Текст книги "Наполеон-2. Стать Богом"

Автор книги: Игорь Пронин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

– Спускайся, пока Ванька все не прикончил, – одними губами произнес Антон. – И скажи, чтоб крепко не засыпал – я всю ночь не продержусь, тоже глаза слипаются.

Однако, как следует отдохнуть, не получилось. Все, что успел Остужев – переодеться и поесть. Но лишь только начал скидывать сапоги, чтобы немного поспать, как наверху грохнул выстрел. Пнув как следует продолжавшего спать Байсакова – а на легкий пинок тот бы и вовсе не отреагировал – Александр, пошатываясь, кинулся к лестнице. Наверху начиналась перестрелка, и кто-то уже бил топором, взламывая дверь.

– Антон! Ты цел?!

– Да, только надолго ли? – Гаевский привстал с пола, где заряжал пистолет, и выстрелил в окно. – Следили, наверное, за домом! А может, Никанор продал!

Принимать бой не имело смысла – со временем численность противника будет только увеличиваться. Дом, конечно же, окружен, но все еще темно, и есть шанс прорваться к лесу. Вот только оторваться от врагов на ватных от усталости ногах уже вряд ли получится. Все эти мысли мгновенно пронеслись в голове Остужева. И он нашел слабый, но шанс.

– Поджигай дом! – приказал Александр поднявшемуся из подвала заспанному Байсакову, не забывшему, впрочем, заранее сложенный мешок с продуктами. – Быстрее, а потом кричи: «Пожар!», с твоим голосом и отсюда все Сокольники услышат!

– Там наверху солома была... – спросонок забормотал Иван, и отправился исполнять приказ.

Дверь рухнула. Остужев, пока экономя силы, просто выстрелил в темный проем. Кто-то истошно завопил, в ответ полетели пули. Гаевский выстрелил в глубину дома – нападавшие зашли и со двора. Схватив товарища за плечо, Александр потащил его на второй этаж, где уже мелькали первые сполохи разгоравшегося огня. Пока он помогал Ивану зажигать дом, Антон как мог, отстреливался от пытавшихся подняться по лестнице противников. К счастью, те под пули особенно не лезли, их явно завербовали среди местного ворья. Тем не менее, прямо сейчас сюда скакали и люди Колиньи, и мюратовские кавалеристы. Их из пары пистолетов не удержишь.

Кричать «Пожар!» Байсакову не пришлось: где-то рядом уже колотили в набат. И снова все повторилось, как в Лефортове – полураздетые мужики с ведрами, и в панике вытаскивающие детей на улицу бабы. Этого Остужев и добивался.

– Ну, пора! Ноги берегите!

Он первым выпрыгнул в горящее окно. Выпрыгнул неудачно – внизу какой-то бородач был готов поймать Александра прямо на саблю. Но уже в полете сам собой проснулся боец, и Остужев сумел отбить клинок ногой в сторону, чтобы тут же другой ногой раздробить челюсть бородача. Прокатившись по земле и одновременно вытащив из ножен французскую саблю, он несколькими взмахами прикончил троих нападавших и отогнал от окна остальных. Тут же мимо уха просвистела первая пуля.

– В темноту! – крикнул Александр оказавшимся рядом товарищам.

Гаевский помог подняться не бросившему мешок с провизией Ивану, и все трое, с саблями наголо, кинулись в толпу. Народ перед ними разбегался, но и темнота все плотнее укутывала беглецов. Когда Александр решил, что все уже кончено, из проулка прямо перед ними выбежали драгуны. Командир дал отрывистую команду, и выстроившиеся солдаты вскинули оружие.

– Ложись!

Остужев и сам собирался это крикнуть, но кто-то его опередил. В момент залпа друзья успели повалиться на землю. Сзади раздались истошные крики раненых – пули пролетели через всю улицу, не разбирая правых и виноватых.

– Лежи, Остужев, не вставай!

Что-то подсказало Александру, что следует послушаться, и он пригнул к земле голову озиравшегося Гаевского. Последовал ответный залп, не такой стройный, но достаточно точный, чтобы как следует проредить драгунский строй. Офицер снова что-то крикнул, драгуны сомкнулись было, но теперь по ним открыли беглый огонь с двух сторон, и французам пришлось отступить. Рядом с Остужевым упал на землю Никанор.

