышел с Чернышом на берег. Пёс сунулся в кучу плавника, повёл носом и пошёл вдоль воды ровной ниткой, никуда не сворачивая и не слушая, как я его зову. В конце этой нитки, под перевёрнутой батой, обнаружилась крыса.

Я стоял и смотрел на эту крысу, чувствуя себя недоумком. Вот же решение, под носом было! Собаки могут найти этих гадов по следу. Больше того, Акаитчо прямо говорил, что для того они своих собак на войну и взяли, те специально выучены стеречь, искать чужих людей в лесу и идти по следу Только и осталось, что этот след организовать. Не нужно нам искать Котлеана, пусть он сам нас найдёт. А дальше мы постараемся его не упустить.

Дальше план сложился будто сам собой. Котлеан нападает на наших на берегу, бьёт лесорубов – значит, дадим ему лесорубов. На том самом участке, где он положил троих наших, снова застучат топоры, на берегу лягут баты под вывоз, и всё это будет выглядеть как обычная русская жадность. Он придёт: ему надо показать своим, что война идёт хорошо, а для такого дела напасть на русских – милое дело.

Вечером я собрал Сукина, Акаитчо и Кетля, и изложил им свои мысли. План-капкан таков: мы посылаем людей на заготовку леса на континент. Атна засядут в глубине леса, за спиной у гостей. Люди Кетля укроются ниже по течению, а пара бат с пушками встанет у выхода из мелкой реки и закроет море; морскую часть, как и прежде, ведёт Сукин.

Всех убивать нельзя: часть должна уйти, а следом за ней пойдут наши следопыты с собаками. Лесорубами, разумеется, нарядим вооружённых добровольцев, не работников с топорами.

На том и порешили. Резанов пришел от военной хитрости в восторг, сказав, что я новый Сципион и Ганнибал Барка в одном лице. Баранов сначала отнекивался, опасаясь потерь, но затем под давлением Резанова согласился.

Общее «добро» на засаду получено.

* * *

Место выбрали то самое, где месяц назад положили троих наших: узкая падь, ручей и хороший строевой лес по обоим склонам. Тут и устроили нашу «лесозаготовку». Ружья спрятали под лапником, за брёвнами и в лодках; мой штуцер ждал в двух шагах под мешковиной. Ефимка изображал подручного, хоть и носил воду раз в двадцать чаще, чем требуется нормальному человеку.

Расставились с ночи. Акаитчо с основными силами ушёл в глубину леса, за спину будущим гостям, Тыгак сидел где-то впереди, а Кетль со своими залёг ниже по течению, в тростнике. Баты стояли в прибрежных камышах у выхода из речки в море.

Затем началось самое тоскливое – ожидание. Сначала я играл с Чернышом, гоняя его туда-сюда по берегу моря. Затем нам обоим это наскучило, и я просто сидел на перевёрнутой бате, философски покуривая и размышляя, как бы половчее уломать Резанова пробить в Петербурге разрешение на добычу золота. К исходу шестого часа я почти решил, что Котлеан нас раскусил, и я зря блефую, как в покере против шулера.

И тут всё переменилось. Первым врага почуял Черныш. Поднял голову, вытянул морду и дважды коротко потянул воздух, будто пробуя его на вкус. Затем повернулся ко мне и тихо зарычал.

Из-за валежника выскользнул Тыгак, присел на корточки, взял из моих рук ковш, отпил и сказал буднично, ровно про погоду:

– Люди. Много. Две стороны.

Сигнала я не дал. До зуда в ладонях хотелось ударить первыми, пока они не развернулись. Но если начать сейчас, они откатятся в лес нетронутыми и Акаитчо останется у них сбоку, а не за спиной. Пускать надо было глубже.

– Передай всем: пока ждём, – тихонько приказал я Ефимке. – Пусть ближе подойдут.

Вдруг раздались выстрелы. Хлопнуло справа, затем слева, а следом сразу три раза. Ванька Косой, стоявший с топором у крайней сосны, сел на землю и удивлённо уставился на своё плечо; двое поволокли его за брёвна.

У меня аж руки зачесались взять штуцер и кого-нибудь завалить. Но нельзя. Надо было выманить их ближе.

– Лежать! – скомандовал я. – Прячься за брёвна! К воде не сметь! Никому!

И враги поверили. Когда противник прижат к берегу и толком не отвечает, это читается сразу, значит, надо дожимать.

И гости пошли смелее, в полный рост, с двух сторон, уверенные, что до победы осталось немного. Между деревьев замелькали их силуэты с деревянными масками, ружьями, луками и топорами.

