Текст книги "Кабальеро (СИ)"

Автор книги: Игорь Гринчевский

Соавторы: Виктор Коллингвуд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Тем более что спокойно целиться им не давали. А большего не требовалось.

– Щиты вперёд! – рявкнул Сукин.

Из-за валежника выползла на луг наша неповоротливая черепаха: три щита, за каждым по четверо, сапёры с бочонком в середине, за ними – мои гренадеры.

Сверху ударили сразу, как только «черепаха» приблизилась на достаточное расстояние. Стрелы втыкались в мокрую шкуру и обвисали, а вот пуля прошила крайний щит навылет и достала несущего. Мужик сел, зажимая бедро, строй встал.

Три секунды никто не двигался.

– Держать! Не бросать щит! – Сукин был уже там, у левого края. – Второй номер на его место! Фашины вниз!

Раненого вытянули за щит, место заняли, ивняк полетел в раскисшую канаву. Черепаха дёрнулась и поползла дальше.

Я лежал за сошкой и стрелял по вышке. Полгода назад я полез бы в этой черепахе первым – показать удаль. Нынче же лежал в ста шагах, тщательно целился, и каждый мой выстрел значил больше лихости у ворот.

* * *

До створок черепаха доползла, но в мёртвую зону под вышкой встала лишь краем. Колоши дико завыли, сверху на наших посыпались камни, обрубки, копья и головни. Мокрые шкуры шипели и воняли палёной шерстью.

Гренадеры бросили за ворота три бутылки. Первый «коктейль» не сработал, фитиль погас в полёте, но оставшиеся два рванули, и внутри заорали, взметнулся язык пламени, после чего мешать нападающим оттуда перестали.

Сапёры подкатили бочонок к основанию правой створки, подпёрли фашиной и вывели фитиль на длину руки. Запалили. Фитиль прошипел вершка три, дошёл до сырого места, куда с вышки плеснули водой, и погас. Сукин увидел это раньше всех и заорал так, что перекрыл стрельбу.

Защитники полезли обратно на настилы: внизу возятся, можно бить спокойно. Один щит разъехался, доски держались на мокрой шкуре, как бельё на верёвке. Панцирь «черепахи» обзавёлся широкой пробоиной.

– Отходи! – рявкнул Сукин. – Отходи, второй раз пойдём!

Черт! Отойти – начинать всё сызнова: стена уже проснулась, один щит выбит, внезапности больше не будет.

Но тут от щита отделился человек и полез обратно к воротам.

Это был Ванька Косой – тот самый, кому на лесной приманке прострелили плечо. Рука ещё висела на перевязи, и он одной левой обрезал сгоревшее, оголил сухую сердцевину и запалил фитиль заново, укоротив почти вдвое.

Вдвое! Оставалось секунд десять.

Так он ещё и не побежал. Вместо этого наш герой пятился задом, волоча щит перед собой. Его ухватили за шиворот и втянули за фашины.

Горит шнур или опять потух? Все уставились на створки; я тоже забыл про вышку, считал и сбился на седьмом.

– БА-Б-БАХ!!!

Эх и рвануло же, твою мать! Все окутало густым дымом, сквозь который доносились лишь вопли раненных и завывание оставшихся в живых дикарей. Когда дым развеялся, оказалось, что ворота выбило понизу. Правая створка сорвалась с петли, ухнула внутрь и легла, левая перекосилась и повисла. В дыму открылся проём, узкий и кривой, а за ним, шагах в пяти, тянулся второй заслон из брёвен.

Сукин не дал нам опомниться.

– Топоры в пролом! Гренадеры – за баррикаду!

Последние бутылки ушли через завал и в него, топорники полезли расчищать створку, а Акаитчо, услышав взрыв, дал общий сигнал, и атна навалились со всех сторон разом.

В пролом проникали по одному, и первых враги обстреливали сверху. Двое легли прямо в дыре, закупорив её телами, пока их не оттащили за ноги. Я перенёс огонь на край настила.

Справа мелькнули синие рубахи. Моряки нашли приставную лестницу, по которой защитники поднимались на вышку, и полезли наверх.

Схватка наверху длилась не больше минуты. Гренадеры очистили ближний настил, и мешать морякам оказалось некому. Вскоре боцманмат уже махал над воротами шапкой.

