Текст книги "Андропов вблизи. Воспоминания о временах оттепели и застоя"

Автор книги: Игорь Синицин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Давно определено, что дипломатия, тайная и явная, есть искусство возможного. Судьба Юрия Владимировича Андропова сложилась так, что больше половины своей жизни он профессионально владел этим искусством, оставаясь лишь короткое время учеником, а затем стал маэстро дипломатии – сначала явной, а затем, до конца жизни, тайной, но весьма успешной. Его первым учителем и покровителем на этой ниве стал человек, вообще сыгравший решающую роль в его жизни, – Отто Вильгельмович Куусинен. Отто-Вилли, как называли его те, кто знал его очно или заочно, был личностью весьма неординарной.

Сын портного в Великом княжестве Финляндском, он закончил в юности русскую гимназию в Хельсинки с золотой медалью, а затем историко-филологический факультет Гельсингфорсского университета.

О его характере и взглядах подробно поведала его жена – Айно Куусинен. Она отсидела срок в сталинских лагерях в 30-х годах, когда ее муж был секретарем Исполкома Коминтерна, пережила его на много лет и в 1964 году принимала соболезнования советских руководителей у гроба Отто-Вилли как секретаря ЦК КПСС. В 70-х годах она вернулась в Финляндию и написала там мемуары под характерным названием «Господь низвергает своих ангелов». Опубликованы они были, согласно воле автора, после ее смерти, в Петрозаводске.

Айно написала о том, что Отто Куусинен был крайне честолюбив и считал, что в мире нет человека способнее его самого. Он низко ценил данные Сталина и хотел его использовать, чтобы покорить Финляндию, которую всегда ненавидел. Однажды он признался Айно в том, что хотел бы сначала захватить власть в Финляндии, а затем оккупировать с помощью Красной армии всю Скандинавию и стать в ней советским гауляйтером.

Его близким другом был Николай Бухарин, но, когда Сталин начал расправляться со своими противниками в партии и государстве, он предал всех друзей и сочинял самые злобные речи против них. Отто-Вилли как-то признался жене, что «менял шкуру, как змея, семь раз»…

Куусинена отличали мудрая осторожность, скрытность, умение и желание действовать за кулисами, социал-демократическое равнодушие к почестям и наградам. Думаю, что известную долю этих качеств перенял и его лучший ученик – Андропов.

В финской социал-демократии Отто Куусинен с 1911 по 1917 год был председателем Исполкома. Когда Ленин подписал в декабре 1917-го формальный декрет о независимости Финляндии в расчете на то, что в этой стране произойдет такой же большевистский переворот, как в Петрограде, и сделает ее частью острова, с которого будет разжигаться пожар мировой революции, Куусинен был руководителем левого крыла финских социал-демократов. Он являлся одним из руководителей революции 1918 года в Финляндии, вспыхнувшей под влиянием Октябрьского большевистского переворота в Петрограде в 1917 году. В августе 1918 года, после разгрома финской революции, Куусинен перешел на нелегальное положение и стал одним из основателей коммунистической партии в своей стране.

До лета 1920 года Отто-Вилли работал в подполье и избирался делегатом конгрессов Коммунистического интернационала. Однако в силу географической близости Петрограда от столицы Финляндии Хельсинки не совсем ясно, в какой из столиц находилось это «подполье». С 1921 по 1939 год Куусинен был членом президиума и секретарем Исполнительного комитета Коммунистического интернационала. В Коминтерне, как и все иностранные его деятели, он занимался разведывательными операциями и финансированием из Москвы классовых конфликтов, которые время от времени возникали в капиталистической Европе. Таким образом, он стал одним из руководителей организации, которая решала, вместе с верхушкой ВКП(б), в какой из стран и когда следует возбудить очередной путч ради мировой революции. Теперь уже не секрет, что то ли Коминтерн был филиалом ВЧК – ОГПУ, то ли ВЧК – ОГПУ были отделением Коминтерна. Как один из секретарей Исполкома Коминтерна, занимавшийся внешней разведкой, «активными мероприятиями», передачей денег компартиям и внутренней контрразведкой, Отто Куусинен по своим функциям был одним из предшественников своего ученика Андропова. Такого рода задачи требовали большого таланта и умения разбираться в людях. Куусинен владел этим искусством, поскольку удерживался на своем посту в Коминтерне по крайней мере восемнадцать лет.