И в этот момент я дал сигнал Акаитчо. Атна не пошли толпой, они возникли небольшими группами сразу в шести местах, перекрывая стёжки для отхода, – здешние тропы они выучили лучше хозяев. Кто-то обернулся, кто-то заорал, и весь их грамотный мешок за минуту вывернулся наизнанку.

Сражение развивалось стремительно: хлопали выстрелы, тут и там в лесу разгорались молниеносные схватки. Я выстрелил из штуцера, снова его зарядил, но второго выстрела не потребовалось. Люди Котлеана, оказавшись между атна, берегом моря и рекой, бросились сначала к реке. Как оказалось, они подошли на лодках и теперь хотели так же уйти. Но к ним из тростника выскочили наперерез баты Кетля: две чужие лодки он взял на абордаж с ходу, третью перевернул. Часть тлинкитов уже полегла, четверо бросили оружие и сели на землю, прочие стали разбегаться по лесу, уходя вверх по течению реки, в чащу. Атна долго гонялись за ними, пока я не приказал возвращаться.

Всего мы насчитали с две дюжины убитых колошей, собрали двенадцать ружей и семь луков. У нас обошлось без невозвратных потерь. Раненых набралось семеро, Ванька Косой в их числе, и, судя по всему, с его плечом предстояло возиться долго.

Теперь пришло время выследить остальных. Тыгак прошёл по склону, посидел у каждого мятого куста и вынес приговор: ушли раненые, идут одной ниткой, по сторонам не расходятся. Значит, надо их выследить.

В погоню отправились семеро: я, Акаитчо, Тыгак, двое его следопытов, Кетль и Фрол – толмач в таком деле нужнее лишнего ружья. Прочие остались подбирать раненых и стеречь пленных.

С собой взяли четырех собак, и повёл их Черныш. Тыгак довел нас до опушки, а там встал. Беглецы прошли по сухой осыпи, спустились в ручей и шагали по воде столько, сколько хватило духу. Вода унесла всё, что могла унести.

Тогда я спустил Черныша. Пёс прошёл вдоль осыпи, дважды вернулся, ткнулся носом в мокрый мох под кустом и сел. Тыгак присел рядом, поглядел и молча показал мне два тёмных пятна на листе. Так и есть. Кровь!

Дальше собаки работали, а мы шли следом. Трижды след раздваивался, и всякий раз Черныш садился на верной стёжке и ждал, пока подойдут люди. Один раз он сел вовсе на пустом месте, у поваленной ели, и Тыгак долго не соглашался, ходил кругами и хмурился, а потом отвернул палую листву и нашёл следы крови: там раненого клали отдыхать. После этого он перестал спорить с собакой.

Первые вёрсты шли ходко, затем начали красться. Чем ближе была их нора, тем меньше говорили следопыты, а через час перешли на одни знаки. Собакам обвязали тряпьём морды, и они брели, косясь на нас с укоризной, но молча.

Тут Тыгак показал нам класс, указав столько следов и примет, сколько я сам не увидел бы и за неделю. Начал он с затёсов на стволах – старых и подновлённых. Показал боковые тропки, заложенные валежником так, чтобы чужой прошёл мимо. Затем нам попались признаки близкого жилья: сложенные впрок дрова, тропа, набитая мелкими босыми ногами, и свежая, пахнущая смолой щепа.

Щепа была главной новостью. Стройка! Тут что-то поставили нынешним летом.

Мы переползли гряду на брюхе, и я взялся за трубу. Внизу, в мелкой долине, стояла… крепость!

Вот так на тебе. Пока мы гонялись за ним по проливам, Котлеан строил тут укрепленный лагерь. Видимо, им понравилось, как держались стены их крепости на Ситке, и здесь они решили повторить опыт.

Подняв штуцер, я внимательно рассмотрел в прицел произведение тлинкитской фортификации. Ничего так, добротно. Частокол из свежего толстого леса поднимался в два человеческих роста. Над воротами стояла вышка, изнутри вдоль стены тянулись помосты для стрелков. Перед оградой шагов на полсотни вырубили всё: ни куста, ни ямки, подходи и получай своё, если хочется! Дерево сырое, земля мокрая – поджечь эту красоту не выйдет. Из-под стены бежал ручеёк, а стало быть, вода у них внутри. И народу – как на ярмарке!

И что с этим делать? «Елисавета» сюда не пройдёт: речка мелкая, а до крепости ещё вёрст пять сушей. Пушку через бурелом не дотащить и за неделю, да и стрелять оттуда некуда – никакой гаубичный расчёт не поможет. С ходу такую стену не берут, а внутри вода, дрова и запас на всю зиму.