С помоста открылась внутренняя сторона стены. Мы ударили вдоль настилов, и защитники побежали с ближних участков, а в пролом уже втягивалась основная масса атакующих.

* * *

Бой переместился внутрь крепости, и тут начался опасный бардак. Кто-то ещё бил из-за углов, другие тащили своих к дальней ограде, индианки с ребятишками выли между бораборами. У бокового прохода десяток воинов Котлеана разбирал завал, надеясь уйти в лес. Союзники уже присматривались к чужому добру.

– Не рассыпаться, мать вашу! – заорал я через Фрола. – Котлеан! Пленные! Кто оружие бросил – не трогать!

Акаитчо перекрыл боковую тропу, начали подходить люди Кетля, он решил, что оставшихся для контроля за рекой хватит.

Котлеан нашёлся у самого большого дома, он собрал вокруг себя десятка полтора ближних, и явно намеревался пробиться к лесу. Судя по его реакции, он меня не только разглядел, но и узнал. Вождь выдернул из-за пояса мой лепаж и выстрелил через двор, шагов с тридцати. Пуля щёлкнула в столб навеса, в полуаршине от моего плеча.

Неудивительно! Из дуэльного пистолета через дым, по движущейся мишени – тут бы и Вильгельм Телль осрамился. Второго ствола при нём не оказалось. Пока Котлеан совал разряженный лепаж за пояс и разворачивался к своим, слева вышел Кетль.

Схватка вышла короткой и грязной. Один из людей Котлеана получил древком по голове и осел; Кетль ушёл в сторону, ударил снизу, кто-то добавил топором. Молодой вождь тлинкитов рухнул на землю.

Кетль наклонился, убедился и восторженно заорал что-то на всю крепость. Фрол повторил по-тлинкитски и по-русски; крик покатился по дворам. Сопротивление стало быстро стихать. Трое ближних кинулись мстить, но их быстро пристрелили. Старшие начали бросать оружие; люди садились на землю и клали руки на колени.

Кетль потянулся за ножом. Первым делом снял скальп, забрал себе. Затем отрезал голову, подцепил за челюсть, протянул мне.

Омерзительное зрелище.

– Ты ее хоть в мешок засунь. И, эта… Пусть сперва подтвердят, что это он. Двое чужих и столько же наших.

Вскоре два «наших» и двое пленных тлинкитов сообщили, что это действительно Котлеан. Лепаж мне подали, обтерев о траву. Проверив замок, я продул полку и сунул оружие за пояс. Своё вернул – и ладно!

Кетль стоял рядом и ждал. Фрол пояснил:

– Он говорит: обещана тысяча.

Блин. А я и забыл было, что обещал деньги за голову Котлеана.

Правду сказать, тут платить было не за что. Я–то объявлял награду, имея в виду, что Котлеана грохнут без всякого моего участия. А тут получилось, что мы все сделали, организовали штурм, а теперь еще и плати этому охламону.

Но, подумав, решил – черт бы с ним. Я золотом на его острове возьму много больше чем сейчас заплачу.

– Да, подтверждаю. На Ситке отдам!

Кетль коротко кивнул. А голову я, кстати, сразу же нашел куда пристроить.

– Горнеру отдайте. С учёными потом сочтёмся: они за череп медведя мне месяцами душу мотали, а тут – целый вражеский вождь!

* * *

Ещё с полчаса бой догорал по углам: в двух домах отстреливались, у дальней ограды кололись, по крепости уже искали, что плохо лежит.

У атна с этим родом счёты в три поколения, люди Кетля помнили сожжённые стойбища, наши искали угнанное добро. Ещё четверть часа самотёка – и в крепости не останется с кем заключать мир.

Акаитчо осознал, и начал приводить своих в чувство. Кетль, разжившийся головой кровника и тысячей рублей, записанных в ведомости, тоже орал на всю округу, чтобы кончали резать. Ему теперь мир был выгоднее добычи.

Из ближнего дома вышла женщина и начала распоряжаться. Немолодая, прямая, с тяжёлой седеющей косой. Местные ей не перечили. За ней тянулись шестеро ребятишек, которых она вывела, будто шла плановая эвакуация.

