Текст книги "Андропов вблизи. Воспоминания о временах оттепели и застоя"

Автор книги: Игорь Синицин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Тайная дипломатия Андропова

Старинное слово «дипломатия», означающее некую совокупность невоенных мероприятий, приемов и методов, которые применялись с древности странами и монархами для решения целей своей внешней политики, за последние три-четыре века приобрело еще один, новый оттенок или эпитет – «тайная». Тайную дипломатию, наряду с официальной деятельностью глав государств и правительств, министров и ведомств иностранных дел, дипломатических представительств и делегаций на международных и двусторонних переговорах, мог осуществлять по личному поручению того, кто стоял у власти, кто угодно, не обязательно профессиональный дипломат. Как правило, ею занимались разведчики, ученые, писатели. В том числе это были такие выдающиеся классики мировой литературы, как Карон де Бомарше, Даниэль Дефо и Джонатан Свифт.

Европейская дипломатия, как самая изощренная и коварная со времен Средних веков, несет в своей истории множество эпизодов тайных контактов между правящими кликами разных государств, подковерных схваток, к которым привлекались и дипломаты, и представители спецслужб под разными «крышами». Россия в этом порядке международной жизни отнюдь не является каким-либо исключением. Особенно активно московиты стали пользовать тайную дипломатию с конца XVII века, со времен Петра I. Его Великое посольство в страны Европы, в котором он сам принимал участие под псевдонимом Петр Михайлов, было и официальной делегацией, как сказали бы теперь, и многосторонней акцией тайной дипломатии и разведки.

На протяжении XVIII века тайными посланцами европейских монархов в Россию и корреспондентами властителей Российской империи были Вольтер и шевалье д’Эон, венецианский граф Калиостро и русский граф Толстой.

Одной из самых выдающихся операций российской тайной дипломатии в начале XIX века был визит в Швецию в декабре 1810 года флигель-адъютанта императора Александра I штаб-ротмистра кавалергардского полка графа Александра Чернышева. Поручиком гвардии Чернышев участвовал в сражении при Аустерлице, в других сражениях против французов. После Тильзитского мира он отправился в Париж с личным поручением Александра и очень понравился Наполеону. После эрфуртского свидания двух императоров двадцатичетырехлетний флигель-адъютант царя был снова послан в Париж на уникальную для тех времен должность личного военного агента русского императора при императоре французов, то есть военным атташе. Обаятельный, веселый, богатый и щедрый, кавалергард расположил к себе весь Париж, начиная от Наполеона, его жены, его семьи и маршалов Франции и кончая мелкими чиновниками различных ключевых ведомств во французской столице. Эти люди среднего класса стали верными друзьями и агентами молодого русского разведчика-аристократа.

Добрую дружбу граф Чернышев завязал с одним из самых талантливых маршалов Франции – Бернадотом и его женой Дезире, бывшей еще не так давно любовницей Наполеона. Под маской верности своему императору и добродушия Бернадота молодой русский граф-психолог сумел разглядеть ревность к Бонапарту и недовольство его эгоистичным хамством по отношению к подчиненным. Совершенно неожиданно эта дружба обернулась великой пользой для России.

Случилось так, что осенью 1810 года в Стокгольме собрание высших чинов Швеции избирало наследного принца на шведский трон, который занимал бездетный король Карл XIII. Среди многих претендентов на наследование шведского трона из разных стран Европы взошла звезда французского маршала Бернадота. Он был избран наследником шведского монарха и приглашен в Стокгольм занять свое место во властной иерархии страны.