В октябре 1939 года Сталин назначил Отто Вильгельмовича Куусинена главой так называемого «Териокского правительства» Финляндии. Это правительство получило свое название по имени первого финского города, захваченного Красной армией в первые дни после начала военных действий на Карельском перешейке в Зимней войне 1939–1940 годов. Оно должно было стать, по мысли Сталина, «истинным правительством» Суоми. «Териокское правительство» первым делом заключило с Советским Союзом Договор о дружбе и взаимной помощи. Придя к власти в Хельсинки на штыках Красной армии, оно должно было присоединить Финляндию к Карелии и прокламировать создание единой огромной Карело-Финской ССР. Новая союзная республика, а следовательно, и СССР одним махом выходили на границы Швеции и Норвегии. До незамерзающего Северного моря Атлантического океана от границы Карело-Финской ССР, то есть Советского Союза, тогда оставалось бы пройти через норвежскую территорию всего около пятидесяти километров. Таким образом, Сталин планировал расширить мировую революцию на Северную Европу.

Однако разгромить Финляндию и включить ее как шестнадцатую союзную республику в Советский Союз Сталину и его маршалам не удалось, хотя для политического решения этого вопроса и были сосредоточены к зиме 1939 года Вооруженные силы СССР.

Была и вторая стратегическая задача этой войны, которую также не удалось претворить в жизнь. Прорыв Красной армии к Ботническому заливу и Северной Швеции должен был сыграть важную роль в случае начала войны с Германией. Буквально через день после начала боевых действий против вермахта Красная армия, нарушив по приказу Сталина нейтралитет Швеции, могла перерезать железнодорожные и морские коммуникации, по которым из рудников у города Кируна, на севере Швеции, в Германию поставлялись сотни тысяч тонн железной руды наивысшего качества. Эта руда обладала таким естественным набором присадок редких металлов и малым количеством шлака, что вместо чугуна из нее получалась высоко-качественнейшая знаменитая шведская сталь. Почти вся германская сталелитейная промышленность – основа военного производства – работала на шведской железной руде. В случае приостановки поставок Германии железной руды из Кируны вся военная промышленность Третьего рейха вынуждена была бы остановиться без стального сырья.

Но Зимняя война не принесла успеха Сталину. После неудачи авантюры в Финляндии и самоликвидации «Териокского правительства» запасливый на проверенные кадры и идеи «великий вождь пролетариата» сделал Куусинена Председателем Президиума Карело-Финской ССР, каковым он и пребывал до 1958 года. Одновременно циник, по словам жены, и убежденный коминтерновец и большевик, по мнению партийных товарищей, Куусинен оставался по своей должности главы союзной республики заместителем Председателя Президиума Верховного Совета СССР. С 1952 по 1953 год и в 1957–1964 годах, вплоть до своей смерти, Отто-Вилли был в высшем партийном руководстве – членом Президиума ЦК КПСС, а в 1957-м был избран секретарем ЦК КПСС.

Излагая кратко биографию Отто Вильгельмовича Куусинена, его принадлежность к подпольной и разведывательной деятельности Коминтерна, направленной на разжигание мировой революции и беспорядков во всех странах мира, а затем его работу в верхушке ЦК КПСС, посвященной, очевидно, той же цели, я хотел бы обратить внимание прежде всего на то, что именно Куусинен был тем крупным, международного масштаба деятелем, который первым стал покровительствовать Андропову.

Куусинен, пользуясь своими скрытыми, но достаточно близкими отношениями со Сталиным, сумел вытащить Юрия Владимировича из «ленинградского дела», главные партийные фигуранты которого в Ленинграде и по всему северо-западу страны были расстреляны или репрессированы в 1949–1950 годах. Андропов остался в живых и стал вторым секретарем партийной организации Карело-Финской союзной республики. В этом проявилось то обстоятельство, что видный деятель КПСС и Коминтерна явно «положил глаз», что называется, на молодого и талантливого партийца Андропова. Он явно увидел в нем, как и Сталин, достаточно перспективного деятеля. Юрий Владимирович был моложе Отто-Вилли на тридцать три года и стал любимым учеником Куусинена.

В 1952 году Куусинена переводят на работу в Москву. Почти сразу вслед за ним покидает Петрозаводск и Юрий Владимирович Андропов. Сначала, еще при Сталине, Андропова назначают инспектором ЦК КПСС в отдел организационно-партийной работы, что было тогда и осталось при всех генсеках признаком высшего доверия и скорого продвижения выше по службе в партийном аппарате.