Повинуясь её командам, бабы начали заливать загоревшуюся кровлю, а двух стариков она направила таскать раненых. Наших, сунувшихся к её порогу, отогнала одним взглядом. Потом встала над мужчиной с распоротым бедром – тем самым, которого выволокли из свалки у ворот.

Раненым оказался Наакан – один из старших вождей, приведший к Котлеану свой род.

Акаитчо подошёл, чтобы убрать своих от её дома, и бросил им несколько слов через плечо – на своём языке. Женщина обернулась и медленно, с заметным даже для меня акцентом, заговорила на языке атна.

Вождь замер, шагнул ближе и что-то спросил. Она отвела ворот рубахи. От ключицы по плечу шла старая синеватая наколка – родовой знак, какой я видел у Акаитчо и его сестёр.

– Я с Медной, – сказала она. – Меня взяли девочкой. Мать моя – Серая Выдра. Меня зовут Звонкая.

Акаитчо молчал. За полгода я видел его у медведя, в бою, под пулями – слова у него находились всегда. Теперь лицо изменилось так, что вокруг притихли.

Когда её увели, ему едва исполнилось пять лет. Двоюродную сестру он не помнил; в роду о ней двадцать лет говорили вполголоса.

Так вот кому предназначался колокольчик с Медной. Старуха заказывала память по дочери, которую двадцать лет считала мёртвой. А имя Звонкой дал железный собачий колокольчик, оставленный пришлым мужиком ещё до её рождения.

Мне ярко припомнилась зима. Мы спешили, но сделали четыре отливки, испортив заветную ложку Степанова отца. Я тогда с ума сходил от злости, что можем опоздать на корабль.

Общались мы через Фрола и толмача-атна, по-русски Звонкая не знала ни слова.

Её привезли пленницей, первые годы она была никем. Родила двоих. Потом Наакан взял её в жёны, и со временем она стала старшей женщиной в доме. Нынче у неё двое взрослых сыновей, три дочери и шестеро внуков.

Акаитчо, наконец, заговорил. Мать жива и ждёт все двадцать лет. Дорога открыта, наши суда ходят, он сам отвезёт её домой.

Звонкая слушала внимательно и долго молчала.

– Как я своих брошу-то? – перевёл Фрол. – Голодно сейчас и порядка нет!

Говорила она спокойно, будто отказывала в мелкой просьбе. Мужа, детей и внуков не бросают; половина тех, кого она вывела из огня, осталась без крыши, а зима на носу.

Мы пришли освобождать пленницу, и я уже представлял её встречу с матерью. А передо мной стояла хозяйка большого дома, бабушка нескольких внуков. Наше освобождение опоздало на двадцать лет.

За двадцать лет здесь выросла её семья. Но отказала она не во всём, взялась уговорить старших сложить оружие и поручилась, что русских пленниц выдадут нынче же, а по проданным соберут сведения, кому их свезли. Добавила, что весной, как встанет вода, придёт на Медную с детьми и внуками, чтобы мать поглядела.

Вот так, не «вернусь», а «покажусь».

Удивительное дело, но эта пленница-атна, Звонкая, очень успешно смогла помирить все роды. Она смогла убедить своего мужа Наакана. Его слушали старшие, он слушал Звонкую. Условия согласовали достаточно быстро. Русских и алеутов выдать, по проданным – назвать покупателей. На Ситку и лесные партии не нападать, от главных родов дать аманатов. Оружие и имущество Котлеана мы забираем, а прочее остаётся хозяевам. Жён и детей не трогаем, желающим работать платим рыбой, железом и медью.

Пленниц отдали в тот же вечер: двух алеуток и женщину в сарафане. Звали ее Прасковья. Ее взяли на Кадьяке еще шесть лет назад. С мужиками-пленниками оказалось сложнее. Их было двое, и обоих ещё в позапрошлом году свезли куда-то на юг, дальше по проливам, где продали за ружья и сукно. Рыжего запомнили особо: толковый мужик, у прежних хозяев готовил зелье для ружей. Потому его и берегли.

Это и мне ценно, зелейного мастера я буду искать хоть до Калифорнии.

Затем разделили добычу. Атна взяли плату и часть оружия, люди Кетля – оговорённую долю и награду за вождя. Тысячу я снова подтвердил при всех.

Часть припаса оставили побеждённым: голодная зима у бывшего противника означала бы новую войну.