– Теперь вы мне верите? Я позвал всех, кого мог позвать, долго мы вас защищать не сможем. Надо отползти отсюда подальше, не вставайте!

Совет был стоящим: пули так и свистели у них над головами. По-пластунски они кое-как выбрались из зоны боевых действий, и Никанор быстро заговорил:

– Храм Василия Блаженного! Там вас ждут, и никто кроме меня, этого не знает! Пароль: «Что надо спрятать, спрячь сперва от солнца». Запомните хорошо! Вам нужен отец Григорий, если он еще жив. Спешите, но сделайте крюк через северные окраины, там должно быть безопаснее сейчас! Я должен вернуться к своим людям, – Никанор побежал назад, но оглянулся и крикнул: – Я вам верю, верьте и вы мне! Предмет не должен достаться никому!

С трудом волоча усталые ноги, товарищи направились к лесу, подальше от набиравшей силу перестрелки.

– Так что же, вот так и пойдем, куда этот Никанор сказал? – недовольно спросил Иван, поудобнее пристраивая на плече мешок. – Попадем, как кур в ощип, после всего-то...

– Мы уже куры в ощипе, Ваня, – Остужев решился. – Был бы Никанор враг, напал бы сейчас. Придется поверить, иного выбора нет. Бонапарт нас загнал. Теперь подобраться бы к Кремлю... Вот она где, пасть Льва.

– Хорошо, хоть переоделись, – отметил Антон. – Только почиститься надо, а то все в копоти, да в траве. А мне идея нравится – может быть, с Мари увидеться доведется?

– Кто о чем... – мрачно буркнул Байсаков. – Было бы только с Мари все хорошо.

Глава тринадцатая. Последний отблеск благородства генерала

1798 год

Увидеть предрассветные звезды прекрасно, так же как и вдохнуть свежий воздух. Гигантские силуэты пирамид, зловещая, и в то же время насмешливая морда древнего Сфинкса – все это сущие пустяки по сравнению со звездами.

«Вот что по-настоящему вечно. Эти звезды переживут миллионы Сфинксов, какими бы древними они ни были. Что бы ни случилось, в любую погоду, в самую темную ночь где-то над облаками горят звезды... – подумалось Остужеву. – И что наша жизнь в сравнении с этой божественной картиной?»

– К поэзии потянуло, Алекс? – насмешливо спросил Бонапарт, как всегда правильно понявший настроение Остужева. – Романтик вы, совершенно неисправимый. Жерар, друг мой, примите командование и над гренадерами тоже: офицеров не осталось. Выставьте охранение и пусть кто-нибудь отправится за подкреплением в Каир. Мюрат пришлет кавалерию.

Последние солдаты выбрались из Малой Пирамиды и швырнули Бочетти на песок перед генералом, на этот раз совершенно бессердечно скрученную ремнями.

– Что вы собираетесь с ней делать? – мрачно спросил Александр.

– Собираюсь выдать ее за вас замуж! – рассмеялся Наполеон. – Остужев, она использовала вас с самого начала, разве вы не понимаете? Убить вас для нее ничего не стоило бы в любой момент, а теперь она еще и мечтает об этом. Что вам за дело до злючки Джины? Она заслужила свою судьбу.

– Я любила тебя, Наполеон... – прохрипела Бочетти.

– Вот как? – он встал над ней и скрестил руки на груди. – Что ж, тогда дайте бедняжке воды. Возможно, мой характер несколько испортился за последнее время, Мсье Остужев, но, знаете ли, на то есть причины. Есть предметы, которые убивают, если вы меня понимаете. А наша милая графиня обладала предметом, который дает жизнь. Она просила за него слишком дорого, но дело даже не в этом. Зло должно быть наказано, даже если выглядит как несчастная влюбленная женщина.

– Но если это так и есть? – Остужеву хотелось наброситься на генерала. Это почувствовал и Байсаков, на всякий случай положивший руку на плечо товарища. – Если Джина искренне вас любит, зачем же так ей платить?

