Текст книги "Кабальеро (СИ)"

Автор книги: Игорь Гринчевский

Соавторы: Виктор Коллингвуд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

– Лежит, – сказал он неохотно. – Часть в трюме, часть в ящиках на складе, всего около полусотни. Большие зеркала, хрусталь, две люстры, жирандоли, фарфоровые сервизы, наборные столешницы, резная слоновая кость, отборные меха. Место занимают, портятся без пользы, а раздать нельзя: имущество казённое, по описи.

– И в Петербург вы это повезёте обратно?

– А что прикажете с ним делать?

– Взять с собой в Калифорнию.

Он поднял брови.

– Помилуйте, граф, вещи предназначались японскому двору!

– Раз японскому двору они не нужны, попробуем испанский. Вещам всё равно, кому льстить.

Я объяснился, благо Резанов к разумным доводам прислушивался. Испанцы в Сан-Франциско жили на краю света и приличного зеркала не видели лет двадцать. Комендант – служилый человек, небогатый, с семьёй, а для его женщин зеркало в рост и фарфоровый сервиз дороже золота. Люстры и подсвечники следовало отдать миссиям: францисканцы держали в руках весь округ, а хорошая жирандоль в алтаре могла сделать для нас больше, чем письмо из Мадрида. Резные безделушки годились офицерам, каждому по вещице, без условий и просьб. Остальное можно было менять на хлеб, солонину и крупу: продавать нам за деньги запрещал королевский указ, зато подарки и ответные услуги оставляли достаточно простора.

Резанов слушал всё охотнее. Через неделю он наверняка изложит этот замысел в письме как собственный.

Мне было решительно всё равно.

– Знаете, граф, а ведь это разумно, – сказал он наконец. – Я распоряжусь завтра же переписать ящики и отобрать, что годится.

Гости разошлись к ночи. Я вернулся в дом, когда погасили всё, кроме одной лучины. Пахло воском, ромом и мокрой берестой. Тея спала, Моана кормила сына.

Обе люльки висели на матице рядом. От стены заметно тянуло: днём Архипыч перевесил их, чтобы гостям было удобнее смотреть, да так и оставил.

Я отвязал обе и перевесил на два шага правее, к печи.

Медведь и птица покачались и затихли.

– Завтра Лисянский снимается, – сказал я в темноту. – Юрий Фёдорович записал, что я просил пару дней, они заканчиваются.

Моана подняла голову.

– Ты уходить в Калифорния?

– Ухожу.

– Когда назад?

– К весне. – Я подтянул край медвежьей шкуры и подоткнул его под циновку. – И вот что, Моана. Коров у нас в колонии мало, но к весне добавится. Из Калифорнии и привезу.

Глава 8

Все эти хлопоты здорово задержали меня. В итоге «Нева» с «Юноной» ушли на юг без меня. Однако это ведь не повод не плыть в Калифорнию, тем более что Лангсдорф еще раз подтвердил, что там, южнее, имеется огромное количество непуганого морского бобра.

– Южные индейцы, хайда и тлинкиты, так брать бобра, как наши алеуты, не умеют. Мне иностранные капитаны, и бостоны, и англичане, много раз жаловались, что там бобра полно, а купить нечего. А про испанцев нечего и говорить!

И мне, само собой, пришла в голову отличная идея: а поплыву-ка я за Резановым следом! С собой возьму промысловиков и не торопясь, пройду по побережью до самого Сан-Франциско. Дорогой можно добыть уйму непуганых каланов, опросить индейцев, показав им образцы медной руды, золотые самородки, ну и, конечно, поспрашивать по поводу рыжего мужика и других русских пленников, еще остававшихся у дикарей.

Сказано – сделано. Взял с собой ученых, Ефимку и Мезенцева. Черныш сам взбежал по сходне и по-хозяйски улёгся у грот-мачты. Наглый, уважаю! А самое главное, я взял с собой алеутов и кодьякцев. Сорок байдарок шли при корабле, разбитые на промысловые артели, и когда они расходились от борта, вода вокруг словно закипала.