Акаитчо собирался домой, и я предложил ему заработать по дороге.

– Зайди в Якутат. Постой там со своими на виду.

– Ещё война – ещё плата! – деловито ответил вождь.

– Там лучше без войны. Но оружие покажите.

Он подумал и согласился. Полторы сотни атна у поста и весть о гибели Котлеана сделали для мира больше трёх канонерок: многие роды вернули пленных и прислали аманатов.

* * *

На Ситке нас встретили победителями. Резанов принимал доклады с видом автора замысла, исполненного точно и в срок. Крайне воодушевленный победой, он объявил, что устраивает праздник.

Реально, в Ново-Архангельске с размахом начал готовиться триумф в честь победы. Готовилось угощение, Лангсдорф и Горнер обещали устроить фейерверк и какой-то сюрприз.

Пока начальство намеревалось праздновать, Кусков размещал с полсотни новых работников из только что замиренных родов. В результате бок о бок работали русские с людьми Кетля и те, кто ещё недавно стрелял по нашим батам и щитам. Кормили одинаково – рыба, каша, по субботам ром или байцзю; заработок писали в ведомость, выдавали по окончании работ.

И через несколько дней стал свидетелем такой картины. Двое таких сидели на бревне и обедали. Фрол шёл рядом со мной и вполголоса переводил для собственного удовольствия.

Один спрашивает другого: а чего мы, к слову, с русскими воевали? Кормят. Платят. Ткань дают.

Второй пожевал, подумал и отвечает:

– Дураки были!

Вот ради этого, пожалуй, и стоило крутиться и воевать.

Глава 4

Праздник Баранов назначил на воскресенье. Город мы отстояли, главного вражеского заводилу закопали, договор с прибрежными родами заключён. И Александр Андреевич рассудил, что людям надо дать хотя бы один день отдыха и веселья.

До окончательного замирения ещё далеко, однако поди объясни это матросу, который три недели спал в обнимку с пушкой и теперь твёрдо намерен выпить за победу, пока начальство не назначило очередную службу.

Готовились щедро, почти как к уездной ярмарке, где половину товара съели ещё по дороге. Женщины коптили рыбу, варили мясо в котлах и толкли ягоду с мёдом. Плотники сколотили длинные столы, матросы натянули над ними парусину на случай дождя, а Кусков ходил следом за каждым работником и спрашивал, кто дозволил взять ещё одну доску, лишний фунт масла или второй моток верёвки. Баранов терпел его ровно до той минуты, когда тот попытался отобрать у Горнера цветную бумагу.

– Не тронь. Люди поглядят и повеселеют.

– Бумага денег стоит, Александр Андреевич!

– Люди дороже.

Кусков не согласился, но спорить перестал и с того дня только записывал убытки, недобро поглядывая на учёных.

Лангсдорф с Горнером заняли дальний угол склада и никого туда не пускали. Изнутри доносились стук и немецкая ругань, тянуло серой, так что народ попроще крестился, проходя мимо.

На третий день Кусков едва не отменил праздник единоличным решением, когда Лангсдорф пришёл к нему за половиной бочонка подмоченного пороха. Баранов успокаивал его, напоминая, что отсыревшим порохом всё равно не выстрелишь. Кусков же ворчал, что не выстрелить-то нельзя, зато по весне ревизор спросит, куда девалась половина бочонка, и взыщет, как за годный.

Архипыч всю неделю хлопотал вокруг Моаны и Теи. Обеим уже было тяжело стоять подолгу, и старик соорудил им у столов отдельную скамью со спинкой, натаскал шкур, устроил навес от ветра и заранее объявил бабам, какие куски откладывать. Жёны принимали заботу, как должное, и командовали им, не сговариваясь, в четыре руки. Со стороны это выглядело как два маленьких капризных адмирала при одном старом боцмане, и боцман был счастлив.

В воскресенье с утра отслужили благодарственный молебен. В часовню народ не поместился, большая часть осталась снаружи и слушала через открытые двери. Отец Гедеон помянул убитых, и площадь на несколько минут затихла так, что стало слышно чаек; в толпе были перевязанные после штурма и вдова одного из якутатских, прибывшая с попутным грузом.