– Затем, Алекс, что вы романтик, а я нет. И вижу ее такой, какова она есть. Просто представьте себе, скольких мужчин успела влюбить в себя очаровательная Джина за время моей и вашей с ней разлуки? О, она не стеснялась. Они влюблялись, впускали ее в свой дом, в свою постель, а потом она в лучшем случае грабила их. Но многие убиты, некоторые – просто потому что Джине так было спокойнее. Колиньи собрал мне неплохое досье на эту гадину. Она влюблена? Как это трогательно! Давайте теперь ей все простим! – Наполеон помрачнел. – Вы романтик, Алекс. А она – нет. Она скорпион, который укусит любого, кто подпустит его близко. Но хватит разговоров. Вы спасли меня, или, хотя бы, хотели спасти. Ваш приятель, обаятельный юноша, пристрелил Имада. Не то чтобы я не хотел с ним поговорить лично, но... Благодарю и за это. Что ж, теперь вам следует уходить, потому что мой друг Колиньи наверняка сочтет мой поступок глупым. А он порой может меня и ослушаться – итальянец ведь на самом деле, а они своенравны. Уходите. И учтите: завтра вас начнут искать.

Он решительно отошел к отдавшему все необходимые распоряжения Колиньи и заговорил с ним. Гаевский тяжело поднялся с песка и бросил, как ему тогда казалось, последний взгляд на Бочетти.

– Саша, не потому, что она в меня стреляла... Ну, одним словом, эта графиня нам чужая. А Дия, помнишь, говорила, что Мари с Нельсоном должна прибыть. Нам бы Мари поискать, она одна совсем.

– И верно! – поддержал Антона Байсаков. – Что нам с Бочетти? Надо искать Мари, раз уж со Львом не получилось сегодня. Будет еще время. Отпускает – надо уходить, пока он сытый и добрый.

Остужев хотел что-то сказать Джине, но понял, насколько это будет глупо и пошло в создавшемся положении. Стараясь не показывать слез, он первым пошел к восходящему солнцу, краешек которого уже показался над песками. Иван и Антон зашагали рядом, готовые схватиться за оружие. Однако приказ генерала был свят, и никто не пытался их остановить. Они были уже далеко, когда у Малой Пирамиды снова прозвучали выстрелы.

Лежа на песке, Бочетти копила силы. С этой минуты и навсегда ей предстояло жить одной только надеждой на месть, как бы коротка ее жизнь не оказалась. Джина слышала разговор русских, и разобрала лишь два слова: «Мари» и «Нельсон». Она сложила их вместе и сразу все поняла. Нельсона ждали возле Александрии со дня на день, а поскольку вестей оттуда давно не было то, возможно, он уже там. Сейчас информация о Мари, прибывающей вместе с Нельсоном, никак не могла ей помочь, хотя девчонку Джина помнила хорошо. Но когда-нибудь потом, если она все же останется жива...

Мамелюки, которые поклялись на Коране быть верными своей госпоже Фатиме, как они ее называли, даже в мыслях не могли ее бросить. Они отступили в подземелье, когда ситуация была неясна, а превосходство гренадеров – полным. Но они не ушли. Последние оставшиеся в живых, полтора десятка человек, тайком выбрались из пирамиды следом за французами. Еще двое стерегли коней неподалеку, туда они и отправились. И вот теперь, когда захватчики их страны и обидчики их госпожи немного расслабились, мамелюки решились. Они гнали с собой всех коней, поэтому когда из-за Малой Пирамиды вдруг вылетел их отряд, французам показалось, что врагов намного больше. В первые минуты паники звучали лишь одиночные выстрелы, в отсутствие четких команд офицеров не сразу построилось каре. А когда построилось, защищая в своем сердце любимого генерала, мамелюки уже неслись прочь. Поперек седла одного из них лежала почти задохнувшаяся Джина, которую лихой наездник подхватил на всем скаку прямо с песка. Каре успело дать им вслед лишь один залп, сбив двух всадников.

– Дьявольщина! – Колиньи выбежал вперед и из пистолета пристрелил раненого мамелюка. – Дьявольщина! Мой генерал, эту тварь нельзя было упустить! Почему солдаты зевали?!