С первого дня я завёл на переходах один и тот же порядок. Первым делом найти закрытую бухту, промерить вход, встать на якорь. Затем выпустить на охоту промысловиков, отправить на берег водоналивную партию и учёных, собрать у местных сведения и до темноты вернуть всех людей и все байдарки. Мезенцев получил право, не спрашивая меня снимать артели с воды по погоде.

К вечеру первого дня «Елисавета» встала на якорь, и алеуты ушли на промысел. Матросы катали бочки к ручью, Лангсдорф полез в береговую зелень и вернулся с охапкой каких-то корней, Тилезиус уселся на камне зарисовывать бухту. Ну а я взял Мезенцева, Ефимку с подарками и пошёл к селению.

Все прошло, как всегда. За иглы, табак и ножи здешний род охотно отдавал шкуры. А после торга я выложил на расстеленную шкуру пару золотых самородков, обломок кварца с жёлтыми искрами и кусок медного колчедана. Геологоразведка по-графски! Мезенцев по-тлинкитски спрашивал, не попадались ли им такие камни и где. Заодно он спрашивал и про двух русских, проданных сюда с севера.

Про камни больше пожимали плечами. Про русских везде отвечали одно и то же. Жили, потом их продали дальше на юг. Стоянки пошли одна за другой, и скоро я различал их только по записям Мезенцева. Другая бухта, шкуры на просушке вдоль борта, новые листы у Тилезиуса, полный ящик камней у Лангсдорфа и одинаковый ответ про русских, которых увели на юг.

Только менялся этот ответ в нужную мне сторону. Сначала о пленниках здесь слышали от третьих людей и давно. Потом нашёлся род, где их видели своими глазами, месяца три назад. А позже один торговец описал Мезенцеву рыжего так, что я поднял голову от шкур. Волосы и борода как огонь, на левой руке не хватает двух пальцев. След теплел, и я уже прикидывал, на сколько дней хода мы отстаём.

На одном из берегов вышла заминка. Шкуры отдали легко, а вот называть, к кому увели русских, старшие отказались наотрез. Мезенцев бился час и доложил, что хозяева боятся соседей и не хотят лезть в чужую сделку. Это понятно, я бы на их месте тоже молчал.

Выручил Тилезиус. Он углядел у старшего из хозяев лицо «замечательной костной архитектуры» и попросил разрешения рисовать. Хозяин сел, окаменел и просидел так час. А когда Тилезиус повернул лист, началось кино, какого я не видел ни на одном торге. Старший узнал себя! Родня сгрудилась вокруг, сличала лицо с изображением, трогала лист пальцами. Через минуту он держал рисунок на вытянутых руках, как добытую голову врага.

Мне нужно было направление.

– Скажи ему, что рисунок теперь его, – велел я Мезенцеву. – Подарок. А за такое у сильных и уважаемых людей положен ответный дар. Пусть он назовёт род, к которому увели рыжего!

Вождь, недолго думая, назвал род и место на юге, а его сосед, разглядывая мои образцы, сказал, что такой же тяжёлый камень с зелёными потёками видел на большом острове, да не один, а целую осыпь у ручья. И готов туда проводить, совсем дёшево. Снарядили партию, с которой увязались Горнер и Лангсдорф. Мы спустили шлюпку, взяли проводника, четверых матросов с ломами и от воды двинулись вдоль ручья.

Дорога вышла короткая, но сложная и опасная. Ученые мужи постоянно скользили, падали и чертыхались. Но когда мы дошли до места, сразу стало ясно, что мучились не зря. Ручей выше по течению порыжел, будто в нём полоскали ржавое железо, в русле лежали тёмные камни. Я поднял один, с виду обычный булыжник, а руку он тянул, как свинец.

У осыпи проводник остановился и показал ладонью, что пришли.

Посмотреть тут было на что! В изломе камня блестели жёлтые металлические вкрапления, по трещинам шли зелёные потёки, а рядом лежала чёрная плотная порода. Пирит с зеленью меди я знал по Медной, а чёрный камень взвесил на ладони и передал Лангсдорфу.

– Ну что, Григорий Иванович? Медь?

– Медь есть, наверное, – сказал он, поворачивая камень к свету. – Колчедан медный, зелень окисная. Чёрный камень, вероятно, железо. Но говорить о содержании без пробы и плавки я не буду, граф.