Той же осенью граф Чернышев побывал в Петербурге. Он прибыл туда для того, чтобы подтвердить секретными французскими документами, что император Александр и его генералы уже знали от тайных агентов графа, а именно: в Париже вынашивают стратегию похода Наполеона на Россию с привлечением к нему всякого сброда из мелких европейских государств в виде Великой армии. По каналам и официальной, и тайной российской дипломатии и разведки в Петербург приходили сообщения о подготовке Бонапартом коалиции европейских стран против России. Швеция, которая незадолго до этого пережила свою последнюю войну – с Россией – и потеряла в результате ее в 1809 году Финляндию, считалась французским императором самым естественным и сильным союзником Франции на севере Европы. Наполеон также полагал, что его маршал, ставший шведским наследным принцем, будет активно подстрекать шведов к войне с русскими, а мощная шведская армия с севера нападет на столицу России.

Но в Петербурге рассудили по-иному. Граф Чернышев, прибыв к царю с подробнейшим аналитическим докладом, в котором уже были данные о начале дислокации Великой армии Наполеона против России, весьма своевременно смог обсудить с государем складывающуюся ситуацию. За свою блестящую работу в качестве военного разведчика и личного представителя императора Александра при Наполеоне двадцатичетырехлетний кавалергард был удостоен звания полковника. Царь, обладавший не только смазливой внешностью, но и изощренным умом, решил через своего флигель-адъютанта провести одну из акций тайной дипломатии, которая вошла блестящей страницей в историю России.

В декабре 1810 года новоиспеченный полковник отбыл из Петербурга в Париж. Но на этот раз не обычным путем – через Ригу, Гамбург и Амстердам, а через Финляндию, Стокгольм, Данию и Мекленбург. Буквально на третий день после отъезда с берегов Невы Чернышев прибыл в шведскую столицу. Однако дипломатический протокол запрещал посланцу российского императора видеться с кем-либо до того, как его примет король. Карл XIII дал аудиенцию флигель-адъютанту Александра буквально на следующее утро после прибытия графа Чернышева в Стокгольм. Уже в ходе первой встречи с посланцем царя шведский монарх высказал искреннее желание сблизиться с Россией и укрепить с ней дружбу.

Сразу после приема у короля Чернышев отправился к старому другу. Наследный принц раскрыл ему свои объятия, и они по многу часов проводили с глазу на глаз за те пять дней, которые полковник кавалергардов провел в шведской столице. Сердечная дружба принца Карла-Юхана, как шведы звали Бернадота, и флигель-адъютанта русского царя, а также общие стратегические интересы России и Швеции в Европе привели к тому, что наследник шведского престола от своего имени и по поручению шведского короля дал тайному посланнику русского императора честное слово в том, что Швеция не двинется при любых обстоятельствах против России.

В начале XIX века честное слово монархов и политиков было подчас более крепким, чем скрепленные на бумаге сургучом договоры о вечной дружбе и ненападении. Общеизвестно, что в походе 1812 года на Москву наполеоновской Великой армии, составленной из лоскутьев всей Европы, в том числе и Польши, шведская армия участия не принимала. Бонапарт долго подстрекал Швецию нанести синхронно с его походом удар по Петербургу с севера, через Финляндию, которую Россия стала числить своею лишь за три года до этого, вернуть себе эту колонию, а также русскую Прибалтику в состав королевства. Но мудрость и честность шведов отвергли его стратегические расчеты. Швеция осталась нейтральной и таковой пребывает до сих пор. Она не только не участвовала в малых войнах за последние двести лет, но хранила свой нейтралитет в годы Первой и Второй мировых войн.

Таким образом, шведский наследный принц Карл-Юхан, положивший начало нынешней династии шведских королей Бернадотов, и русский военный разведчик, полковник граф Чернышев, построили основание дружбе России и Швеции и имели самое прямое отношение к тому, что самая мощная страна Северной Европы и сейчас оказывает своим нейтралитетом влияние на все мировое сообщество.

…Весьма активным поклонником тайной дипломатии был Иосиф Сталин. Вероятно, это отвечало не только тогдашним потребностям внешней политики Советского Союза, с которым из-за большевистской сущности его доктрин многие государства не хотели иметь прямых отношений. На скрытную дипломатию Москвы влияли также конспиративные привычки Третьего коммунистического интернационала и византийские черты коварного характера вождя.

