Текст книги "Наполеон-2. Стать Богом"

Автор книги: Игорь Пронин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Глава четвертая. Обратная сторона любви

1812 год

В свои тридцать восемь лет Джина выглядела куда моложе и свежее. Она давно перестала играть с именами, и навсегда осталась графиней Бочетти. Ненависть, мучившая ее уже многие годы, сделала ее смелой. Да, она авантюристка, да, за ней тянется длинный хвост приключений на трех континентах. Что ж, зато графиня – деловой человек, и дела ей можно поручить самые необыкновенные. А еще она человек страшный. Странным образом ненависть и злость не старили ее, а наоборот, будто дарили силы. Джина ждала отмщения, и верила, что оно наступит.

Она ехала на высоком белом жеребце, сверкая на летнем солнце длинными, крупными золотыми серьгами. Рядом, временами подкручивая усы, величественно покачивался в седле полковник Збаражский. Фамилию его она выговорить не могла, но легко выучила показавшееся ей забавным имя: Войтек. Мужчины такого типа ее мало привлекали, но Джина не могла не признать, что определенный шарм в полковнике присутствовал. Высокий, широкоплечий, с крупным мясистым носом и косматыми бровями, он выглядел для итальянки довольно милым, когда как ребенок хохотал за обедом, или когда, выкрикивая польские ругательства, орудовал саблей так, что кровь врагов летела во все стороны. Однажды вот так оказалось забрызганным лицо Джины. Она пообещала Збаражскому, что если это еще раз случится, она его пристрелит, но именно в тот миг поняла, что уступит его ухаживаниям.

Полковником он был примерно таким же, как и Бочетти графиней. Джина даже не была уверена, что он живет под тем именем, что ему дали при рождении, но это ее и не волновало. Важнее было то, что очаровавшись итальянкой, которая вела себя так, будто Збаражский ее должен бояться, а не наоборот, поляк принял ее предложение, и даже вернул аванс. Тогда они сидели за столом в корчме в западной Польше. Бочетти задумала налет на австрийский отряд, перевозивший кое-какие ценности. Ценности ее не интересовали, ей был нужен один французский офицер, лично близкий к Колиньи. С ним Джине очень хотелось поговорить наедине. Но сообщать об этом польскому авантюристу было нельзя, и Бочетти отчаянно торговалась. Сначала Збаражский потребовал денег для людей, которых он соберет, чтобы получить выгоду в случае провала нападения. Он получил требуемое, и тут же заявил, что этого, вообще-то, мало. А потом вернул аванс и попытался поцеловать графиню. Она вывернула ему палец, и готова была сломать его, скажи наглец еще хоть слово. Но полковник только рассмеялся и сказал, что будет надеяться на расположение ясновельможной пани.

Налет удался. Збаражский и его отчаянные поляки получили барыш, а Джина – офицера. Ей нужно было узнать о Колиньи как можно больше. Колиньи был тем псом, который не позволял графине добраться до главного блюда своей жизни – мести. Его люди всегда гнались за ней, она ускользала, а потом сама хватала охотников, чтобы узнать еще немного о враге. Эти длинные ночи, когда она заставляла врагов плакать и клясться, что они сказали все, стали для Джины отдушиной в жизни, полной вечной борьбы. Она хорошела после таких ночей, будто и не махала кнутом, не разводила огонь, не резала чужую плоть. Утром она вспоминала себя прежнюю и понимала, что в молодости, до встречи с Бонапартом она была пусть и воровкой, пусть и циничной авантюристкой, но все же обычной женщиной, которую испортила серебристая фигурка Саламандры. Теперь в ней осталось мало человеческого, но то существо, которым стала Бочетти, было этим вполне удовлетворено.