Работали до полудня. Я велел взять десятка два образцов с разных мест, и не самых нарядных, а каких попало, по науке Уралова. Бухту нанесли на карту, Мезенцев записал береговые приметы и путь от воды со слов проводника. Людей на берегу не оставили, лишнего не ломали. Перед возвращением я собрал всех у шлюпки.

– О камнях молчать. Кто проболтается на торге или при местных, того посажу дробить эти камни до второго пришествия!

Договоров с хозяевами острова о копке я тоже заключать не стал. Сперва проба, потом разговоры. Проводника рассчитали ножом и табаком, после чего высадили у родни, которая нашлась у него и на этом острове.

И вскоре выяснилось, что на берегу острова, известного нам как остров принца Уэльского, действительно есть и медная руда, и железная, и золотые россыпи в ручьях. Отменный результат!

Вечером я выставил Тилезиусу кружку пунша и объявил, что наука себя окупила. Тилезиус ответил «пфуй», но кружку взял и немедленно выпил. В этом отношении Вильгельм Готтлиб всегда был свой в доску чувак.

К вечеру «Елисавета» вышла из бухты и легла курсом на юг. Руда рудой, а рыжий мужик был мне сейчас нужнее всей таблицы Менделеева. Промысловики добыли почти полсотни бобров,

* * *

Указания старика – любителя живописи оказались точны, как лоция. На четвёртый день мы подошли к селению нужного рода. По берегу бегали, лодки оттаскивали выше к домам, женщины уносили вязанки за частокол, а у самой воды выстроилась цепочка мужчин с копьями. Были у них и ружья, целых четыре. Никто не нападал, индейцы стояли и смотрели, как наша шлюпка выгребает к отмели.

– Про пленника ни слова, – предупредил я Мезенцева ещё в шлюпке. – Кто с порога спрашивает про главный товар, тот платит тройную цену. Начинаем с обычного торга, как везде.

Шкуры у рода были отменные, а я платил щедро и напоказ, китайским спиртным в глиняных бутылях, тканью, медными браслетами, ножами бронзовыми и железными. Мезенцев торговался неспешно, с достоинством, промышленные сидели у шлюпок и на берег не лезли. К третьему обмену копья у хозяев перекочевали из рук за спины, к пятому на отмель высыпали мальчишки.

Лишь тогда я велел спросить про русского. Старшие заулыбались и заговорили разом. Мезенцев выслушал их и перевёл коротко. Рыжий у них и жив. Увидели корабль и отослали его с охраной в лес, от греха. Вернуть могут быстро, вопрос в цене.

Я тут же предложил хорошую цену, как за три десятка отборных бобров. Старшие посмеялись. Я прибавил, но они посмеялись снова, и один из них, тыча пальцем в мои бутыли, растолковал через Мезенцева, что их развеселило. Ткань износится, спиртное будет выпито, табак – скурен! А ножи можно выменять у кого угодно, ведь рыжий умеет варить порох, которого здесь не делал никто.

Вот тебе и дикари! Цену нужному человеку эти ребята понимали прекрасно, работорговцы хреновы!

После полудня я устроил угощение у их же костров, на корабль звать не стал. С «Елисаветы» свезли котёл, и скоро над берегом встал пар дико-графского пунша. Сукин, сошедший со мной, поднесённую чарку не принял.

– Все, больше я это зелье не употребляю. И не искушайте, граф!

Хайда посмотрели на него с уважением, но сами не стали отказываться от выпивки. Обстановка теплела с каждым черпаком, а цена стояла на месте. Старшие толковали одно и то же, и Мезенцев вполголоса переводил. С порохом легче и воевать, и охотиться, а заодно они уже спорили, кому пойдёт первый рог «огневого зелья», когда мастер его доделает. Я слушал это и тихо зверел. Тилезиус, сидевший рядом с кружкой, слушал тот же перевод и вдруг наклонился ко мне.

– Граф. Вы слышаль? Они спориль, кому достанется порох, когда мастер его сделать. Будущий порох! У них не быть много сырьё. Мастер делать порох, но мало. Совсем мало!

Полминуты я сидел молча, а в голове у меня щёлкали костяшки. Мастер сидел у них без дела, как повар без крупы. Так вот чем платить надо. Порохом!