Многим здесь праздник обошёлся недёшево. Потом вышел Баранов, поблагодарил защитников Ново-Архангельска и объявил, что до вечерней пушки работы не будет, кроме караулов и ухода за ранеными. Вот тут город и поверил в победу окончательно.

Первым выступил матрос с «Невы», где-то выучившийся ходить на ходулях. Две жерди подняли его выше человеческого роста, и он зашагал над толпой, изображая то цаплю, то великана. Бабы сперва шарахались, потом осмелели, дети с визгом побежали следом. Великан переступил через бочку, чуть не сел верхом на растяжку навеса и двинулся на Баранова, обещая раздавить правителя всей Русской Америки. Александр Андреевич не отступил ни на шаг, только показал пальцем на Кускова.

– Начни вон с него. Он тебе за помятую траву счёт выставит.

Матрос на ходулях попытался поклониться Кускову и едва не рухнул. Его подхватили за обе жерди, публика захохотала, а Кусков потребовал записать, кто это тут собрался без спросу топтаться возле склада.

Следом вышел жонглёр. Сперва он перебрасывал деревянные шары, потом добавил к ним нож, второй и небольшое ядро. Лисянский немедленно подошёл и осведомился, от какой пушки взят боеприпас и кто разрешил. Жонглёр от неожиданности упустил шар, зато тяжёлую добычу удержал, за что и получил дозволение продолжать – при условии сдать её в погреб под расписку. Умеет Юрий Фёдорович поддержать веселье.

Настала и моя очередь вспомнить молодость. Хоть целиком её при дамах лучше и не вспоминать, но кое-что оттуда вполне годилось для семейного праздника. Архипыч, увидев у меня в руках три деревянные чашечки, схватился за кошель, как за сердце.

– Даже не думайте, батюшка. Люди бедные.

– Я не на деньги.

– Вы всегда поначалу не на деньги.

Знает старик хозяина! Пришлось объявить во всеуслышание, что представление даётся единственно для просвещения публики, и что учёные в Европе зовут этот фокус упражнением для глаз. В моё время забава звалась попроще и устраивалась на перевёрнутом ящике у вокзала, а глаза после неё обычно упражнял пострадавший, отыскивая обидчика по всей площади.

Показал шарик, накрыл чашкой, медленно поменял чашки местами. Первый промышленный угадал. Второй тоже. К третьему заходу вокруг стояло полсотни человек, и каждый считал соседа слепым дураком. Тогда руки пошли быстрее.

– Под средней! – крикнули разом с трёх сторон.

Средняя оказалась пуста. Подняли крайние – пусто и там. Толпа загудела, меня потребовали обыскать, кто-то предложил проверить рукава. Шарик сыскался у Баранова за ухом, хотя Александр Андреевич стоял в двух шагах и глаз с игры не сводил.

– Мошенник! – заключил он с уважением.

– Учитесь, Александр Андреевич! С этим ремеслом нигде не пропадёшь: ни в Петербурге, ни у дикарей.

– Оно и видно, что не пропали.

Моана поглядела на мои руки, потом мне в лицо и на следующем заходе безошибочно ткнула в нужную чашку.

– Подглядывала!

– Федя смеяться, когда прятать, – объяснила она Тее.

Вот и работай после этого с семьёй. В любом приличном притоне за такую наводку бьют канделябром, а тут изволь улыбаться и говорить, что жена умница! После такого разоблачения играть стало невозможно; чашки я убрал, пока просвещённая публика не начала предлагать настоящие ставки, и всех позвали к столам.

Еды на первый взгляд наставили столько, что Кусков зря себе портил праздник. На досках лежали пласты белухи и китовины, тёмная сивучатина, жирная нерпа, оленина, жаркое из птицы, добытой специально к воскресенью. Рыбу подали солёную, копчёную, варёную и печённую в углях; рядом горками стояла икра сельди, а в плошках поменьше – красная икра с реки Медной. Дымились рисовая и кукурузная каши, поблёскивали мочёная клюква и толчёная ягода с мёдом.

Хлеба на всех не хватило: несколько малых караваев порезали ломтями такой толщины, что сквозь них можно было смотреть на солнце.

Архипыч усадил жён на скамью, подоткнул шкуры и принёс обеим по миске лучшей оленины. Женщины поглядели на угощение безо всякой благодарности.

– Хочу кокос, – объявила Моана.