Збаражский откровенно забавлялся. Забавлялся, когда пил и забавлялся, когда убивал. Вот и Бочетти он воспринял как очередную забаву, игрушку. Но относился он к игрушке очень бережно. Только не потому, что любил, а потому что игрушка и правда была редкой, второй раз в жизни встретить такую забавную женщину маловероятно. Она не позволяла ему присутствовать на своих допросах, но когда приходила в спальню вся в крови, полковник просил ее не спешить мыться. Джину и саму дразнил, возбуждал этот запах. Вот так и прожили они вместе полгода, до самого начала Русской кампании. На эту войну у Бочетти были свои планы, и она очень надеялась их реализовать. Вместе с отрядом головорезов они въехали на территорию Российской Империи вслед за французскими войсками. Збаражский развлекался, бойцы набивали карманы, а Джина продвигалась все дальше на восток. Схваченных офицеров она допрашивала в своем стиле и о ходе кампании знала больше, чем иной генерал.

Отряд быстро прославился. Их своеобразной специальностью стали французские обозы, двигавшиеся с востока на запад. Привыкшая грабить армия торопилась отправить добро на родину, облегчить свои тылы. Обозы охраняли веселые, беспечные солдаты: им выпала удача отдохнуть от тяжелых боев и еще более тяжелых маневров. Полторы сотни мерзавцев, отобранных Збаражским из лучших бойцов, как правило, превосходили их даже числом. Ничего удивительного, что меньше чем через месяц за отрядом полковника началась охота.

Они гнались за ними как стая гончих, но дичь попалась опытная, словно матерый кабан. Тем более что в отряде было несколько литвинов, хорошо знавших здешние места. Французы несли потери, у преследователей сменилось уже два командира, причем один был убит метким выстрелом Збаражского. Как-то раз французам удалось захватить одного разбойника, и когда отряд, сделав обманную петлю, уходил от погони по следам охотников, они увидели висящий на дереве обезображенный труп.

– А он долго умирал! – усмехнулся в усы Збаражский. – Честно говоря, даже не представляю, как можно было такое проделать с еще живым человеком. Или они издевались уже над трупом?

– Мне нравится, как они нас ненавидят! – рассмеялась Джина. – Давай и мы заведем такую привычку: вешать французов, предварительно как следует, развлекшись ими? Не важно, над живыми или мертвыми, важно, чтобы боялись!

– Не вижу причин делать исключение для русских!

– Да, без исключений! Немцев, австрийцев, всех! – Бочетти посерьезнела. – А когда они пошлют против нас дивизию, когда мы исчерпаем все их терпение, то разобьемся на мелкие группы и уйдем на восток. И сменим манеру поведения, это собьет их с толку. Я хочу держаться ближе к основным силам армии, а они быстро идут к Москве.

– Да, Наполеон, безусловно, победит русских, – полковник тоже помрачнел. – Вроде бы и хорошо, ненавижу их, особенно за Суворова, но не верю, что Наполеон даст моей Польше независимость.

– Тебе не наплевать на Польшу?

Збаражский приосанился, хотел было ответить резко, но вдруг рассмеялся.

– Наплевать, вообще-то! Но ты не говори так при моих людях. Эти негодяи все же предпочитают считать себя патриотами.

После нескольких удачных налетов обоз отряда стал слишком большим. По предложению Джины, которую судьба награбленного добра вовсе не интересовала, часть людей решено было отправить с обозом назад, в Польшу, чтобы они припрятали добычу до лучших времен. Французов, в очередной раз подобравшихся опасно близко, следовало отвлечь.

– Нападем на них, полковник! Атакуем прямо в лоб! Этого они точно не ожидают, опешат от удивления, а потом отступим и поведем их в другую сторону.

– Почему бы нет, моя прекрасная пани! – полковник в очередной раз с интересом заглянул Джине в глаза. – Иногда мне кажется, что вы вовсе не боитесь смерти.

– Боюсь, – призналась Бочетти. – Хотя были и другие времена.

Все было проделано так, как они и планировали. Среди бела дня, не устраивая никакой засады или предварительного обстрела, отряд атаковал вытянувшихся в колонну французов. Передние ряды вынуждены были отступить, задние подтянуться, но когда эскадрон построился для атаки, разбойники Збаражского уже скакали прочь, оставив на дороге несколько вражеских трупов. Взбешенный командир французов первым с саблей в руке поскакал в погоню, но до самого вечера настичь мародеров так и не смог. С наступлением темноты усталые поляки, воспользовавшись услугами проводника, тихо прошли лесом к отдаленному литовскому селу. Жителям щедро заплатили – Бочетти предпочитала действовать так. В некоторых отношениях деньги сильнее страха, ведь сообщи крестьяне о своих постояльцах, им пришлось бы все вернуть.