– Мезенцев, переводи! Даю малый бочонок готового пороха. Сверх того два ведра китайского вина, ткань, три дюжины браслетов и по дюжине ножей, бронзовых и железных.

Тихо стало ещё в середине перевода. Бочонок пороха стоил здесь дороже всего, что лежало на этом берегу, и цена резала меня по живому, ведь у колонии оставалось всего одиннадцать бочонков. Только покупал я не работника, а целое пороховое производство, и рядом с этим бочонок был лишь задатком.

Семьи, имевшие в рыжем долю, согласились почти сразу, старшие закивали. И тут поднялся тот, кого я приметил ещё у воды, рослый, в узорной накидке, с боевым топориком за поясом. Военный вождь. Он говорил недолго и зло, а Мезенцев перевёл одним словом: «Мало!»

Я добавил третье ведро вина. Мало. Добавил связку табака. Опять мало, и глаза у вождя заблестели, а сидевшие рядом с ним молодые заулыбались. Тут я его и прочитал, как зарвавшегося новичка за игорным столом. Выгода этого сукина сына больше не интересовала, ему нравился сам торг. Такой будет тянуть до утра.

Ломать его через цену было неразумно: или ничего не выйдет, или слишком дорого обойдётся. Бить надо туда, где его сила обернётся слабостью. Азартный, самолюбивый, при публике… Знаем, проходили. В девяностые таких выворачивали за вечер вместе с часами и машиной.

– Переведи, что я устал, – сказал я Мезенцеву и поднялся. – Торг отложим, вечером продолжим веселье.

Пусть думает, что продавил. К ночи этот бык у меня сам попросит игру.

* * *

К темноте я подал веселье по всем правилам. Ефимка ловко жонглировал тремя ножами, Тилезиус показывал рисунки, и за каждым листом тянулось по десять рук. А когда публика дозрела, я потребовал у Ефимки три чашки и шарик.

Парень притащил три деревянные чарки и скатанный из кожи шарик с лесной орех, а сверх заказа торжественно раскрыл сундучок и подал цилиндр. Счастливая шляпа, как же на дело без неё! Цилиндр хайда восприняли, как убор вождя.

Я показал правила на бобровой шкуре. Шарик кладётся под чарку, чарки ходят по кругу, угадай, где шарик. Первым угадал мальчишка и получил браслет. А потом к шкуре сел военный вождь, и я понял, что вечер удался.

Он играл, как всякий самолюбивый новичок: спорил, требовал водить медленнее, потом быстрее. Ставил мелочь и, выиграв, оглядывался на своих. Я дал ему выигрывать раз, другой и третий, и с каждым разом он усаживался плотнее и смотрел на мои руки снисходительнее. К пятой партии он уже поучал соседей, как надо следить за русским.

– Уверен, что здесь? – спросил я через Мезенцева, придержав чарку. – Что поставишь?

Пошли ставки, браслет против куницы, нож против бобра. Вождь выигрывал через раз и распалялся, а когда куча добра перед ним подросла, я выложил главное. Играем один решающий раз. Если вождь выигрывает, я поднимаю цену за рыжего, второй отрез ткани и ещё дюжина ножей сверху. Если проигрывает, он принимает цену, которую уже одобрили старшие, и торг закрыт.

Мезенцев переводил это трижды, я велел не жалеть слов. Старшие выслушали, обсудили и подтвердили при всех, что ставка понята, и слово рода будет.

И тут поднялась немолодая женщина. Она сидела по левую руку от старших, пунша не пила, на рисунки не смотрела, зато все приглядывалась ко мне. А теперь подбежала и залопотала что-то на весь берег, тыча пальцем то в ладонь, то в чарки.

– Говорит, шарик у тебя в руке живёт, – перевёл Мезенцев и понизил голос. – Под чаркой пусто, ты его в пальцах носишь. Худо, Фёдор Иванович. Верить перестанут.

Берег загудел. Зараза глазастая! И ведь права кругом, в разогревочных партиях шарик у меня половину времени жил между пальцами. Признаваться я не собирался, но и спорить с ней при всех было самоубийством.

Военный вождь вскочил и заорал, что желает играть, что он видел руки русского и обыграет русского даже с его хитростью! Женщина отрезала, что малым шаром играть не даст!