И в эту секунду ветер переменился, потянул из леса нам в спину, и Черныш развернулся мордой назад. За ним повернули остальные три собаки. Тыгак крутанулся на месте.

Чужой дозор стоял шагах в семидесяти за нами. До этой минуты ветер шёл нам в лицо, из распадка, и уносил их запах назад, в лес, так что собаки взять его не могли. Тлинкиты держались под ветром с умыслом: останавливать нас они не собирались – пропустили вперёд и брели следом, высматривая, куда мы полезем.

Акаитчо знаком показал: «Отступаем!»

И тут внизу ударили в подвешенную колоду – дважды, гулко, на весь распадок. И крепость проснулась! Люди побежали к стенам, ворота поползли, раскрываясь, а на помостах прибавилось стрелков. Котлеан развернулся и стал смотреть точно в нашу сторону, будто видел нас сквозь ветки.

Логово врага мы нашли. И тут же сообщили о себе…

Глава 3

– Уходим, – решил Акаитчо, и я молча согласился. Всемером связываться с целой крепостью – верный способ пополнить их запас трофейных ружей.

Акаитчо с двумя атна за полминуты смяли дозор у нас за спиной: гонец успел подать сигнал, и только. Сверху уже били почти наугад – между нами и частоколом лежало полверсты леса. Пули щёлкали по стволам выше голов; одна ушла в мох шагах в трёх от Фрола, и толмач присел так, что достал бородой колени.

Тыгак повёл нас не туда, куда двинулся бы я сам, а вниз по склону. Из бокового прохода вывалила погоня – десятка полтора воинов с копьями и луками. Эти ушлёпки знали здесь каждую кочку. Кетль с двумя атна отстали, дважды хлопнули с колена, и передние залегли: выстрелил, откатился, пошёл дальше.

Акаитчо принял вправо, поперёк уклона, хотя внизу уже виднелся просвет.

– Нам туда! – показал я вниз.

– Нет! – мотнул он головой. – Там – враг ждать!

И показал другой путь.

У трёх сросшихся елей нас ждали основные силы. Погоня выкатилась следом, увидела полторы сотни человек под ружьём и заспешила обратно. Крепость найдена, пленные и Котлеан внутри. Но внезапность мы утеряли!

– Нынче идём до темноты, – сказал Акаитчо. – Крепость напасть!

Через Фрола Кетль терпеливо растолковал нам своё видение ситуации: в крепости сидят бабы, старики и дети; бежать им некуда. Полезем без подготовки – застрянем под стеной, и назавтра Котлеан раззвонит по всему берегу, что русских побили. Тогда к нему пойдут те, кто нынче сидит тихо.

Короче, послушал я обоих и решил в пользу Кетля.

– Тропы перекрыть! К стенам не соваться. Будем готовить атаку всерьёз.

* * *

Настоящей осады у нас не вышло: чтобы замкнуть кольцо, нужно человек четыреста, а у меня их вдвое меньше, да и те из трёх разных народов.

Акаитчо расставил своих на выходах, на бродах и на гривках, откуда видно движение, – такие детали он учитывал тщательно. Дорогу к реке перекрыли люди Кетля, и караван с семьями по такому лесу уже не провести.

Три дня мы обходили крепость. Очевидные способы взять её отпадали один за другим.

Пушка не годится. Двенадцатифунтовая с «Елисаветы» весит с лафетом под сто пудов; пять вёрст через бурелом будем тащить неделю и надорвём людей. Да и ядро в сыром бревне увязнет, калибр маловат.

Сначала я попробовал лёгкий путь: крепость из дерева, вдруг получится сжечь?

Тыгак подобрался к стене затемно и наутро подал мне щепку от нижнего венца.

– Мокро! – сказал он. – Не гореть.

Щепка гнулась и не ломалась. Лес они рубили этим летом, живой, и поставили на мокрую землю, а из-под стены сочился ручей. Такую ограду можно поджигать до Рождества, и хоть бы хны.

Подкоп тоже отпал. Под частоколом камень, корни и вода. Справиться можно, но потребуется куда больше времени и людей, чем у нас имеется.

Приступ по лестницам смешон: перед стеной на полсотни шагов выкошено начисто, стрелки стоят по всему периметру. Всякий, кто полезет наверх, станет медленной мишенью.

Оставались ворота.

– Ворота обязаны открываться, – сказал Сукин. – Там створки, петли, засов. Единственное место, где можно вломиться внутрь.