Удобно расположившись по домам, усталый отряд уже уснул, когда часовые сообщили полковнику о приближении французов. Это было странно: ночью, в чужой стране, солдаты вели себя очень осторожно. Збаражский объявил тихую тревогу, но покинуть село, они уже не успели. Все было готово к отчаянной сечи, но французы оказались вовсе не преследователями, а лишь небольшой, в двадцать человек группой, следовавшей с запада к действующей армии и везшей почту из Парижа. Именно из-за действий Збаражского и его людей, французы решили объехать опасный район, заблудились и теперь, счастливые, собирались найти ночлег в случайно попавшемся селе. Дело обернулось для них, как можно догадаться, не лучшим образом. Джина и полковник застрелили первых двух, просто выйдя на крыльцо. Офицеров, конечно же, попытались взять живьем, но удалось это лишь с одним, оглушенным ударом ружейного приклада. Когда он открыл глаза, то сквозь заливавшую их кровь увидел Джину Бочетти и содрогнулся всем телом.

– Что? Много обо мне слышали, капитан? – Джина заботливо обмыла ему лицо. – Если слышали, что я мучаю таких, как вы, до смерти, то вас не обманули. Так и будет, поэтому вам нет смысла что-либо скрывать. Более того, если я увижу, что вы рассказываете мне все сами, то быстрее убью, а это, будьте уверены, в ваших интересах.

– Вы страшная женщина! – капитан улыбнулся, осматриваясь. – Просто исчадье ада. Да, я слышал о вас.

– Значит, понимаете, что чуда, которое могло бы вас спасти, не произойдет. Я не люблю чудес, и не допускаю их. – Бочетти, играя, водила остро отточенной бритвой, ему по груди, и мундир спадал клоками. – У меня к вам есть несколько вопросов, касающихся состояния дел Франции, армии, и лично Императора. Что вы знаете о Наполеоне, видели ли его? Вам известно имя Колиньи? Да, и, кстати, не стесняйтесь плакать. Меня это совершенно не смутит.

– Посмотрите мне в лицо, Джина.

Вздрогнув, она исполнила просьбу и увидела перед собой не незнакомого симпатичного капитана, а Антона Гаевского, которого много лет назад пыталась застрелить. Он повзрослел и возмужал, но Бочетти узнала его сразу. Мастер перевоплощения, беспредметник! Такому и грим не нужен.

– Гаевский... – протянула она. – Похоже, мне сегодня очень повезло. И все же...

Она разорвала на нем остатки мундира и рубашки. Шрам, оставленный ее пулей, был именно там, где и должен был находиться.

– Да, это я, – Гаевский смотрел на нее, не пытаясь скрыть ненависти. – И я хочу купить себе жизнь.

– У тебя есть цена? – Джина поднесла бритву к его глазам. – У всего есть цена, но моя цена...

– Месть, – твердо сказал Антон. – Я давно это понял. И мне нет никакого смысла мешать твоей мести. Наоборот, я действительно готов помочь тебе... Хотя и втайне от моих друзей. Я откомандирован в штаб, на должность адъютанта. Я буду совсем рядом с Императором.

Джина отошла от него и задумалась. Она уже просмотрела бумаги «капитана» и знала, что он не лжет. Как именно его использовать, будет еще время подумать. Бочетти быстро вернулась и точным, легким движением оставила отметину на его щеке.

– Это чтобы ты не забывал обо мне никогда, – объяснила она. – Хорошо, пока будешь жить.

Короткий остаток ночи Гаевский провел под охраной в сарае и даже успел немного поспать. Но уже на рассвете отряд быстро собрался, и вскоре привязанный к седлу Гаевский ехал рядом с Бочетти и полковником. Збаражский смотрел на него зло, ему изменение привычек Джины совершенно не понравилось.