– Что вы так раскричались, Колиньи? – удивился Бонапарт. – У змеи вырваны зубы. Что она может теперь, когда должна дорожить своей жизнью? Ее прикончит первый же обманутый бей. И прикончит навсегда.

– Вы не знаете ее, как я... – Жерар с ожесточением выбил о колено песок из шляпы. – Поверьте, теперь мы не будем чувствовать себя в безопасности, пока она жива.

– Займитесь этим, мой друг, – беспечно пожал плечами Наполеон. – Верю, вы справитесь быстро. А в безопасности ни вы, ни я не будем чувствовать себя никогда, до самого конца. Смиритесь с этим. У нас слишком много врагов, чтобы надеяться, когда-нибудь уничтожить их всех. Вот разве только...

И Бонапарт задумался о том, что действительно его занимало. «Предмет предметов», нечто, делающее человека богом. Вот тогда у него и правда не будет врагов. Генерал все сильнее верил в существование этого предмета. Колиньи утверждал, что ничего о нем не слышал, и даже приблизительно не знает, как может выглядеть фигурка. Но Имад сказал правду: вот подземелье, вот древний орден суфиев, ныне уничтоженный, который бился за предмет до конца. Но кто-то, видимо, выжил, и сумел спрятать фигурку.

«Не стоит торопиться уходить из Египта, – решил он. – Дождаться бы только новостей из Александрии! Куда отсюда можно уйти с предметом? Или на юг, в Верхний Египет, а оттуда выбраться будет нелегко. Или на восток, в Сирию. Непросто будет взять беглеца, если он не использует фигурку. А вот если использует... Я получу восстание, которого давно не видел свет. За живого бога на смерть пойдут миллионы. Интересно, справятся ли с ними мои пушки? И еще интереснее, все ли поверят в нового бога. Кто окажется сильнее для моих солдат: Лев или «Предмет предметов»? Кто окажется сильнее для меня?»

Игра увлекала его. Так он и размышлял об этом, пока не показалась кавалерия, под предводительством лично Мюрата. Они обнялись, потом Бонапарт уклончиво ответил на самые общие вопросы. Впрочем, Мюрат выглядел взволнованным не только потому, что корпус едва не потерял своего командующего.

– Пришел караван из Александрии, мой генерал!

– Так не тяните же, – насторожился Наполеон. – Что случилось?

– Нашей эскадры больше нет. Вильнев с несколькими судами вырвался в море, но ему пришлось уйти. Адмирал погиб.

– Чертов де Брюи! – Бонапарт сжал кулаки. – Туда ему и дорога. Он стоял на рейде, сам выбрал позицию, говорил, что у Нельсона нет шансов! Впрочем, возможно, у Нельсона было что-то лучшее, чем шанс... Мы возвращаемся в Каир, немедленно!

***

Бонапарт был прав: Нельсон имел нечто большее, чем шанс. Ветры и течения подчинялись ему, когда заветный Дельфин висел на шее и касался груди адмирала. Де Брюи выбрал действительно хорошую позицию: возле острова Абукир, что в дельте Нила. Он даже отправил на берег треть экипажей для пополнения припасов. Прочие были заняты текущим ремонтом. Когда показалась английская эскадра, наконец-то нашедшая потерявшегося врага, де Брюи приказал открыть пушечные порты со стороны моря. Эта, казалось бы, мелочь, стала страшной ошибкой. Ведь Нельсон командовал ветром.

Не успели французы приготовиться к бою, как англичане, разбившись на две группы, оказались и со стороны моря, и со стороны берега, откуда они обстреливали корабли врага совершенно безнаказанно. И обстреливали настолько хорошо, что корабли шли на дно один за другим. Десять линейных кораблей французов погибли в битве при Абукире, не считая множества более мелких и вспомогательных судов. В том числе погиб и флагман «Ориент», на борту которого находилась не только команда и несчастный адмирал де Брюи, но и 600 тысяч фунтов стерлингов в золоте и бриллиантах, изъятых Бонапартом в Италии для финансирования Египетского похода.