Правда был один нюанс – над створками стояла та самая вышка, с которой обороняющиеся обычно льют на нападающих всякую дрянь, бросают разную гадость, и стреляют из различных карамультуков, а внутри второй заслон из брёвен. Кто проломится, попадёт в мешок, где бьют и сверху, и с боков.

Все замолчали. Тэ-э-эк-с! Я прикидывал, сколько людей ляжет у ворот. Полученные цифры ни хрена не радовали.

Акаитчо сплюнул и сказал:

– Сначала глаза убить. Потом дверь.

Глаза – это стрелки на вышке и настилах. Гм. Похоже, этот бой будет отличаться от лесного. В чаще цель видно полторы секунды, мешает дым, длинный ствол цепляется за ветки. У стены стрелок на настиле торчит на одном месте: ему оттуда положено смотреть и стрелять.

Вот там мой нарезной ствол себя и покажет, чёрт побери!

К вечеру сложился замысел из семи элементов. Перекрыть выходы. Попробовать договориться и вывести пленных без крови. Дождаться с Ситки горнеровских стволов и согнать стрелков со стены и вышки. Довести сапёров до ворот под щитами. Рвануть створки порохом. И не дать Котлеану увести людей лесом, пока мы будем ковыряться в проломе.

Эх, гранат бы мне ещё! Внутрь может прорваться только небольшая группа, им карманная артиллерия ох как не помешала бы. Но, во-первых, нынешние гренады на чёрном порохе сильно уступали гранатам ХХ века. А во-вторых, готовых нет, а делать не умеем. Даже корпуса лить пока не получится, даже чугунки выходят кривыми и все в раковинах.

И тут меня осенило. Ведь у меня за время путешествия и жизни здесь скопилась дикая куча пустых стеклянных бутылок! Что, если сделать аналог «коктейля Молотова»? И внутрь не только горючую смесь, но и заряд пороха засунуть? Да, не граната, и даже не гренада, но всё равно лучше, чем ничего, верно?

Быструю бату отправили в тот же вечер: гони и вези. Баранову заказали порох, «бутылочные гренады» и мастеров, приложил только свои соображения на тему, как это сделать; Горнеру – всё готовое нарезное оружие и себя в придачу. Резанову сообщили, что крепость найдена, и заранее испросили соизволения на штурм.

Пусть одобряет, хрен с ним! Ему полезно, а мне не жалко.

* * *

Пока с Ситки везли порох и прочее, я попробовал обойтись без этого. Внутри сидели наши пленные. Значит, сперва торг. В девяностые это называли «перетереть».

Посредником стал сухой длинный старик с выбитым зубом – из рода, который весной дал нам заложников. Обе стороны имели основания ограниченно доверять ему: двое племянников сидели аманатами на Ситке, а сват – у Котлеана. Врать такому невыгодно с обоих концов.

Озвучил наши условия: отдать русских и алеутов, сказать, кому продали остальных, выдать Котлеана и дать аманатов от воевавших родов. Тогда прочие сохранят жизнь, семьи и добро. Отдельно обозначил, что скво и детей в полон не берём, сложивших оружие не режем. Кому сулят смерть при любом раскладе, тот дерётся до конца. Старик ушёл утром и вернулся к вечеру с ответом Котлеана.

Русским очистить его землю, аманатов отдать, врагов его оружием и медью не кормить. И – отдельным пунктом, с расстановкой – выдать ему Кетля.

Про пленных он ответил что русских у него нет. Ну и наглый же хрен! Бабу в сарафане я видел в трубу своими глазами!

Пока Фрол переводил, лицо Кетля темнело. Он выслушал до конца и бросил одно слово, которое толмач переводить не стал, но догадаться было несложно. Требовать выдачи союзника – это даже не наглость и не борзость, а хуцпа какая-то. Что-то вообще запредельное.

Старик сообщил и кое-что интересное. Умирать за молодого вождя рвутся не все, старшие требуют принять хотя бы часть условий. Зима на носу, ртов вдвое больше, чем крепость может прокормить. Котлеан опирается на полусотню ближних, тех, кому в случае мира отвечать головой.

Последнее я передал через старика прямо:

– До завтра! После первого выстрела прежних условий не будет.

Котлеан ответил ещё короче: пусть, дескать, русские приходят.

– Придём, – сказал я. – Непременно придем, раз вы так приглашаете. Вы, главное, сами никуда не уходите!

* * *

Канонерка пришла к устью на четвёртый день сильно перегруженной.