– Не хотите объяснить мне, в чем дело, графиня?

– Я не обязана ни в чем перед вами оправдываться! – ответила она, думая совсем о другом. Ее тонкие ноздри раздувались, то ли от ярости, то ли от предвкушения чего-то. – Он может мне пригодиться, вот и все.

Вскоре пришлось остановиться – и впереди, и справа послышались звуки приближавшейся битвы. Посланные разведчики доложили, что северный корпус русских контратаковал и теснит французов. Некоторые части и вовсе оказались разбиты и теперь их остатки отступали порознь, пытаясь в суматохе присоединиться к другому отряду. Стоя рядом с Бочетти на опушке леса, заросшей густым кустарником, Гаевский с тоской наблюдал за уничтожением такой группы, состоявшей из примерно десятка французов. Они успели дать по нагнавшим их русским один слабый залп – сержант сумел их построить. Но противники, не дожидаясь следующих выстрелов, сразу ударили в штыки. Солдаты попались опытные, никто не побежал, но и сдаваться никто не стал. Состоялся короткий бой, в ходе которого почти все французы были истреблены. Но более всего внимание Гаевского привлек центр этого боя, который странным образом завязался вокруг насмерть перепуганного мальчишки с барабаном.

Безоружный и испуганный, он лишь путался у всех под ногами. Французы пытались защищать мальчишку, прикрывать его, но и русские его не трогали. Так он и топтался на месте, уворачиваясь от мнимых ударов и обнимая барабан. Наконец, кто-то случайно толкнул его, он упал и свернулся калачиком. Когда русские уводили его и немногочисленных пленных, мальчик и тут барабан потащил с собой. Ему не стали мешать.

– О чем задумался, Гаевский? – спросила его графиня, убирая так и не пригодившийся пистолет в кобуру. – Идите к коням, надо уходить отсюда.

– Так, пустяки всякие вспомнились... – усмехнулся Антон и послушно поплелся следом.

На самом деле он вспомнил пески Сахары. Он был на пару лет постарше этого мальчика с барабаном, но тоже еще совсем юн. И у него тоже был барабан. Армия шла под пылающим солнцем Египта, ничего еще было не ясно, но солдаты были преданы своему генералу так же истово, как вот эти – своему Императору. Даже сам Гаевский иногда чувствовал желание идти в бой за Льва, и выбивал дробь со всей старательностью.

Глава пятая. Битва у пирамид

1798 год

Песок и солнце. Солнце и песок. Больше ничего нет – только солнце, солнце, солнце и песок, песок, песок. Они везде. Но хуже всего песок в сапогах. Ноги растерты до крови, опухли, но надо идти, и барабанщик шел, как и вся армия. Единственное, что развлекало солдат во время этого марша – налеты мамелюков. Дико кричащим, дерзким наездникам ни разу не удалось добиться хоть малейшего успеха – несмотря на усталость войска, усиленную жарой. Генерал Бонапарт отбирал лично почти каждого солдата, поражая всех своей необычайной памятью на лица и имена. В Египет отправились лучшие из лучших, и за своего льва-генерала сами бились, как львы. Мгновенно выстраивались в каре, разворачивались пушки, и вот уже мамелюки скрываются за горизонтом, оставив на песке Сахары множество трупов.

Когда Гаевский, используя свою способность к полному перевоплощению, ускользнул с корабля от уже собиравшихся его арестовать гренадеров Колиньи, он переоделся в заранее украденную форму солдата и в суматохе пристал к пехотному батальону, в котором был убит один из барабанщиков. Барабан тогда, в Александрии, показался легким. Но теперь, на подступах к Каиру!.. После многодневного марша он будто набился песком. Лямка ремня нещадно терла плечо, а на бедре от постоянных ударов при ходьбе образовался большой синяк. Но странное дело – желания бросить все, и на привале поискать себе местечко покомфортнее, не возникало. Антон чувствовал себя частью батальона, и ему это, несмотря ни на что, нравилось. Батальон был частью армии, а армию вел за собой обладатель Льва.

И однажды на рассвете кто-то закричал:

– Пирамида! Я вижу Великую Пирамиду!