Но получилось не совсем так. Сразу после смерти Сталина Хрущев и Президиум ЦК решили «укрепить» государственные органы партийными выдвиженцами. Заодно один из победителей в заговоре против Сталина, владевший ключами к аппарату ЦК, Маленков, решил почистить его от тех новичков, которых соглашался принять туда за два года до смерти сам «великий учитель и вождь». Поэтому неизвестного ему молодца из былинной Карелии Маланья, как называли Маленкова его друзья-соперники за женоподобный вид и писклявый голос, направил в Министерство иностранных дел. Бывший инспектор ЦК КПСС тридцатидевятилетний Андропов был назначен заведующим 4-м европейским отделом, курировавшим отношения со странами так называемой «народной демократии», то есть с сателлитами Советского Союза. При тогдашнем раскладе сил, когда Хрущев и Маленков перетрясали кадровое наследие Сталина, уход с партийной работы на дипломатическую периферию, да еще не крупным начальником, а руководителем среднего звена, означал почти что опалу и сокращение до минимума шансов на высокую политическую карьеру в дальнейшем. С Андроповым так не случилось.

Куусинен не оставил своего выдвиженца без внимания. Юрий Владимирович частенько навещал его и в цековском кабинете, и в квартире печально знаменитого Дома на набережной – элитарного комплекса зданий наискосок от Кремля, где жили «самые, самые» верхи Советского Союза. Но несколько раз по квартирантам этого дома прошлась сталинская метла «чисток» и репрессий. Она трагически затронула не только «подозрительных» для Сталина квартирантов этого дома, но и семьи репрессированных большевиков, изгоняя их с насиженных мест. Квартиры в Доме на набережной освобождались одна за другой со дня его постройки до года смерти Сталина – 1953-го. Дом на набережной считался в Москве одним из самых печальных и несчастливых зданий. На Отто-Вилли это, впрочем, не сказалось, как и на его ученике Андропове, хотя он часто бывал в его стенах.

Вероятно, именно здесь Юрий Владимирович получил свои первые уроки дипломатии от Куусинена, когда стал сотрудником Министерства иностранных дел СССР. Вероятно, Отто Вильгельмович, как старый деятель Коминтерна, дал заведующему 4-м Европейским отделом МИДа подробнейшие персональные характеристики своим бывшим товарищам-революционерам, которые после Победы и фактического захвата Советским Союзом в свою орбиту стран Восточной Европы возглавили социалистические и коммунистические партии, государственные аппараты стран «народной демократии». Но в новом тогда здании МИДа на Смоленской площади Андропов надолго не задержался. Он был назначен в Будапешт в ранге советника-посланника и вскоре, в 1954 году, получил из Москвы верительные грамоты посла в Венгерской Народной Республике. Уроки дипломатии у талантливого, но скрытного учителя – Куусинена – продолжались. Но они были, очевидно, весьма специфическими.

Старый коминтерновец мог передать своему лучшему ученику необходимость постоянной скрытности, что в сталинские времена являлось залогом спасения жизни. Куусинен мог научить Андропова и методам, которыми действовал Коминтерн, управляя различными компартиями всего мира. Он мог многое рассказать молодому дипломату о тех деятелях Коминтерна, своих старых друзьях и товарищах, которые стали руководителями стран «народной демократии» или заняли место во втором эшелоне, вроде Имре Надя или Эриха Хонеккера. Одним словом, Куусинен мог научить молодого дипломата совершенно новой дипломатии – не партнерским международным отношениям более или менее равных стран на мировой арене, а ленинско-сталинской социалистической дипломатии – как управлять государствами-сателлитами с дипломатических и партийно-эмгэбэшных позиций.

Параллельно существовали и другие институты влияния ЦК КПСС и государственных органов СССР в странах, номинально союзных, но фактически подчиненных Москве. Это были так называемые «советнические аппараты» МГБ и Министерства обороны, Госплана и других центров власти СССР.