Привезли порох, свинец, инструмент, двух кузнецов, мои «коктейли Молотова» и Горнера. Пять вёрст до лагеря пришлось весь груз тащить на плечах, и я порадовался, что не потребовал пушку: бочонок человек донесёт, сто пудов – нет. В пакете от Резанова семь с половиной страниц занимал замысел кампании, разработанный лично камергером. Практическая часть уместилась в строке: штурм разрешаю. Её я и прочёл.

Тэ-э-эк-с. Горнер испортил больше стволов, чем сделал, но управился вдвое быстрее им самим назначенного срока.

Из семи стволов один разорвало на пробе – хорошо, что закрепили в станке, а не держали в руках, пальцев бы мы недосчитались. Ещё два дали кривые нарезы. Годными оказались четыре.

– Заряжать медленно, – предупредил Горнер. – Пуля идёт туго, с пластырем и шомполом. В ближнем бою это дубина. Но на трёхстах шагах попадание уже не будет случайностью.

Раздали лучшим: двоим промышленным, боцманмату с «Елисаветы» и Тыгаку. Себе я оставил Бейкера с оптикой, к которой привык.

Испытание провели одно: доска шириной в плечи на дистанции до надвратной вышки. Промахнулись двое из пяти. Тыгак, прежде нарезного не видавший, положил пулю в край доски и остался страшно доволен. Меня результат устроил. Перебить защитников на стене и вышке мы не сможем, но загнать их за брёвна – точно выйдет!

«Коктейли» у них получились и даже работали. На том достоинства кончались.

Вес изделий заметно отличался, фитили горели, как бог на душу положит. Одна учебная рванула на счёт «пять» вместо «десяти».

Получили их шестеро специально отобранных метальщиков. Я в шутку обозвал их гренадерами. Кличка прижилась, и к утру шестеро держались так, будто их произвели в спецназ Его Величества.

Сапёрам заготовили щиты: три слоя досок вразбег, сверху мокрые шкуры. Тяжёлые, зато держат стрелу. Из ивняка вязали фашины для канавы у створок. Заряд Сукин собрал в бочонке и дважды переделал укупорку.

К ночи окончательно расписали роли.

Стрелки чистят вышку и настилы, затем Сукин ведёт сапёров к воротам. Он же отвечает за заряд, гренадеры бросают свои снаряды в пролом. Акаитчо запирает боковые выходы, Кетль держит реку и тропу. Резерв стережёт лагерь, пленных и подвоз.

Из-за последнего пункта мы чуть не поссорились.

– По бабам и детям не стрелять. Дома не жечь. Грабежа до конца боя не начинать. Пленных искать сразу, как войдём.

Акаитчо через Фрола уточнил, правильно ли он понял, что добычи не будет вовсе. Кетль спросил то же, только вежливее.

Пришлось объяснить: добычу поделим после боя. Крепость, разнесённая в первый час, не даст ни пленных, ни мира, ни брёвен, ради которых всё затевалось.

В конце концов, они согласились, хоть и с явным недовольством.

* * *

Туман погубил бы нашу затею: вышки в молоке не разглядишь. Погода выдалась подходящая – низкая облачность, сырость, слабый ветер поперёк. Дым будет сносить, и это тоже важно.

Перед рассветом лагерь молчал. Люди перематывали портянки, ощупывали кремни. Ефимка трижды проверил мою пороховницу и на четвёртый получил по рукам. В такие часы делать нечего, а башка продолжает работать, вот и лезет в неё всякая ерунда.

Защитники нас ждали, народу на настилах прибавилось, над воротами торчали головы, уверен, что и створки изнутри подпёрли брёвнами.

Акаитчо начал первым, на дальней стороне. Его люди пошумели, показались, откатились и вышли снова. Кетль вдалеке отсюда запер своими батами речные выходы.

Котлеан растянул своих по всему кругу. Главный удар мои стрелки нанесли с трёхсот шагов безо всякого предупреждения.

Боцманмат промазал: пуля ушла в бревно на локоть ниже головы. Второй стрелок зацепил кого-то на настиле – тот дёрнулся, схватился за бок и исчез.

Нарезной ствол, и вправду, заряжается вдвое дольше: пулю с пластырем надо загнать шомполом. Зато после третьего выстрела мы пристрелялись, и вышка с вершиной стены начали пустеть.

Я снял двоих – лёжа, с сошки, через оптику, дождавшись, пока человек встанет во весь рост. В трубе он казался большим и близким, будто на ярмарке. Скучная работа, и лучше о ней не думать.

Котлеан сообразил быстро: защитники ушли за брёвна и стали показываться на секунду – высунулся, глянул, убрался. Отвечали они из мушкетов, но с такой дистанции гладкий ствол кладёт пулю как получится.