Ну что ж. У нас, катал, следующий этап называется работой крупным реквизитом.

– Переводи! – сказал я и улыбнулся ей, как родной. – Женщина глазастая, уважаю. Сделаем так, чтобы прятать было нельзя. Пусть принесут три большие корчаги, какие под жир стоят. Шар пусть скатают сами, из чего хотят, лишь бы в ладонь не влезал. Смотреть можно с обеих сторон, а проверять корчаги и шар будет она.

Пока молодёжь тащила корчаги и катала из сырой кожи шар в добрый кулак, я выставил ещё одно условие. Рыжего привести к селению из леса сейчас, чтобы рассчитаться сразу после игры. Старшие посовещались и отрядили двоих.

Старуха обошла корчаги, каждую перевернула, простукала, шар помяла и обнюхала. Потом уселась у самой шкуры, на локоть от игры. Лучшего судьи и не найти!

Условия закрепили при всех, а счёт Мезенцев отдельно проговорил дважды. Десять заходов, и если вождь угадает шесть, победа его. Вождь махнул рукой, шесть так шесть. Его уже трясло от нетерпения.

Шар в ладони было не спрятать, корчагу в рукав не убрать. Только напёрсточники у метро тем и жили, что прятать им ничего не требовалось. За них прятал сам зритель, у себя в голове. Первые заходы я водил медленно, вкусно, с одним и тем же ложным перекрёстом, и вождь угадал дважды подряд. Берег ревел! Третий заход прошёл так же, только последним движением я увёл шар в сторону. Мимо. На четвёртом он угадал, на пятом промахнулся. На шестом выкрикнул раньше, чем я убрал руки, и показал на пустую корчагу. Седьмой взял, и его люди заплясали. Четыре из семи! Ему оставалось угадать два раза из трёх. На восьмом я ускорился, и вождь ткнул мимо. На девятом промазал снова. Перед десятым он долго смотрел на корчаги, на меня, на старуху. Ткнул. Старуха подняла корчагу, и под ней было пусто.

Четыре из десяти. Вождь взвился с земли одним движением, и рука его легла на топорик. За его спиной поднялись молодые. У шлюпок лязгнуло железо, промышленные сдёрнули ружья с плеч.

Сам я остался сидеть, с виду – полностью спокойный, и глядел не на топорик, а на старших и на старуху: ставка была их общая, при них объявленная, и защищать её полагалось им, а не моим ружьям.

Старуха выкрикнула одно слово, резко, как бичом. Старшие поднялись и заговорили разом. Мезенцев шептал мне перевод в самое ухо: слово рода сказано при всех… цена одобрена… хочешь войны с русскими из-за собственного языка… Вождь постоял ещё мгновение, сорвал руку с топорика, плюнул в костёр и ушёл в темноту. Скатертью дорога, сволочь азартная! Молодые потянулись за ним, но далеко не все.

Я выдохнул, только когда Мезенцев толкнул меня в бок. Ведут!

Рассчитались немедля, пока никто не передумал. С корабля свезли товар и бочонок. Старшие вскрыли его, тёрли порох в пальцах, и Мезенцев вслух подтвердил всю цену. Я велел передать бочонок из рук в руки в ту самую минуту, когда двое посланных вывели из-за домов человека. Товар против товара, и никакого второго торга.

Человек был рыжий. Рыжий до неприличия, даже в свете костров.

* * *

Вблизи на него было тяжело смотреть. Волосы и борода свалялись в огненный войлок, сквозь прорехи рубахи из оленьей кожи торчали рёбра, ладони покрывали мозоли. На левой руке двух пальцев не хватало, всё соответствовало описанию того торговца. Когда Мезенцев окликнул его по-русски, он вздрогнул и отступил на шаг, будто его ударили, и долго смотрел то на меня, то на цилиндр, то на «Елисавету» на рейде. Поверил он только в шлюпке, на полпути к кораблю, когда вдруг согнулся, спрятал лицо в ладони, и плечи у него затряслись. Никто из гребцов в его сторону не повернулся. Правильные мужики!