Потом самые зоркие разглядели все три сооружения. До них оставалось всего несколько лье. Каир и Гиза оказались прямо перед армией Бонапарта, непобедимой и неудержимой. В тот день Наполеон приказал устроить дневку, и, воспользовавшись этим, Гаевский подобрался к ставке как мог близко. Генерала он так и не увидел, но смог подслушать разговор Мюрата с командиром своей дивизии, генералом Дезе.

– Значит, оттянув нас подальше от моря и Александрии со складами, растянув коммуникации, они решили дать сражение в сердце своей страны? – задумчиво рассуждал Дезе. – Оригинальная тактика, обычно все же стараются не допустить разорения населения.

– Восток! – усмехнулся Мюрат. – Здесь не очень думают о населении, здесь нет граждан. Что ж, они поступили мудро. Пока мы спешили, мамелюки мобилизовали арабов, подтянули кое-какую артиллерию, а еще запросили помощи у турок, и получили ее как раз вовремя.

– Как – «помощь от турок»?! – воскликнул Дезе. – Стамбул ясно давал понять, что защищать мамелюков не станет, что они мятежники!

– Не хочу сказать, что Наполеона провели... – кавалерист задумчиво пнул сапогом песок. – Еще в Париже он говорил мне, что понимает: турки не станут терпеть европейцев на земле мусульман. Тем не менее, мы надеялись, что появление здесь французской армии заставит Стамбул держаться подальше от Лондона и поближе к Парижу на какое-то время. Новостей особых нет, но, похоже, турки поддались давлению Англии. По крайней мере, я так думаю. Так или иначе, но больше двадцати тысяч янычар примут участие в битве.

– Проклятье! Да это превосходит всю нашу армию! – огорченно качал головой Дезе. – Я, конечно, уверен в победе, но потери...

– Десять тысяч мамелюков, вот кто меня беспокоит! Прекрасная кавалерия. Мои бойцы не хуже, но мамелюков больше и в бой они идут совершенно бесстрашно. Фаталисты, верят в свой рай. Я уже говорил Наполеону: открытое столкновение кавалерии опасно. Верю, что он, как всегда, все понял и предусмотрел заранее.

– Удачи вам завтра, дорогой Мюрат!

«Завтра... – подумал Гаевский, когда генералы расстались, пожав друг другу руки. – Завтра сражение. Завтра решится судьба экспедиции. И если мы проиграем, Лев окажется в опасности – путь к Александрии долог, и будет труднее дороги сюда. Возможно, появится шанс похитить Льва... Или сделать попытку во время битвы?»

Сигнала от суфиев, друзей Клода Дюпона, Антон пока не получил. Скорее всего, это было связано со стремительным передвижением армии. В свои шестнадцать Гаевский, выполняя всевозможные поручения, побывал во многих передрягах, а однажды его чуть не убила из пистолета итальянская авантюристка. Он воевал на Рейне, потом принимал участие в итальянском походе Бонапарта, и свист ядер не пугал его – возможно, потому что Антон был еще очень юн. Он думал только о предмете. Лев еще только встряхивался, просыпаясь. Он напрягал мускулы, проверяя их, выпускал чудовищные когти, разевал клыкастую пасть. Но находясь рядом, Гаевский чувствовал скрытую пока еще чудовищную мощь страшного предмета.

«Не верю, – мысленно решил он. – Не верю, что мамелюки победят Бонапарта. Лучше пока не вызывать подозрений и быть со своим батальоном. А завтра все решится».

И битва у пирамид произошла.

***

Противник будто сам решил помочь Бонапарту: два мамелюка, Мурад Бей и Ибрагим Бей построили свои армии на разных берегах Нила. Французы в своих расчетах предусмотрели варианты форсирования великой реки и имели речной флот, но он не понадобился.

– Разделенные силы, два командующих, наверняка не ладящих друг с другом – что может быть лучше?! – Наполеон во всем штабном шатре один был в прекрасном расположении духа. – Я не сомневаюсь в нашей победе. Стройте каре! Мы идем на сближение! И не забывайте: ослов и ученых – в середину. Ни тех, ни других нельзя терять, здесь мы других не достанем.