Самым широко известным в мире продуктом тайной дипломатии Сталина было заключение в августе 1939 года советско-германского Пакта о ненападении и секретных протоколов к нему.

Поиски контактов с советским руководством, приведшие к подписанию сенсационных дипломатических документов, потрясших всю Европу, начались в Турции по инициативе германской стороны. Еще весной 1939 года немецкий посол в Анкаре искал встречи с заместителем наркома иностранных дел Потемкиным, находившимся тогда в командировке в Турции. Об этом почти одновременно сообщили в Москву резидентура советской разведки и полпред СССР Терентьев.

Терентьеву было поручено провести с германским послом фон Папеном серьезную беседу по стратегическим вопросам отношений между Берлином и Москвой. Германский посол в этой беседе упорно повторял, что нужно строить отношения на новых основах, а идеологические разногласия следует отставить в сторону. Москва дала согласие на встречу и беседы с фон Папеном не как послом, то есть чиновником высокого ранга, а прощупывала его позицию как бывшего канцлера Германии, сохранившего связи в высшем руководстве своей страны. После бесед советского полпреда с германским послом Сталину и Молотову стало ясно, что Гитлер дал фон Папену весьма широкие полномочия.

Дальнейшую тяжкую работу по формированию новых отношений с Германией в сфере тайной дипломатии Сталин переложил на плечи советника полпредства СССР в Берлине Георгия Астахова. Советник Астахов был не только дипломатом, но и разведчиком. Именно он тайно поддерживал советско-германские отношения на неформальном уровне. Он готовил также все те договоренности, которые были подписаны в Кремле 23 августа 1939 года Молотовым и неожиданно появившимся в советской столице германским министром иностранных дел фон Риббентропом.

Судьба Астахова после парафирования документов, в подготовке которых он принимал участие по приказу Молотова и Берии, была трагична. Несмотря на то что он вел тайную дипломатию, о которой даже в Кремле, НКИД и НКВД знали очень немногие, был лично известен Сталину, Молотову и Берии, в феврале 1940 года по специальному указанию Молотова был обвинен в «двойной игре» и арестован. Видимо, Сталин и Молотов заметали следы своей грязной сделки с Гитлером.

В тюрьме Астахов держался мужественно, несколько раз обращался из заключения к Берии как своему непосредственному начальнику по политической разведке, но всесильный нарком внутренних дел не стал вступать в противоречие с Молотовым из-за «какого-то сотрудника среднего звена». И не такие высокие головы летели только по мановению пальца Сталина или Молотова. Военная коллегия Московского суда, штамповавшая тысячами в самый канун Великой Отечественной войны смертные приговоры строптивым или неугодным офицерам разведки, осудила и его. Астахов погиб в лагере уже после 22 июня 1941 года.

Предвоенный период 1936–1939 годов был особенно богат на тайную дипломатию всех европейских держав. Гражданская война в Испании, попытки Англии и Франции «канализировать» агрессию Германии на Восток, мюнхенский сговор Чемберлена с Гитлером, предательство Чехословакии и другие важные события тех четырех лет являют собой до сих пор не распутанный клубок дипломатических и разведывательных интриг, намеков и обещаний государственных деятелей, которые никто всерьез не принимал и не собирался выполнять. В постоянном изменении баланса интересов великих держав и разного рода политических сил – консервативных, левых, либеральных, националистических, троцкистских и коммунистических, играл свою глубоко законспирированную роль и Исполком Третьего коммунистического интернационала. Его штаб-квартира располагалась в Москве. Фактически Исполком Коминтерна являлся к концу 30-х годов весьма разветвленной спецслужбой Кремля.