Для любого другого поход на этом был бы завершен, причем завершен провалом, но не для Бонапарта. Пусть удержать Египет под контролем Франции уже не удастся из-за господства на море англичан. Пусть армия не может вернуться на родину, и обречена бороться за выживание во враждебной стране. Пусть никакой пользы не получила Республика, понесшая огромные расходы. Главное он уже получил – Саламандру. И теперь есть еще силы, чтобы поискать добычу, может быть, даже крупнее. Скольких жизней это будет стоить, его не волновало. Люди смертны, а Наполеон теперь владел фигуркой Ящерки, дающей, как ему виделось, бессмертие. Он уже переставал чувствовать себя человеком.

Хотя одно неудобство, безусловно, существовало. Неприятно было чувствовать себя запертым. Англичане мечтали о его высадке в Ирландии, но и здесь, в Египте, постарались сделать что могли. Нельсон своей блестящей победой добился расположения турецкого султана. Теперь турки становились союзниками англичан. Вместе они надежно отрезали генерала от Европы. Оставалось надеяться, что русским союз турок и англичан совершенно не понравится, и коалиция противников развалится. Надежды оказались тщетными, но об этом Бонапарт еще ничего не знал.

– Колиньи! – спросил генерал на следующий день, за завтраком, у помощника. – Есть какая-нибудь информация о нашей милой Джине?

– Феллахи клянутся, что никого не видели, ничего не слышали, – мрачно отозвался итальянец, всю ночь пытавшийся настичь Бочетти по горячим следам. Увы, песок быстро заметал даже самые свежие следы. – Ничего удивительного, они боятся мамелюков еще больше, чем нас.

– Чем же она их так подкупила? – Бонапарт спокойно завтракал. Он все еще не верил в опасность Джины, тем более, для обладателя фигурки Ящерки, окруженного надежной охраной. – Тем, что приняла ислам? Кстати, вы не забыли распустить такой слух и обо мне? Только без определенностей, просто слух. Иначе наши католики в Вандее могут получить неожиданное пополнение в лице истово верующих простолюдинов.

– Да, мои люди работают над слухом. Хотя бы никто уже не верит, что неверные пришли, чтобы обратить мусульман в рабство, – Колиньи ковырял вилкой в тарелке без всякого аппетита. – Мой генерал, а не выйдет ли хуже? Здесь восток, другие люди. Вы несли им рабство, и это они понимали. Вы не тронули никого, кроме беев, и теперь они не понимают. Феллахи могут решить, что мы слабы. Тогда нас ждут восстания.

– Подавим, – генералу ничто не могло испортить настроение, даже гибель флота при Абукире. – У нас достаточно солдат и боеприпасов, чтобы утопить в крови три Каира. А вот это они поймут. Поэтому не беспокойтесь, Колиньи, я по-прежнему за всем слежу. Пока у нас есть ресурсы для поиска «Предмета предметов». Когда они подойдут к концу, мы с вами просто покинем Египет. Между прочим, оставив тут гнить в гаремах прекрасную Джину Бочетти – если, конечно, вы ее прежде не изловите.

Помощник согласно кивнул, но не улыбнулся.

Между тем Джина Бочетти была совсем недалеко от них – в одном из богатых домов Каира, чей хозяин выказывал полную лояльность новым властям. Она сидела на коврике перед своими верными слугами и растирала запястья, на которых остались кровавые следы от ремней.

– Слушайте и запоминайте, – говорила она через переводчика. – Она была небольшого роста, и вряд ли сильно выросла. Худощавая, светлые волосы и светлые глаза. Таких немного в Египте. Думаю, говорит только по-французски, поэтому будет держаться близ их отрядов. Возможно, прибыла в Каир вместе с теми, кто принес вести о победе англичан у Абукира. Очень важно знать: ее надо хватать сразу, и уже не отпускать. Если отпустить, она просто исчезнет. Да! – крикнула Джина в недоверчивые глаза мамелюков. – Да, она ведьма, это колдовство! И я, Фатима, приказываю вам поймать ведьму и привести ко мне.