Спустя несколько минут, в сопровождении о чем-то спорящих между собой генералов, Бонапарт вышел из шатра и поднялся на небольшое возвышение. Проходящие прямо перед ним солдаты приветствовали своего командующего. Тогда Наполеон показал на пирамиды и прокричал:

– Солдаты! Вы пришли в эти края, чтобы вырвать их из варварства, принести цивилизацию на Восток! И спасти эти прекрасные края от ярма Англии! Мы собираемся вести бой. Думайте, что эти памятники с высоты сорока веков смотрят на вас!

Яростный крик заглушил его последние слова. Командиры бегали вдоль строя, придерживая рвущихся в бой солдат. Их вел Лев. Донеслись крики и с другого берега Нила – там собралось множество жителей Каира, молящих Аллаха о поражении неверных.

Мурад Бей, а именно с его армией решил Бонапарт покончить сначала, одним флангом прижимался к реке. На другом фланге его армии, уже в песках, была сосредоточена страшная конница мамелюков. Французы шли пятью широкими каре, внутри которых двигались обозы, ученые и ненужная пока конница. Пушки двигались вместе с каре, прикрывая их углы.

Вскоре мамелюки провели пробную атаку на одно из каре. Даже без помощи пушек французы могли бы ее легко отбить, одними только ружейными залпами. Храбрость восточных наездников ничего не смогла поделать с ровными рядами гренадеров, беспрекословно выполнявших команды. Каре двигались вперед, отбивая новые и новые атаки, все более ожесточенные. Мурад попробовал двинуть вперед спешно собранную и плохо вооруженную армию феллахов, но те просто не умели воевать. Как только ядра разметали в клочья несколько десятков бойцов, феллахи побежали, смешав строй готовившихся к атаке мамелюков. Противнику пришлось тратить время, чтобы остановить бегущих, а каре все так же неумолимо продолжали наступление.

Тесня мамелюков, французы заняли селение Ембамех, без особого труда выбив оттуда подавленный развитием событий гарнизон. В отчаянии Мурад Бей собрал несколько тысяч мамелюков и приказал им, во что бы то ни стало прорвать строй. Страшная, визжащая лава, сверкая клинками, понеслась на каре генерала Дезе. Отбивавший ритм шага барабанщик сбился и оглянулся на солдат позади.

– Сюда, быстрее! – закричал усатый гренадер. – Проползай прямо у меня под ногами!

Гаевского не пришлось просить себя дважды – атака мамелюков заставила задрожать его колени. С восторгом смотрел он изнутри остановившегося каре, как разворачивалось перед ними море всадников, и как бесстрашно ждали встречи с ними французы. Заговорили пушки, оставляя заметные пустоты в рядах атакующих, потом два залпа успели дать гренадеры. Снова, все вместе, выстрелили пушки картечью почти в упор, и все заволокло дымом. Антон был уверен, что с мамелюками покончено, но из облака дыма вдруг вылетело сотни две бойцов, все черные от копоти. Штыки гренадеров вонзились в груди их лошадей, но продавливая строй и отчаянно размахивая саблями, мамелюки отважно шли на смерть. И свершилось чудо – нескольким десяткам всадников удалось ворваться в центр каре.

Гаевский, не желая геройствовать на чужой войне, вместе с барабаном мигом взлетел на ближайшую повозку с фуражом. Он ждал появления новых всадников – прорванное каре было бы обречено. Но слишком много мамелюков осталось лежать на песке во время атаки. К окровавленным героям не пришла помощь, и в считанные минуты всех их перекололи штыками вместе с ни в чем не повинными лошадьми. Каре сомкнулось, перестроилось, раненых положили на повозки – и вот снова поступил приказ Дезе двигаться вперед.

Один из солдат, проходя мимо трупа мамелюка, вдруг чем-то заинтересовался и ткнул его штыком в живот. Потом присел на корточки, поднес что-то поближе к глазами и вдруг закричал во весь голос:

– Золото! У него в поясе зашито золото, много монет!