В этом смысле советское посольство в стране «народной демократии» являло собой совершенно иное учреждение, чем дипломатические миссии СССР в других странах мира, в том числе и развивающихся. Оно было в некоторой степени координирующим органом всех этих представительств. Посол Москвы играл ведущую роль, но не все «советники» были ему прямо подчинены…

Кабинет главы дипломатического представительства СССР в старинном дворце на улице Байза Будапешта был весьма уютен и покоен. Однако обстановка в Венгрии после смерти Сталина постепенно начинала накаляться. В этой стране с послевоенных времен до 1956 года главным наместником Москвы и правителем был жестокий сталинист и деятель Коминтерна Матиаш Ракоши. Не исключено, что молодой советник-посланник Андропов, а через несколько месяцев – посол привез из Москвы вместе с верительными грамотами и личное послание старому товарищу Ракоши от его коминтерновского друга Куусинена.

Кроме Матиаша Ракоши, на венгерской политической сцене выступала еще одна крупная фигура из давно распущенного к тому времени Коминтерна. Это был Имре Надь. Возможно, старый коминтерновец Куусинен слишком хорошо знал Надя как человека и работника Коминтерна, которого не коснулись репрессии НКВД в те времена, когда иностранцев-коминтерновцев, по их доносам друг на друга и обвинениям в шпионаже, большими группами сажали в советские тюрьмы и концлагеря. До Матиаша Ракоши чекисты не добрались по одной, не зависящей от них причине – за шестнадцать лет до Второй мировой войны Ракоши, как руководитель мадьярской компартии в подполье, был арестован спецслужбами адмирала Хорти и находился в венгерской тюрьме.

Что касается Имре Надя, то последний председатель КГБ СССР Владимир Крючков прямо называл этого сотрудника Коминтерна агентом НКВД, выдавшим на расправу несколько десятков своих товарищей-мадьяр и имевшим кличку Володя. В последние годы появились свидетельства и того, что солдат австро-венгерской армии Имре Надь, попавший в 1916 году в русский плен, стал после большевистского переворота в октябре 1917-го ярым большевиком. Как новообращенный адепт этого вероучения, Имре Надь принимал участие в расстреле последнего русского царя, его семьи и слуг в Екатеринбурге в июле 1918 года. Официально, правда, этот факт никогда не фигурировал в биографии Имре Надя, возможно, потому, что участие, хотя и косвенное, в расстреле детей могло бы снискать ему аплодисменты разве что на Лубянке 1937 года, но не в демократических и монархическо-аристократических слоях венгерского общества…

Однако я не собираюсь писать историю венгерского восстания, а привожу некоторые факты из жизни Ракоши и Надя лишь для того, чтобы вычленить из событий, разыгравшихся в этой стране, четкую методологию, которую в связи с этим кризисом разработал Андропов. Эта методология, в несколько измененной форме и с разными уровнями успеха, применялась им и позже – в Чехословакии, Афганистане и Польше.

То, что после Чехословакии 1968 года получило на Западе наименование «Доктрины Брежнева», имеет свои корни в Венгрии 1956 года, то есть появилось во времена «верного ленинца» Хрущева. Я нисколько не сомневаюсь, что Ленин в аналогичном случае действовал бы еще более жестоко и беспощадно, так, как он приказывал подавлять восстание, например, тамбовских крестьян. В Центральной России, осмелившейся в начале 20-х годов выступить против большевиков, практиковались массовые расстрелы населения целых деревень, расстрелы заложников, священнослужителей, в лесах восставших травили газами. Но после Второй мировой войны в европейских странах «народной демократии» уже невозможно было действовать по-ленински. Поэтому действовали в 1956 году по-хрущевски, а в 1968-м и 1979-м – по-брежневски…

Андропов в Будапеште в 1956 году был еще чиновником, хотя и высокого ранга, но относительно безгласным исполнителем противоречивых предписаний Москвы. Командовали тогда в Венгрии прибывший под чужим именем председатель КГБ Серов, друг Хрущева, тогдашнего хозяина Кремля еще с украинских времен, когда первый секретарь КПСС возглавлял парторганизацию Украины. По инициативе Хрущева на Украине проводились массовые репрессии, исполнителем которых был Серов. Серов был также конкретным исполнителем приказов Сталина о высылке в Казахстан целых «провинившихся сотрудничеством с немецкими оккупантами народов». Так что обоим было не привыкать к жестокому подавлению любого народного недовольства.