Не стану углубляться в роль Коминтерна в тайной дипломатии XX века, отмечу лишь в связи с главной темой нашего повествования – очерком деятельности и характера Андропова – одну из выдающихся личностей, бывших с начала 20-х до начала 40-х годов в числе руководителей разведки Коминтерна. Я имею в виду Отто Вильгельмовича Куусинена в связи с двумя обстоятельствами его жизни. Первое из них то, что он, будучи финским социал-демократом, а затем советским большевиком, имел особое отношение к тайной дипломатии Сталина на североевропейском направлении, особенно в связи с Финляндией.

Второе обстоятельство также весьма тесно связано с главной темой этих воспоминаний – образом Юрия Владимировича Андропова. О. В. Куусинен был именно тем влиятельнейшим, хотя и закулисным членом советского руководства, который с начала 40-х годов обратил самое благосклонное внимание на талантливого организатора и активного комсомольского функционера Юру Андропова.

Их знакомство началось с той поры, когда первый секретарь ЦК комсомола Карело-Финской Союзной республики стал в годы Великой Отечественной войны по своей должности еще и начальником штаба партизанского движения на оккупированной финнами территории Советской Карелии. Отто Куусинен в те начальные месяцы войны был одним из руководителей разведки Коминтерна. Будучи глубоким знатоком Финляндии, он, разумеется, помогал партизанской и разведывательной работе на Карельском фронте. Так что первые практические уроки подпольно-оперативной работы будущий председатель КГБ Андропов получил еще до сентября 1944 года, когда путем тайной дипломатии посол СССР в Швеции Александра Коллонтай, заместитель советского резидента в Стокольме Елисеев и советник совпосла Владимир Семенов склонили самого северного союзника Гитлера к сепаратному миру и организовали поездку в Москву финских представителей для подписания перемирия и изгнания немецких войск с севера Европы.

…Когда я приступил к написанию этой главы воспоминаний, мне самому стало удивительно, со сколькими выдающимися личностями, участвовавшими в тайной дипломатии СССР после 1938 года, я был знаком с детства, прямо или через отца, в молодые годы и до конца 80-х. Начать хотя бы с того, что в 1939, 1940 и 1941 годах мне давала уроки немецкого языка в Хельсинки финская коммунистка, дочь Отто Куусинена Херта. С ее отцом я дважды встречался по журналистским делам, когда работал в конце 50-х годов в Совинформбюро.

С Александрой Михайловной Коллонтай и ее семьей я познакомился в январе 1944 года, когда замрезидента Елисеев прибыл в Швецию, чтобы работать там по финляндской линии. Это был мой отец. Александра Михайловна поручила меня, пятиклассника, товарищеским заботам своего внука Володи, тогда десятиклассника. И до сего дня я сохранил самые теплые дружеские чувства к Володе Коллонтаю и его семье. После Швеции я снова встретил его, когда в 1949 году поступил в МГИМО, а он уже окончил его и продолжил учебу в аспирантуре. Теперь доктор наук Владимир Михайлович Коллонтай – один из известных советских ученых-международников.

Мы дружили в Стокгольме 1944 года домами с семьей советника Коллонтай Владимира Семеновича Семенова. Его жена Евгения Николаевна преподавала в нашей маленькой советской школе при посольстве русский язык и литературу, в том числе и в моем пятом классе, где числилось два человека. Через тридцать лет мы с Владимиром Семеновичем встретились в кулуарах XXV съезда КПСС и сошлись на почве интереса к неформальной живописи и скульптуре.