Приказ Дезе тут де оказался временно забыт. Солдаты кинулись осматривать трупы, раздались новые крики радости. Мамелюки шли в бой, неся в своих поясах все свое богатство. На время каре просто не могло дальше двигаться – солдаты выбегали из строя, чтобы осмотреть убитых. Говорили, что у некоторых монет было больше сотни! С большим трудом генералу удалось привести солдат к подчинению и продолжить битву.

К вечеру все было кончено. Феллахи, увидев, что почти вся конница мамелюков перебита, а янычары отступают, в панике бросились к судам. Мамелюки убивали их десятками, но феллахами овладела паника. Многие кидались в Нил, надеясь переплыть реку. Мурад Бей приказал сжечь суда. Отряд бедуинов, увидев исход сражения, скрылся в пустыне. Сам Мурад отступил к югу, в Верхний Египет, чтобы продолжить борьбу, а так и не принявший участия в битве Ибрагим ушел к Сирии. И тогда французы снова бросились к трупам мамелюков. Всю ночь они метались по пустыне, по Каиру, по Газе, по берегам Нила, отыскивая, что бы еще украсть. Бонапарт не мешал им, приказав лишь выставить боевое охранение и следить за пожарами. Он был абсолютно уверен: появись сейчас враг, эти мародеры немедленно встанут стройными рядами под знамя Льва.

Воспользовавшись общим беспорядком, Гаевский оставил надоевший барабан и отправился в Каир. И вот тут, при свете факелов у большого дома, где остановились штаб и командующий, он увидел рисунок льва на стене. Он был исполнен углем и явно второпях, и Антон сразу понял, что это и есть сигнал. Он подошел и небрежно, будто случайно провел по рисунку рукой. Потом не спеша, но внимательно прислушиваясь к каждому шороху, отступил в темный переулок.

– Ты пришел по следам Льва? – тихо спросил его юный и нежный женский голос.

– У тебя хороший французский, – соврал Гаевский. – Меня зовут Антуан, или просто Антон.

– Мое имя Дия. Несколько наших людей погибло этой ночью, и пришлось мне оставить для тебя знак. Я сразу скажу важное: в Гизе появились христиане, которые ищут всех, кто знает о подземелье Сфинкса. Ими управляет человек по имени Колиньи.

– Его надо остерегаться! – Антон потихоньку подошел к девушке вплотную, но лица не мог разглядеть из-за накинутого бурнуса. – Он чрезвычайно опасен. Ты давно здесь? Генерал Бонапарт в доме или еще не прибыл?

– Не знаю. Это дом Абу-Бакара, знатного бея. Он был убит сегодня. Вот еще! – Дия всплеснула руками, что-то вспомнив. – Мои хозяева просили передать, что незадолго до сражения в городе появились два человека из... Русия?

– Россия! – Гаевский насторожился. – И что же?

– Они прибыли вместе с янычарами из Турции. Это странно, янычары не любят христиан. Значит, кто-то властный приказал им. Значит, они не простые люди. Их интересовал ход битвы, потом они исчезли. Мы думаем, что они – охотники. Но они пришли за Львом, Сфинкс их, кажется, не интересовал.

– Сфинкс? – не понял Антон. – А что не так со Сфинксом?

– Просто Сфинкс, – смутилась Дия, поняв, что сказала лишнее. – Что ж, я могу проводить тебя к братьям. Мы поможем, но сил у нас мало.

– Не сейчас... – Гаевский прислушался к перестрелке неподалеку. – Только кажется, что в городе переполох. На самом деле Бонапарт наверняка уже наладил службу патрулей, засады, секреты... К утру все кончится и наступит время железной дисциплины. Тебе есть, где спрятаться? Жди меня завтра где-нибудь неподалеку.

– За меня не беспокойся. В паре кварталов отсюда есть рынок. Приходи туда, я тебя замечу первая. Прощай.