На борту его отмыли, остригли лишнее, накормили с оглядкой, и Лангсдорф осмотрел его от макушки до пят. Той же ночью он сидел в тепле у камбуза, вцепившись в кружку, и я задал ему четыре вопроса, а остальное оставил на потом.

Звали его Савелием. Пороховому делу он учился на Охте, при заводе, зелейную науку знал не с чужих слов и спокойно перечислил, чего потребует: селитры, серы, доброго угля, жерновов и сухого места. На селитре он запнулся и честно добавил, что добывать её тут дело долгое, из ям и на годы. Чуда, выходит, не случилось. Мы купили умение, а ямы выкопаем после.

Четвёртый вопрос был про второго.

– Живой, – ответил Савелий и сжал кружку крепче. – По крайности, был живой, когда нас разводили. Его дальше повели, на полдень, за большие проливы. Куда именно, врать не стану, а что на полдень, то верно.

На полдень. Туда же, куда лежал наш курс, куда ушли «Нева» с «Юноной». Поворачивать назад было незачем.

К утру «Елисавета» снялась с якоря. В трюме прибавилось шкур, в каюте под замком стоял ящик с рудой, на карту легло два десятка промеренных бухт, у камбуза отсыпался пороховой мастер.

Одного нашли. Найдём и второго!

Глава 9

Савва Рыжий, в документах записанный как Савелий, сын Петров с говорящей фамилией Пороховщиков, просто потрясал своим навыком приспосабливаться. Только вчера он трясся в лодке и плакал, а сегодня уже вписался в судовую команду, будто жил с нами уже годы.

На другой день он уже знал, когда к кому на камбузе подкатить за добавкой, у кого просить иголку и где сушить одежду на «Елисавете». За вечер он перешил выпрошенную рубаху, подсобил пушкарям с картузами, а в обед уже травил матросам байки про жизнь у хайда. На него быстро перестали коситься – стали звать Рыжим безо всякой задней мысли. Я таких проныр ценил ещё с девяностых дороже иных спецов: они находили все точки, нужных людей и кабак за неделю в чужом городе, где нальют в долг.

В первое же утро я расспросил его про якутатский порох. Савва отвечал обстоятельно, с удовольствием истосковавшегося по своему делу мастера. Подмоченный порох восстановить можно, на заводе такое делали, но сильно зависит от того, как именно тот подмок: если просто внутрь попало немного воды, это не очень страшно! А вот если вода вымыла ямчугу и унесла, тогда сложнее…

– А как понять?

– По весу. Если подсушенный порох весит почти как раньше, то всё в порядке.

Я вспомнил, как Архипыч подсушивал порох малыми партиями, тщательно выверяя вес. Выходило, что запас скорее жив, но Савва тут же пояснил что его порох выйдет похуже заводского: для ружей он сгодится, а из пушек можно будет бить ослабленным зарядом, а вот полным или усиленным – уже опасно.

– Ну, хоть так! – решил я. Когда на всю колонию всего одиннадцать бочонков, особо привередничать не приходиться.

Затем учёные взяли Савву в оборот как невольного этнографа. Тилезиус разложил перед ним наброски, и Рыжий тыкал пальцем и без запинки пояснял: тут тлинкиты, там хайда. У хайда мореходные лодки, для открытой воды, не то, что у соседей. Он называл плетёные кедровые накидки и шляпы по-местному, читал узоры по родам, и дважды поправил рисунки Тилезиуса, вызвав у того смесь восторга и бешенства. Горнер строчил в тетрадь, Лангсдорф лез с травами и кореньями, а я слушал вполуха, глядя, как Савва наворачивает нашу еду. Он обрадовался хлебу с квасом как родным, а вот соль забраковал.

– Сразу видно, что морская она у вас, потому как горькая! А вот Ваня, товарищ мой по плену, научился горечь совсем убирать. Потому его на юг и купили…

Разговор свернул на Ивана. Второй пленник оказался полной противоположностью Саввы. Иванов Иван, сын Иванов. Имя стёртое, внешность для этих мест – тоже типичная. Он наполовину татарин, на четверть башкир: ни волосом, ни кожей от индейцев не отличишь. Нелюдим, языков не учил, мигом растворялся в любой компании, словно надевал шапку-невидимку. Ведь так бы и сгинул мужик, если бы в нём не открылся сказочный дар гнать приятное пойло. Бражку ставил из чего угодно, ловко перегонял и настаивал на ягодах да травах. Затем приноровился убирать горечь из морской соли.