Глава четырнадцатая. Враги приходят снизу

1812 год

Завидев казаков возле Императорского штаба и решив, что битва проиграна, капитан Бюсси позорно дезертировал. Такова была официальная версия произошедшего. Жена трусливого капитана, не то чтобы прекрасная, но, по мнению других дам, весьма милая Беатрис, рыдала дни и ночи напролет. Конечно, теперь она навсегда была покрыта позором. Следовало бы отправить ее во Францию, с глаз долой, но после победы в Бородинской битве армия спешно заняла Москву. На запад потянулись десятки обозов с награбленным добром, и до бедняжки Беатрис просто никому не было дела. Впрочем, добрый и таинственный мсье Колиньи нашел для жены капитана Бюсси занятие при офицерском госпитале, расположенном в Кремле. Там она и выполняла обязанности медицинской сестры.

Конечно же, на самом деле Колиньи пристроил туда Беатрис-Мари, чтобы удобнее было за ней следить. Он не был уверен, что она знала о покушении на Императора. Однако имел все основания полагать, что муж может попытаться наладить с женой какие-нибудь связи. Одного не знал мудрый Колиньи: природного таланта Мари становиться незаметной и проникать за любые двери. Игра была опасной, но по природе своей склонная к риску Мари только забавлялась. Куда больше ее беспокоила судьба Антона, но он пока не подавал никаких вестей.

Находясь в Кремле, Мари могла попасть куда угодно – не считая, конечно, особо охраняемых покоев Императора. Почти каждую ночь она проводила в увлекательных путешествиях, пытаясь найти путь к Наполеону. Кремль, как и всякая большая средневековая крепость, изобиловал тайными переходами, подземными ходами и потайными комнатами. Вот только все это никак ей не помогало. Единственное, что узнала Мари – Наполеон не живет на самом деле в кремлевском дворце, как думали все. Но где именно, оставалось для нее секретом. Впрочем, круг поиска постепенно сужался.

Все еще оставаясь молодой женщиной, а по характеру и вовсе девчонкой, она мечтала украсть Льва сама. Украсть, потом отыскать мужа, наврать ему с три короба, и как-нибудь подсунуть фигурку Антону. Например, спрятать в тарелке спагетти. Чтобы он намотал на вилку прочный кожаный ремешок или цепочку – Мари не знала, как именно Император бережет предмет – а потом увидел Льва и понял, что игра сделана. Эта воображаемая сценка так ее потешала, что Мари порой, пробираясь по коридорам, хихикала вслух, пугая часовых. Гвардейцы крестились, несмотря на свой революционный дух, и рассказывали друг другу о привидениях жертв Ивана Грозного, злобно хохочущих и гремящих цепями. Мысль о том, что Антон мог погибнуть от шашки сердитого казака, которому в этот день не нужны были пленные, или по тысяче других причин, Мари просто не допускала.

Все происходящее вне стен Кремля благодаря стараниям Колиньи было полностью ей неизвестно. Она, конечно же, видела из окон башен огромный пожар, и подслушивала уйму всяких разговоров. Но вот о большой охоте за тремя беглецами и хранимым ими предметом даже не подозревала. И уж совсем не могла знать Мари, что Гаевский вместе с друзьями находится рядом...

...Они благополучно добрались до задних дверей храма Василия Блаженного, он же, по официальному наименованию, Собор Покрова Пресвятой Богородицы. Преступникам, на которых вели охоту все ищейки, пришлось пройти прямо под кремлевскими стенами, но удача сопутствовала им в тот вечер. На тихий стук никто, конечно же, не вышел – это было слишком опасно в те дни. Однако через некоторое время их окликнули из-за двери.

– Кого принесло на ночь глядя: Божьего человека, или лиходея французского?

– Нам бы отца Григория, – попросил Остужев. – А люди мы хорошие, тихонько тут подождем, сколько надо.

На самом деле все трое уже не держались на ногах, и если бы что-то случилось с отцом Григорием, то просто не знали, куда идти. Но отец Григорий, ворча, скоро подошел и тут же услышал пароль:

– Что надо спрятать, спрячь сперва от солнца.

– От Никанора, что ли? – ключ заскрипел в тяжелом замке и дверь приоткрылась. Однако сунувшийся было в нее Гаевский уткнулся лбом в дуло старого мушкета. – Я что, неясно спросил?

– От Никанора, конечно! – раздраженно ответил Антон. – От масона.

– Масоны разные бывают! – назидательно заметил ему отец Григорий. – Бывают такие, что и в церкви им рады. Проходите, да не шумите. Следуйте за мной, горемычные.