Дия исчезла едва ли не так же быстро, как беспредметница Мари. Гаевский удивленно усмехнулся: неужели она успела его хорошо рассмотреть. Он вернулся к зданию ставки, но едва выглянул из переулка, как увидел две темные фигуры, пробиравшиеся вдоль стены. Тихонько подобравшись ближе, он смог разглядеть, что это не арабы. На обоих была французская форма, но одному она явно была сильно мала. Воры, мародеры и мамелюки Гаевского не интересовали, но он сразу подумал о покушении на Бонапарта. Сейчас, когда штаб полон бегающих курьеров и адъютантов, а часовым каждое европейское лицо кажется знакомым и надежным, для этого было бы самое время.

Выждав момент, когда из главного хода с шумом выбежали сразу несколько порученцев и заслонили часовых, незнакомцы быстро вышли на свет факелов и как ни в чем, ни бывало, двинулись к дверям. Вот тут у Гаевского не осталось никаких сомнений: перед ним были Остужев и Байсаков. Не зная, как поступить, Антон пошел следом, стараясь держаться в тени. Поддержать сейчас их предприятие – значит нарушить приказ Дюпона и, возможно, все испортить. Да и кому теперь они служат?

Грохоча сапогами, из-за угла выбежала рота солдат. Командир начал выкрикивать резкие команды и сразу стало ясно, что наружную охрану штаба решено усилить. Гаевский видел, как Остужев что-то тихо сказал товарищу и оба прошли мимо часовых, не попытавшись проникнуть внутрь. Вздохнув, Антон решился и поспешил следом. Он догнал их через два квартала, как раз в тот момент, когда Александр решил выхватить саблю и выяснить, кто их преследует.

– Аккуратнее, Саша! – по-русски окликнул его Гаевский. – Я всего лишь поздороваться хочу. И еще: а вы с Ваней сейчас не в спальню к Бонапарту вдвоем вломиться собирались?

– Антон?.. – Ошеломленный Остужев развел руками. – Что ты здесь делаешь?

– То же, что и вы – присматриваю за Львом.

***

Остужев и Байсаков со всем комфортом добрались от Стамбула до Каира как раз вовремя, чтобы увидеть сражение. Видный человек при дворе султана был охотником за предметами, и вернул какой-то долг Ушакову, снабдив путников всеми необходимыми документами и надежным прикрытием. Более того, у них оказались французские бумаги, искусно подделанные, и патрулей теперь можно было не опасаться. Немного смущало отсутствие у Байсакова знания французского, но он был одет в форму простого солдата, и попросту молчал, пока офицер объяснял, кто они.

Задачу адмирал им поставил непростую и не слишком понятную: добраться до Каира, отыскать там секретный орден суфиев и наладить сотрудничество. Ушаков сообщил приметы некоторых людей, подсказал места, где их можно найти, но стремительное появление армии Бонапарта смешало карты. Некоторые люди оказались уже мертвы, другие то ли убежали, то ли спрятались. Зато появилась вторая цель, которая казалась Остужеву основной: Бонапарт. Похитить у него Льва – разве могли в Санкт-Петербурге ожидать подарка лучше? Александр все еще не был уверен, что готов убить генерала, но Байсаков был настроен весьма решительно.

Вот так и получилось, что два товарища почти решились на отчаянный поступок: проникнуть в штаб и, воспользовавшись суматохой, ночным временем и незнанием французами города, попытаться овладеть предметом и скрыться. Остужев сомневался до последней секунды, и с появлением новой роты охраны тут же все отменил. Байсаков ворчал, но встреча с Гаевским, который к тому же успел найти суфиев, чрезвычайно обоих обрадовала. Наскоро переговорив, друзья расстались до полудня. Александр с Иваном покинули неспокойный город и провели ночь в пустыне, а Гаевский вернулся в свой батальон, к барабану.

На следующий день все трое сошлись к рынку, о котором упоминала Дия. Гаевский прогуливался в стороне, чтобы не спугнуть девушку, а его друзья старались быть как можно менее заметными. Это оказалось не так трудно: к удивлению Остужева, разбежавшиеся и попрятавшиеся ночью горожане утром потянулись именно на рынки. И не за покупками, а за новостями. Теперь, накинув поверх французской формы бедуинские бурнусы и прикрыв лица платками, чужаки не так уж сильно выделялись в толпе. По крайней мере, для французов.