– Вот за эти два умения его и выкупили люди с далекого юга. Недавно совсем, только пара месяцев и прошла.

Савва не имел понятия, где живут покупатели. Его бывшие хозяева звали их то ли Максим, то ли Маским. Негусто! Но такая примета лучше, чем безадресное «русский мужик где-то на юге». Я не стал менять тактику, она себя оправдывала. Мы плывём на юг, швартуемся, расспрашиваем. Только я добавил два новых вопроса: «Где можно вкусную выпивку достать?» и «Кто торгует вкусной солью?»

* * *

Дни шли за днями, иногда задерживались ради охоты – морских бобров порой было очень много, но никаких следов пленника не обнаруживалось.

Порядок стоянок давно обкатался. Бухта, якорь, сорок байдарок веером по промысловым участкам. Учёные на берегу с тетрадями, я с толмачами у местных костров. Одна стоянка дала отличные шкуры и байку про белую соль где-то на восходе. Другая принесла новые изгибы на карту и слух про сладкую брагу на полудне. Слухи расползались в разные стороны, и меня это бесило всё сильнее. Иван оказался невидимкой даже в пересказах, чёрт бы его побрал. Самого мужика вспоминали смутно, зато охотно хвалили соль и выпивку. Только промысел и утешал: шкуры прибывали так густо, что Мезенцев завёл вторую учётную тетрадь. Задержки окупались.

Ученая братия устроила мне урок истории в широком зеркальном заливе, где горы отступили от берега.

– Сей залив почти полтора десятка лет тому назад открыл испанский капитан Хосе-Мария Нарваэс! – гордо сказал Лангсдорф.

– А годом позже сюда приплыли британцы под командой капитана Ванкувера! – дополнил Сукин.

Я усмехнулся, оглядев берег, где пока не было ничего, кроме кедров да тумана. Здесь, похоже, вырастет канадский Ванкувер. Испанец открыл первым, а город назовут в честь того, кто приплыл вторым.

– Надо же! Скоро уже Сиэтл будет, а следов нашего человека-невидимки нет, как нет! – бормотал я себе под нос.

След нашёлся, когда я почти перестал ждать. Мы наткнулись на род из племени сквомиш у южного берега. Выяснилось, что тут никто не понимает наречия тлинкитов, и Мезенцев остался без работы. Переговоры пошли по цепочке. Я говорил Савве, тот переводил на язык хайда, а один из сквомиш улавливал суть и передавал своим, так как бывал на северных торгах. Ответ полз обратно тем же маршрутом. Испорченный телефон в чистом виде. Индейцы сперва приняли Максима за имя и долго выясняли, чей это сын. Но старший часто закивал, тряся седой косой, стоило Савве выговорить Маским и помянуть выпивку с солью. Соседний народ. Племя масквим, род Лососей. Они живут неподалёку и с недавних пор приторговывают хорошим пойлом и вкусной солью.

– Ура, нашли! – заорал внутри меня молодой Фёдор Толстой. – Вперёд! Фигня осталась!

– Остаёмся и расспрашиваем. Надо разведать побольше! – осадил его старина Поплавский.

Старший победил, как водится. День перевалил за экватор, а соваться за пленником к ночи в чужое селение – затея дохлая. Мы посвятили вечер сквомиш, решив идти к масквим поутру, выспавшись и выведав на пиру всё, что удастся. Я велел готовить подарки и котёл.

* * *

Селение сквомиш притаилось у тихой заводи, прикрытое островами от океанского наката. В отличие от тлинклитов, обитавших в полуземлянках, полуизбах под названием «борабора», здесь рубили длинные дома из широких кедровых досок, со множеством дверей в каждом. На берегу соседствовали тяжёлые морские лодки и лёгкие речные. Рыбные сушила тянулись возле жилья, а за ними зеленели огороды, чего я отродясь не видел на севере. Местные держались настороже, но не вставали боевой цепью, в отличие от хайда.