– А где я тебе его возьму?

Она показала рукой на воду. Кокосы имелись за океаном, дорогу туда муж знал, стало быть, вопрос считался решённым.

Тея подумала и показала на Архипыча.

– Архипыч – старый кокос!

Обе захихикали. Старик покраснел и упёр руки в бока.

– Я вам покажу старого кокоса! Я им с утра шкуры таскаю, мяса лучшего отобрал, а они старика честного обзывают!

– Тогда банан! – решила Моана.

– И мне банан, – поддержала Тея и погладила живот. – Ребёнок хотеть.

– Удобно устроились! Сами ни при чём, это всё дети!

Они ещё на свет не показались, а уже выучились требовать через посредников. Моя школа, ничего не скажешь.

Ворча, Архипыч принёс им блюдце засахаренного ягодного варева и по тонкому куску каравая. Моана попробовала, признала замену временно годной и напомнила мне, что банан я им должен.

Тем временем Резанов добрался до деревянной миски, которую все прочие обходили. В ней лежали длинные зелёно-бурые полосы, политые нерпичьим жиром. Николай Петрович подцепил одну вилкой, понюхал, откусил и скривился.

– Что за гадость?

– Это у нас капуста, – ответил Кусков.

Резанов ещё раз заглянул в миску, будто надеялся найти там что-то другое.

– А обыкновенной нет?

– Обыкновенную в июле доели.

– В Петербурге, – сказал Николай Петрович, откладывая вилку. – Свежую капусту подают и в январе. Цветную-с. При дворе на Крещение ставят спаржу и артишоки из оранжерей, лимоны свои и апельсины. Я, не поверите, ел зимой ананас, выращенный в Ропше. Разрезаешь, а от него пар идёт и пахнет летом.

За столом сделалось заметно тише.

– И ведь что обидно, – продолжал он, разохотившись. – К нему подавали телятину белую, молочную, и пулярок с трюфелями, и вина бургонские, а я, дурак, ещё капризничал.

Полюбуйтесь на него: сидит на краю света, жуёт водоросль с нерпичьим жиром и кается в прежних капризах. Быстро же жизнь научила смирению его превосходительство.

– Курицы бы, – мечтательно сказал один из офицеров. – С лапшой.

– Поросёнка с хреном, – отозвался второй.

– Говядины, – сказал Сукин. – Просто кусок варёной говядины. Без нерпичьего жиру.

– Хлебца чёрного, – угрюмо добавил Архипыч. – Чтоб корка хрустела.

– Яичницу…

– Огурца солёного!

– Яблок мочёных, господа, яблок!

Понеслась душа в рай! Через минуту весь стол наперебой поминал блюда, которых на Ситке не водилось и до весны не предвиделось, и даже сивучатина, с утра считавшаяся праздничной, осталась лежать сиротой. Лисянский молча слушал, потом произнёс одно слово – «вина» – и вздохнул так выразительно, что все заслушались.

Кусков не выдержал.

– Можно подумать, я ваш хлеб в море выбросил! Коли нет его, откуда возьму? Хотите курицу – привезите курицу. Хотите свинину – привезите свинью, да корму ей на год. Скот весь на племя, каждая корова у меня на счету!

– Не сердитесь, Иван Александрович, – сказал Резанов. – Стол богатейший.

– Мясо, рыба, мясо, рыба, – пробормотал Кусков, оглядев доски. – Богатейший.

И ведь попал в точку. Оленина отличалась от белухи, нерпа от сивуча, кит от лосося, но после нескольких месяцев такого довольствия человек начинал мечтать уже без затей: о кочане капусты, курином яйце или ломте хлеба толщиной в палец. Несколько сортов икры – а хлеба нет! Обзавидуйся, Европа.

От дальнейших страданий нас спас Горнер: он выбежал на свободное место с большим бумажным змеем, раскрашенным красным, синим и жёлтым, а следом двое матросов разматывали бечеву. Ветер с залива сперва прижал его к траве и поволок боком, дети кинулись поднимать, Горнер закричал на них по-немецки, перешёл на русский и тут же сорвался обратно на немецкий, причём русский вариант был самым непечатным. Со второго разбега бумажное чудовище хлопнуло, дёрнулось и пошло вверх, вытянув над крепостью длинный цветной хвост.