В 1956 году в Будапеште по многу недель бывали и другие посланцы Хрущева, члены политбюро Суслов и Микоян. Они оба как деятели КПСС и Советского государства сформировались во времена и под влиянием Сталина. Суслов и Микоян периодически появлялись в мятежном Будапеште, принимали решения на месте или докладывали свою точку зрения Хрущеву, политбюро, технически оформлявшим соответствующие решения. При этом Микоян, изучая ситуацию в Венгрии, был даже большим циником, чем Суслов. Так, мне известно от первоисточника, который присутствовал при том случае, когда Микоян, стоя над незакрытой еще братской могилой нескольких сот советских мальчиков-солдат, погибших на улицах Будапешта, «успокоил» офицеров, печально склонивших головы перед жертвами кровавых событий. Этот видный член политбюро, равнодушно глядя на сотни трупов, сказал со своей широко известной кривой улыбкой: «Ничего, бабы еще нарожают!..»

Специализацией Суслова была идеология. Еще в 1948-м и более поздних годах Суслов резко выступал против главы Югославии, союзника СССР во Второй мировой войне маршала Тито. Для Кремля были неприемлемы идеи Тито и его соратников-коммунистов о рабочем самоуправлении, праве профсоюзов на забастовку и т. п. В коммунистической Югославии Тито узаконил разные формы собственности, разрешил свободный выезд своих граждан из страны, в том числе и на заработки в Западную Германию, не стеснялся критиковать политику и догматизм Москвы. Суслов, а с его подачи и кремлевское руководство усмотрели в событиях в Будапеште 1956 года козни Тито и югославских спецслужб. Их подозрения укрепил и тот факт, что премьер Имре Надь, смещенный в ходе боев в Венгрии со своего поста, укрылся в здании посольства Югославии в Будапеште и оттуда руководил борьбой с промосковскими силами и поддерживавшими их частями Советской армии.

Что касается методологии действий советской стороны в Венгрии, то она отрабатывалась следующим образом: послом велся активный поиск среди мадьяр политической фигуры, которая смогла бы притушить антисоветский пожар в стране, сохранить ее в Варшавском договоре и постепенно снова примирить с Москвой. В этом отношении велика была роль советского посла.

После того как Ракоши пошел на компромисс с ЦК КПСС и назначил после 1953 года Имре Надя в первый раз премьер-министром, Андропов оставался резко отрицательно настроенным к новому главе правительства Венгрии. Видимо, на это у него были свои причины. Может быть, он знал от Куусинена, какую стукаческую роль играл агент НКВД Володя в аппарате Исполкома Коминтерна. Возможно, председатель КГБ Иван Серов прямо сообщил советскому послу об этом факте для возможного оказания посредством его давления на Имре Надя.

Тем не менее брожение в Венгрии, почувствовавшей после смерти Сталина легкое дуновение свободы, усиливалось. Выражалось оно в росте требований об отставке Ракоши. Когда неизбежность движения навстречу этим требованиям была осознана Москвой, Ракоши пришлось покинуть Будапешт и укрыться в Советском Союзе.

Главой правящей партии в Венгрии стал слабый политик и сухой, молчаливый человек Эрне Гере. Для пылких и горячих мадьяр главный руководитель страны, не владевший ораторским искусством и не могший зажечь массы, был неприемлем. При Гере правительство снова возглавил Имре Надь. В Москве очень надеялись на старого агента НКВД, но он с течением времени, как оказалось, превратился в скрытого антисталиниста и либерала. Не без его санкции и влияния в Венгрии продолжали протекать и расширяться революционные общественные процессы. Росла вражда и к «старшему брату» – СССР.

Мне вспоминается в связи с этим маленький эпизод из моей жизни, который мог стоить больших неприятностей. Я тогда только начал работать в штате Советского информбюро. Однажды, когда до меня дошла очередь брать в библиотеке СИБа толстую пачку листов полузакрытой, так называемой «для служебного пользования» информации ТАСС, я по дороге в отдел открыл подборку о странах «народной демократии» и успел прочесть несколько листов о событиях в Венгрии.

Дух свободы, которым повеяло на меня, молодого журналиста, от этих листов, вдохновил меня на громкое заявление. Едва войдя в нашу рабочую комнату, я положил перед начальником отдела Дмитрием Ивановичем Поповым пачку «тассовок» и громогласно объявил пятерым коллегам, сидевшим вместе со мной в этой комнате: «Ребята! В Венгрии – революция!..»

В помещении наступила гробовая тишина, Попов отреагировал на мой восторг первым. Он густо покраснел, что свидетельствовало о крайней степени его волнения. Затем он неожиданно тонким, срывающимся на фальцет голосом закричал на меня:

– Молчи, дурак, пока тебя не услышал кто-нибудь из наших сибовских стукачей!.. И думай, что говорить публично об этом событии впредь!..