Мы с учеными тут же поспорили, зачем им тут столько дверей. Я считал, что это для быстрой мобилизации. При тревоге воины высыпали бы из дома разом с нужной стороны и бросились бы к лодкам или на врага. Это грамотно против копий и стрел, но бесполезно против ядер и картечи. Лангсдорф выдвинул более мирную версию, что в длинном доме обитает прорва семей, и каждой нужен свой выход. Впрочем, одно другому не мешало, на чем мы и сошлись.

Дальше покатилось привычное представление. Пока алеуты охотились, мы представились, устроили малый пир, раздачу подарков, старшим налили по чарке. Ефимка жонглировал ножами, затем картинно извлёк цилиндр, и тот сорвал овации, как всегда. Черныш вальяжно обходил индейцев, собирая дань угощениями, будто всю жизнь только тем и промышлял. Тилезиус зарисовывал дом в кольце галдящих мальчишек, выпросив дозволение. Савва сличал местные слова с говором хайда и уже через час травил шутки с хозяевами. Горнер пересчитывал избы и население, а я прикидывал запасы и лодки.

Нас потчевали рыбой, ягодой, варёными кореньями и зерновым варевом, которое я узнал до того, как его назвали. Кукуруза! Учёные немедленно вцепились в тему. Выяснилось, что сквомиш сажают кукурузу, тыкву и фасоль на одних и тех же грядках, и называют эти культуры «тремя сестрами». Растущие вместе, они давали урожай богаче, чем порознь. Стебель держал плеть, лист берёг влагу в земле, корни питали друг друга.

– Симбиоз! – вспомнилось мне умное слово.

Беседа перетекла от огородов к соседям, и оказалось, что все плохо. Рыба в прошлом сезоне не пошла. Прибрежные роды выбили дичь с голодухи, подчистили ягодники и принялись грызться за места лова. Сквомиш и масквим едва не сцепились насмерть. Война стала бы приговором для масквим: их вдвое меньше, а у сквомиш уродили огороды, так что было с чем зимовать.

Но пару месяцев тому назад масквим вдруг запросили мира и открыли торг. Причём не только со сквомиш, но и с дальними племенами. Они предлагали выпивку на меду, ягодах и травах, пряную рыбу и соль без горечи. И брали любую провизию взамен.

Интересная торговая стратегия. С обычной едой у них плохо, так они сделали ставку на товары премиум-класса – вкусная выпивка на меду, ягодах и травах, вкусная рыбка пряного посола да соль без горечи. А взамен, значит, берут обычной едой, зато побольше, чтобы дожить до будущего года.

Только вот кто их всему этому научил? Уж не наш ли Ваня? Если так – дело дрянь. Дикари уже смекнули, что этот тип – ценный специалист, и за здорово живешь его не отдадут.

И что делать? Обычный выкуп обойдётся в астрономическую сумму. Играть в кости на него, как на Савву, не сядут. Выкрасть человека с незнакомых островов – сюжет для бульварного романа, а не для жизни. Развязать войну, отбив силой, никак не входило в мои планы. И даже выкупить рецептуру не выйдет: секрет крылся не столько в пропорциях, сколько в чутьё мастера.

Я шёл к масквим утром совсем с иным настроем. Базар закончился, начиналась работа.

* * *

Масквим встретили нас так, что иллюзий не осталось. Они держали лодки на воде в полной готовности. Они не прятали женщин и детвору, но и не подпускали. Старшие не звали к кострам, на предложение торга цедили слова через губу. Общий посыл сводился к ёмкому «проваливайте».

– Странно, проще и надёжнее было бы услать пленника! – заметил Сукин, цепко оглядывая берег. – Лодки не оставляют следов на воде, выследить их ночью тоже не получилось бы. Но, судя по их поведению, он здесь.

Поведение хозяев Ивана было понятно: они тряслись над курицей, несущей золотые яйца. Поэтому изо всех сил изображали, что коммерция им даром не сдалась.

Ну что же, пойдем длинным путем! Первым делом я велел вывалить купленную у сквомиш кукурузу на берег и предложил рутинный обмен: кукуруза на шкуры. Еда требовалась масквим слишком остро, чтобы ломаться. Первая сделка прошла скомкано и подчёркнуто холодно, зато ко второй они вынесли шкуры побогаче.