Горемычные, переглянувшись, вошли в храм. Впрочем, собственно храм они видели только мельком. Там было много людей, и служителей, и куда больше паствы, искавшей утешения в трудные дни. Шла служба. Но лишь Байсаков, как человек искренне верующий, успел перекреститься, как отец Григорий уже толкал их прочь, в боковой темный ход с низкими сводами, занавешенный полотном.

– Куда так спешить-то? – шепотом возмутился Иван. – В церкви-то грех так вести себя, отец Григорий!

– Поучи отца-то! – Григорий не постеснялся тут же, в храме, отвесить Байсакову тычка под ребра. – Хочешь, чтобы кто-то увидел вас? Чтобы кто-то узнал? Так иди на площадь Красную, да и пляши там голышом, вот тут тебя все и увидят. А сюда ты хорониться пришел. Дверку видите? Откройте, да посторонитесь, дальше я вперед пойду.

В удивительной тесноте им кое-как удалось выполнить распоряжение отца. За дверкой оказалась крохотная комнатка, где лежали метлы, веники, тряпки, ведра и все прочее, необходимое для уборки. Отодвинув в сторону замаранную краской лестницу, отец Григорий стал выковыривать изразцовую плитку, покрывавшую пол, и аккуратно складывать в угол.

– Вот Никанор, а? Вот бесовское отродье! Прислал гостей. А сам не пришел. Жив?

Иван и Антон одновременно посмотрели на Остужева.

– Жив, я думаю, – смело предположил Александр. – Отец Григорий, а он, правда, масон?

– Может быть, а может и нет, – священник продолжал разбирать пол. – Но человек хороший, хорошо бы жив остался. Много хороших людей в этой войне полегло. А уж на вашей войне, что никогда не кончается... И говорить противно, что вы там творите.

– Так вы знаете о...

– Нет! – Отец Григорий, несмотря на длинную седую бороду, резво вскочил на ноги. – Не знаю, и знать не хочу. И зачем ты здесь, не знаю, и что от солнца прячешь – не знаю, и знать не хочу. Вот вам лаз. Полезайте, да назад не проситесь, не допрыгнете. И, вот еще... – Он оттолкнул Байсакова и потянул за руку Гаевского. – Ты первым ползи, да не прыгай, а вот этого толстого за ноги ухвати. А то застрянет ишшо! Все, убирайтесь с глаз долой, все трое.

– Но Никанор... – Остужев рассчитывал на несколько иной прием. – Никанор придет?

– Жив будет – придет! – Отец Григорий явно томился тратой времени. – Чего ждете? Свечи там есть, воду найдете. А харчи – я по запаху чую, толстяк целый мешок приволок.

– Да там кроме сала да сухарей нет ничего! – обиделся Иван. – Одно название, что харчи!

– Ты, милок, по Москве походи, как вылезешь. Сала нигде не купишь, – тихо сказал священник. – Голод в городе начинается. Кутузов француза голодом морит, вот и нам те же щи хлебать. Всегда так, исстари... Ну полезайте, что ли! Меня люди ждут.

Сделали, как предлагал Григорий. Сначала в дыру спустился Гаевский, ухватил за ноги Ивана, и действительно, с некоторым усилием помог плотному Байсакову пролезть вниз. Потом Остужев скинул вниз мешок с едой, и, наконец, прыгнул сам. Было довольно высоко, но его подхватили друзья.

– Бог с вами! – сообщил сверху отец Григорий и начал закладывать пол обратно.

– А свечи-то где? – крикнул Байсаков, но ответа не получил. – И как искать в темноте?

Остужев прислушался.

– Все должно быть рядом. Вот там, слева, вода течет. А вы вокруг себя щупайте, должны найтись свечи.

И свечи, действительно, нашлись – большая коробка прекрасных, толстых церковных свечей. Когда они зажгли несколько штук и осмотрелись, картина стала ясна. Отец Григорий спустил их в небольшой зал со сводчатым потолком, из которого в разные стороны вели три узких хода с низкими, сводчатыми же потолками. Это так явственно напомнило всем подземелье Сфинкса, что, переглянувшись, они не стали ничего говорить. В зале нашлась лопата с коротким черенком и сточенным лезвием, сломанный ржавый нож и довольно много мусора, в основном костей. Гаевский сразу ими заинтересовался. Немного порывшись, сделал радостное заключение:

– Человеческих нет! Наверное, друг друга нам тут жрать не придется.