Дети бежали следом всей стаей. Матросы советовали травить ещё, Горнер грозил кулаком каждому, кто тянулся к верёвке, а Кусков спросил у неба, сколько аршин доброй бечевы болтается там без всякой пользы. Ответа он не дождался, и хорошо, а то поплохело бы мужику!

К вечеру, когда стих ветер, Горнер приберёг главный сюрприз. На берег вынесли большой расписной мешок из склеенной бумаги, а под ним поставили малую жаровню. Я распорядился держать эту затею на двух верёвках, принести вёдра с водой и отодвинуть зрителей подальше: город у нас деревянный, и войти в историю человеком, спалившим Русскую Америку воздушным шаром, мне не хотелось. У меня и без того в послужном списке хватает строк, за которые приходится краснеть.

Поначалу мешок висел жалкой складчатой тряпкой. Потом тёплый воздух принялся расправлять бумагу; на ней проступили нарисованные солнца, птицы и звёзды. Оболочка шевельнулась, натянула верёвки и поднялась над берегом.

Толпа дружно ахнула.

Народ стал креститься, бабы оттащили детей, один алеут лёг на землю, пытаясь понять, на чём держится шар. Горнер стоял под своим творением, задрав бороду, и сиял.

– Во Франции на таких люди летать!

– Французу лишь бы шею сломать новым способом! – заметил Лисянский.

Я скромно промолчал. О том, что присутствующий здесь граф уже летал на этакой штуке с французом Гарненом и долетался до дуэли, разноса перед строем и этого самого берега, публике знать было не обязательно. Если разобраться, вся Русская Америка была обязана нынешним праздником воздушному шару.

Монгольфьер подняли на высоту корабельной мачты, подержали и осторожно свели вниз. Когда бумага остыла, люди ещё долго подходили трогать её пальцем.

После шара снова вернулись к еде, а вскоре заиграла музыка. Матросы с «Невы» пытались выдерживать фигуры, знакомые им по Кронштадту, промышленные топали как на деревенской свадьбе, тлинкиты сперва смотрели, посмеиваясь, а после начали повторять движения по-своему, и выходило у них, честно сказать, красивее.

Моана и Тея танцевать не пошли, а усадили меня между собой и по очереди гоняли то за водой, то за ягодой, то узнать, не осталось ли чего сладкого. Граф и кавалергард на посылках – видели бы меня сейчас в полку!

– Порядочный муж при беременных жёнах сидит, – одобрил Архипыч. – А не ногами перед народом дрыгает.

– Порядочный слуга приносит бананы.

– Опять двадцать пять!

Когда совсем стемнело, Лангсдорф велел погасить лишние факелы. На расчищенном месте у воды стояло небольшое колесо на столбе. Учёный сам проверил крепление, отогнал помощников и поднёс огонь к шнуру.

Сначала не происходило ничего. Кусков рядом со мной тяжело вздохнул.

– Полбочонка.

Шнур зашипел, из ступицы брызнули искры, колесо дёрнулось, мгновение подумало и раскрутилось, выбрасывая над чёрной водой сплошной огненный круг, красный с белым. Толпа отхлынула и завыла от восторга, дети завизжали, а офицеры наперебой объясняли всем вокруг, что такие огни устраивают у самого государя императора и при французском дворе, – и Ново-Архангельск, стоя на своём краю земли, минуты две чувствовал себя столицей.

– Этот жук немецкий, вор окаянный, на такое дело у меня полбочонка пороха забрал, – сообщил мне Кусков, не отрывая глаз от колеса. – Ну и что, что подмоченного и он на стрельбу не годится? А как докажешь? Спросить-то могут, как за настоящий!

Лангсдорф услышал и обернулся.

– Он и быть настоящий! Мастер уметь сделайт нормальным!

Вот это я зарубил на память дважды. Подмоченный порох оказался не покойником: знающий человек сумеет вернуть его к жизни, а потому рыжий пленник, умеющий варить зелье, становился нужен мне до зарезу!

Даже без переделки отсыревшая смесь годилась на ракеты и потешные огни, от которых до зажигательных зарядов оставался один шаг. Появится у наших берегов эскадра Фрейзера – устроим ей фейерверк по полной программе, с колесом размером с фок-мачту. Пусть потом в Лондоне рассказывают, как русские встречают дорогих гостей.