Старые и травленые «волки» от журналистики, сидевшие вокруг, так же как и начальник отдела, очень не одобрили мое высказывание. По крайней мере, больше половины коллег, работавших в нашем общем кабинете, были «штрафниками» или «расстригами» – на нашем специфическом языке. Они были переведены в «отстойник» Совинформбюро из МИДа, ПГУ, ГРУ за вольнодумство, строптивость и другие мелкие грехи вроде грубости начальству или распитие в рабочее время с сослуживцами и на рабочем месте бутылочки коньяку. Тогда это все считалось криминалом, подлежащим наказанию в виде изгнания из «рая», которым считалась оперативная работа. «Штрафники» в большинстве своем также симпатизировали вольнолюбивым мадьярам. Прекрасные профессиональные аналитики, «задвинутые» серыми кадровиками и партийными функционерами в клоаку вроде СИБа, они знали, что хрущевская «оттепель» позвенит весенней капелью и сменится жарким идеологическим летом с грозами и засухами. Слава богу, что среди них не оказалось доносчиков, которые припомнили бы мне легкомысленное и «ревизионистское» мнение, когда советские танки в Будапеште по приказу Хрущева, Суслова и Епишева начали расстрел толп народа, собиравшихся на улицах.

В то время, когда венгерские снайперы и пушки по приказу свеженазначенного Надем министра обороны Венгрии Пала Малетера стреляли по советским войскам и убивали собственных коммунистов, Москва, по совету посла Андропова, решила сделать ставку на двух мадьярских деятелей, оказавшихся лояльными Советскому Союзу и готовыми спасти свою страну от гражданской войны. Это были Янош Кадар и Ференц Мюнних. Оба ушли в подполье от разъяренных толп, побывали затем в Москве на «смотринах», фундаментально обсудили с советским руководством нынешние и будущие проблемы Венгрии. Выбор Хрущева и политбюро пал тогда на Яноша Кадара, которого особенно тепло представлял посол Андропов. Мюнних получил тогда важнейший пост посла в Москве.

Вполне возможно, что лично Андропов был особенно склонен рекомендовать Яноша Кадара по той простой причине, что Ференц Мюнних принадлежал по возрасту и политическому опыту к более старому и жесткому поколению партийцев-интернационалистов. После ухода Сталина в мир иной они теряли свою былую популярность, даже если их мозги оставались свежими. А судьба Яноша Кадара была Андропову значительно ближе хотя бы потому, что этот относительно молодой партийный лидер мадьярских коммунистов напоминал ему фактами своей биографии те ужасы, которые могли постичь его самого, если бы Отто Вильгельмовичу не удалось вытащить Юру Андропова из «ленинградского дела». Как раз в те годы, когда в СССР разворачивалась эта кровавая интрига, в Венгрии начинались сфальсифицированные процессы антисемитского содержания, инициированные из Москвы. Самый громкий из них происходил в сентябре 1949 года над министром внутренних дел Венгрии Ласло Райком и его ближайшими сотрудниками.

После казни Ласло Райка новым министром внутренних дел был назначен самый популярный и молодой член ЦК Венгерской компартии Янош Кадар. Но и он был снят со своего поста уже в 1950 году, а в 1951-м брошен в тюрьму и подвергнут жестоким пыткам. Палачи сдирали у него ногти на руках. Даже в 70-х годах Кадар стеснялся при посторонних класть на стол свои изуродованные руки.

Другой, несколько более поздний выдвиженец Андропова, словак Густав Гусак, также подвергался политическим репрессиям в то же самое время, что и Кадар. Тогда волна арестов и казней прокатилась по всем странам-сателлитам Москвы, как эхо кульминации сталинизма в Советском Союзе. Весной 1950 года в Чехословакии поднялась кампания борьбы с «буржуазными националистами». Один из лидеров КПЧ Рудольф Сланский был обвинен в оказании помощи сионистам и расстрелян. Густав Гусак был арестован и несколько лет провел в тюрьме…

Советский посол в Венгрии в 1955–1956 годах по-дружески встречался с Кадаром, до лета 1956 года бывшим деятелем второго эшелона венгерского руководства. Проведя много встреч и бесед с ним в разгар трагических и кровавых событий осени того же года, виной которых была Москва, посол сделал правильный вывод о том, что ради будущего своей страны этот венгерский лидер сможет преодолеть свое стойкое физическое и душевное отвращение к сталинской державе, представители которой в конце 40-х годов консультировали его палачей из венгерской службы безопасности. Посол стал «работать» с Яношем Кадаром и отдал именно ему предпочтение перед другими венгерскими деятелями, которых продвигали к власти Суслов, Микоян и Серов. Это укрепило на три десятилетия личную дружбу двух политиков.