– Подземелье большое! – сообщил Байсаков. – Входов несколько, да где они – не знает никто. Говорят, один выход к башне Брюса, чародея Петровского вел, другой в Кремль, третий...

– В Кремль? – перебил его Антон. – Там же Бонапарт прямо сейчас! Не судьба ли?

– Спать! – просто приказал Остужев из угла зала. – Здесь доски, сухие. Желоб с чистой проточной водой. У нас есть еда, и никто не знает, что мы здесь. Спать, Антон.

– Согласный я! – Иван уже стаскивал сапоги. – Невозможно больше так бегать. Да что ты завелся? До завтра Бонапарт из Москвы не уйдет, искать нас будет. Отдыхай.

Гаевский не стал спорить, и тоже улегся на доски. Но через четверть часа, когда оба друга уже крепко спали, он тихо поднялся, обулся, взял свечу и пошел по тому ходу, что вел в сторону Кремля. Антон тоже очень хотел спать, и не Бонапарт его сейчас интересовал. Он надеялся хоть что-то узнать о Мари. Зная характер жены, Гаевский был уверен: она постарается остаться поближе к Наполеону, несмотря на опасность. Он прошел длинным, узким, поворачивающим сперва понемногу направо, а потом налево ходом и оказался перед каменной лестницей. Ступени посередине были стерты почти полностью. Здесь ходили часто, но, видимо, очень давно, потому что все было покрыто мелкой «каменной пылью», как назвал ее про себя Антон. Оставляя в этой пыли четкие следы сапог, он поднялся по лестнице и пламя свечи задрожало. Сберегая огонек, Гаевский сделал последние шаги и уперся в толстую дверь из мореного дуба, перехваченную железными, но давно ржавыми полосами. Пробуя, он надавил плечом на дверь – безрезультатно. Тогда стал тянуть, и понемногу, рывками, смог отвоевать у нее достаточно пространства, чтобы протиснуться в сырую темноту. Пахло даже не подвалом, а давно замурованным, и забытым новыми хозяевами подклетом.

Неровный свет позволил ему увидеть какие-то огромные бочки, сундуки... С едва слышным писком из-под ног разбежались мыши. В поисках выхода из этого затхлого, заброшенного помещения Антон пошел вдоль стены. Иногда ему попадались ведущие вверх деревянные лестницы, но все они сгнили, и упирались в замурованный потолок. Он уже совсем было разочаровался в возможности попасть в Кремль, когда далеко впереди вдруг увидел тонкий луч света. Гаевский мгновенно задул свечу, достал пистолет и пригнулся. Кто-то совершенно не слышный спустился в подклет, и тоже пошел вдоль стены, движение незнакомца выдавала лишь свеча. А потом незнакомец взвизгнул, и Антон встал во весь рост. На толстом бочонке стояла Мари и испуганно подбирала подол платья.

– Тут мыши! – дрожащим голосом сообщила она. – Знала бы, ни за что бы, ни спустилась! Кстати, Антон, я сегодня получила весточку от Джины Бочетти. А еще я рада, что ты нашелся. Ну, кажется, ничего не забыла!

***

Бочетти уже не могла ни остановиться, ни отступить. Слишком долго она ждала, слишком много было поставлено на карту и проиграно, и слишком близко были ее враги. Все в одном городе! И все по разным причинам взаперти. И, тем не менее, до сих пор она не смогла добраться ни до одного. Глупо погиб Витольд, а ведь он чего-то стоил. С ней осталось четверо, остальные разбежались. Эти четверо были самые глупые и бесполезные, зато фанатично преданные. Джина удерживала их возможностью отомстить за полковника, и этого они действительно хотели. Но как подобраться к Императору? Как-то раз, нагло проезжая в сумерках прямо по Красной площади, Бочетти увидела между зубцами кремлевской стены до боли знакомую фигурку, освещенную факелом часового. Это любопытная Мари рассматривала Москву, насколько для нее это было возможно.