Других чудес у учёных не нашлось, и гулянье стало стихать. Детей унесли, бабы собирали посуду, караулы разошлись по местам. У Баранова задержалось одно начальство: Резанов, Лисянский, Сукин, Кусков, пара старших офицеров да Лангсдорф с Горнером, прибиравшие своё хозяйство во дворе. Архипыч подогрел остатки моего пунша и разлил по кружкам.

– Хорошо отпраздновали! – сказал Резанов, вытягивая ноги.

– Хорошо, – согласился Баранов. – Ещё бы кормить так каждый день.

Кусков поглядел на пустые блюда.

– Рыбой да сивучатиной? Этого добра хватит! Только через месяц люди взвоют.

– Уже начинают, – сказал я. – Вы слышали, как стол курицу поминал? Как покойницу. Ещё немного, и по ней панихиду закажут.

– И пить нечего, батюшка граф, – поддержал из угла Архипыч. – Даже нехристи индейские за китайскую косорыловку цену сбивают. Ром им подавай! А того и не осталось почти!

Дожили! Дикари воротят нос от моего пойла, а предложить взамен нечего. В начале девяностых за такую торговую политику могли ив лесок в багажнике вывезти.

Кусков, дорвавшись до разговора о хозяйстве при всём начальстве, немедленно принёс свою книгу. Из записей выходило, что риса и кукурузы на складах пока довольно, только кормить ими предстояло поселение, корабли и артели всю зиму. Муку берегли для больных и родильниц, солонины не хватало, скот оставили на расплод, а овощей до новых поставок не предвиделось.

– Одной рыбой людей не удержишь, – сказал Баранов. – Сюда работников звать надо, семьи перевозить. А чем встречу? Весной опять цинга пойдёт. Лимонов нет, капусты нет.

Резанов покосился на миску с водорослями, доехавшую с нами от стола.

– Капуста есть. Но такую только врагам подавать!

Смех быстро стих. Стали перебирать возможные пути, но ни один не годился. Охотск далёк и ненадёжен: пока муку довезут, половина отсыреет, а вторую съедят по дороге. Кантон даёт рис, чай, ткани и краски, но ни говядины, ни хлеба, ни овощей там не возьмёшь.

Вдобавок китайцы оценивали меха хуже, чем мы рассчитывали: за бобра давали сотню рублей, тогда как в Кяхте цена доходила до двухсот. Шкуры выгоднее было отправлять через Камчатку на Кяхту, однако без них рейс в Китай лишался главного товара, а вместе с ним и смысла везти обратно рис. Собственный хлеб появится лет через пять, не раньше: нужны люди, семена и покой, скот развести – немало лет требуется. На этом разговор заглох.

Я сидел у окна. За тёмной полосой берега покачивалась «Юнона», рядом чернел стапель, на котором заложили «Авось». О Калифорнии я думал давно, ещё с зимы; сегодняшний пир лишь выложил все доводы на стол вместе с морской капустой.

– Так ведь недалеко искать, Николай Петрович. Надо брать «Неву» и идти в Калифорнию. И «Юнону» заодно.

Резанов поставил кружку.

– За хлебом?

– За хлебом, мясом, овощами и скотом. Испанские миссии сеют пшеницу и кукурузу, держат стада, вино давят своё. Мы им – железо, инструмент, китовый ус, шкуры, китайский шёлк из кантонского привоза. Они нам – продовольствие. А если сговоримся о постоянных рейсах, колония перестанет зависеть от каждой опоздавшей охотской бочки. Калифорнийская пшеница заменит рис, который мы перестанем привозить, если сократим рейсы в Кантон.

– Испанцы чужие корабли в свои порты не пускают, – заметил Сукин.

Лисянский провёл пальцем по краю кружки.

– «Неву» пустят! Мне как участнику кругосветного плавания разрешено заходить в испанские порты. Бумага есть.

– Вот потому, Юрий Фёдорович, без вас и не обойтись.

– Разрешение дано «Неве», а не всякому судну, которое пожелает пристроиться ей в кильватер. И прежде чем куда-то идти, я осмотрю вашу «Юнону». Потом сочту людей. И лишь тогда решу, можно ли вообще выходить в эту пору.