Так складывалась, еще в зачаточном состоянии, методология действий Андропова и советского руководства во времена кризисных ситуаций на просторах империи Варшавского пакта. Ее стержень – поиск местных лидеров, пользующихся доверием своих народов в силу тех или иных причин и не враждебных Москве, для продвижения их к власти. Если необходимо – то и под защитой советских танков.

Опыт Андропова, накопленный в Венгрии, то обстоятельство, что он стал лично известен Хрущеву, Суслову, Микояну и другим влиятельным членам политбюро, привели его по окончании службы в Венгрии вновь в аппарат ЦК КПСС. На этот раз он стал заведующим одним из двух международных отделов – «по связям с братскими партиями стран народной демократии», который в бурные времена десталинизации в коммунистических и рабочих партиях выходил на передний план среди других идеологических и организационно-партийных подразделений аппарата.

На нового заведующего отделом, а затем и секретаря ЦК КПСС весьма сильно повлияло его пребывание в Венгрии. К его глубокой, врожденной внутренней культуре, которую он неустанно развивал самообразованием, прибавился лоск дипломата, умеющего носить рубашки с крахмальным воротничком и хорошо сшитые костюмы, свободно держаться за столом, где слева от тарелки лежат три-четыре вилки, а справа такое же количество ножей, для хлеба и пирожков слева находится маленькая «пирожковая» тарелка, а перед носом возвышается четыре-пять фужеров и рюмок разного калибра для разных вин и напитков. Бывшему помощнику киномеханика сельского клуба и волжскому матросу восприятие бытовой культуры высших слоев западного общества оказалось вполне по плечу.

После своих трудных и опасных посольских лет, будучи секретарем ЦК, Юрий Владимирович часто навещал Венгрию, ездил по стране, знакомился с ее сельским хозяйством, пищевой и легкой промышленностью, бурно развивавшимися после прихода к руководству Венгерской компартией его друга Яноша Кадара. Два крупных партийных деятеля Восточной Европы вели, вероятно, достаточно откровенные беседы о путях «гуляшного социализма», как стали называть в 60-х годах экономическую политику в Венгрии. Главным образом оттого, что Кадар и его соратники не боролись с мелким частным предпринимательством, а, наоборот, развивали и поддерживали всех товаропроизводителей, благосостояние народа стало быстро расти. Андропов в Москве явно «прикрывал» от недругов усилия Яноша Кадара по прокладыванию «особого» пути Венгрии к социализму.

Советские же коллеги, даже в «реформаторские» хрущевские и постхрущевские времена, несмотря на заявления о том, что партия и государство должны повышать благосостояние народа, как огня боялись «мелкобуржуазной стихии» и всячески боролись против мельчайших ее проявлений. На селе, например, под руководством Хрущева доходили до того, что объявляли весь скот, принадлежавший личным владельцам, препятствием к общественному, коллективному труду. Крестьянский частный молочный и мясной скот уничтожался или вынужденно сдавался в колхоз, вводилось повышенное налогообложение тех колхозных дворов, где осмеливались сажать не только картошку, но и яблони. Таковы были задворки хрущевской «оттепели».

Венгрия шла по другому пути. В кратчайшие сроки она полностью решила проблемы сельского хозяйства. Уже к концу 70-х годов, когда мне довелось побывать автотуристом в этой стране, урожай зерновых повысился с 17 до 55–60 центнеров с гектара, кукурузы – с 26 до 70 центнеров. Производство мяса на душу населения превысило 160 килограммов, из которых половина шла на внутреннее потребление, а другая половина – на экспорт.

Андропов все это видел во времена своих наездов в Венгрию. Очевидно, в душе крепкого большевика возникали определенные сомнения в правильности сельскохозяйственной политики КПСС. Отсюда и его надежда в конце 70-х годов на молодого бывшего комбайнера Горбачева, которому он немало содействовал стать секретарем ЦК КПСС по сельскому хозяйству…