В 1944 году в Стокгольме отец возил меня в советскую школу при нашем посольстве из пригорода Росунда, где мы квартировали, на трамвае. Иногда в наш вагон подсаживался обаятельный улыбчивый господин, с которым отец говорил по-немецки. В первую встречу в трамвае он представил меня этому пассажиру, и тот сказал, чтобы я звал его «онкель Вилли» («дядя Вилли»). Когда я был студентом в Москве в 1950 году, отец принес мне для языковой практики книгу на немецком языке. На ее обложке был изображен портрет «дяди Вилли». Оказалось, что наш трамвайный спутник в Стокгольме был выдающийся германский социал-демократ Вилли Брандт, находившийся в годы войны в эмиграции в Швеции. Отец, по прямому поручению из Москвы, советовал ему тогда в Росунде переехать из Стокгольма в Советский Союз, поскольку для эмигрантов такого калибра в Швеции было крайне небезопасно из-за обилия агентуры фашистских спецслужб. Гестапо, абвер, головорезы Скорцени, разведки Геринга и Риббентропа имели свои многочисленные базы в этой нейтральной стране, со всех сторон окруженной немецкими войсками. Была велика вероятность теракта против Вилли Брандта и его товарищей по СДПГ, которым шведы дали убежище во время войны. Но «онкель Вилли» был не трусливого десятка. Он хотел оставаться рядом с Германией и держать подпольную связь со своими соратниками, остававшимися под пятой Гитлера. Это было легче делать из Швеции. Кроме того, как понял отец, мудрый и независимый политик Вилли Брандт не хотел возвращаться на родину после победы над фашизмом в обозе Красной армии. Хотя к Советскому Союзу и его борьбе с фашизмом он относился очень хорошо. Но он отнюдь не был агентом советской разведки, как хотели позже представить его политические враги в Западном Берлине и Западной Германии.

В 60-х годах, когда я был корреспондентом АПН в Швеции, я много раз встречал «дядю Вилли» во время Харпсундских международных встреч ведущих социал-демократов мира. Они ежегодно проходили в загородном имении шведского премьера Таге Эрландера Харпсунде. Но я побаивался тогда восстанавливать старое знакомство с «дядей Вилли», поскольку отец работал в Швеции в 1944 году под псевдонимом Елисеев, а я приехал в Стокгольм в 1962-м «чистым» журналистом под своей собственной фамилией Синицин. Привлекать интерес сразу нескольких спецслужб мира, в том числе и шведской, непонятным знакомством молодого советского журналиста с одним из крупнейших социал-демократов мира не хотелось.

Затем, в 70-х годах, когда я был партийным функционером у Андропова, читал регулярно шифровки послов СССР из ФРГ об их беседах с Вилли Брандтом и довольно часто встречался со Славой Кеворковым, который вел по поручению Андропова и Брежнева тайный канал связи советского и западногерманского руководства, в состав которого входил и канцлер ФРГ Вилли Брандт… Об этом тайном канале Андропова будет сказано чуть ниже.

Я хорошо знал, жил в 40-х годах в одной коммунальной квартире с крупным советским разведчиком Василием Романовичем Ситниковым, а в 80-х годах близко сдружился с ним. Василий Романович также принимал участие в тайной дипломатии Андропова и кое-что рассказывал мне о ней. Знал я и общался с выдающейся советской разведчицей Зоей Ивановной Рыбкиной-Ярцевой, которая стала широко известна в Советском Союзе после того, как была уволена из МГБ и стала популярной детской писательницей по ленинской теме, выступая под псевдонимом Зоя Воскресенская. За рассказы о большевистском вожде и его матери Зоя Ивановна получила Государственную премию по литературе.

Зоя Ярцева участвовала в тайной дипломатии Сталина, которую вел на североевропейском направлении в 1938 и 1943 годах по личному приказу вождя ее муж, полковник Борис Рыбкин-Ярцев…

Хотя приказ полковнику Рыбкину отдавал на проведение секретной политико-дипломатической операции сам Сталин, потребовав при этом абсолютной тайны от всех, включая советского посла в Хельсинки Деревянского и начальства Рыбкина по НКВД, я не сомневаюсь, что конкретные планы, персоналии в Финляндии, с которыми должен был связаться «первый секретарь советского полпредства Ярцев», разрабатывались Отто Вильгельмовичем Куусиненом.

Весной 1938 года в Кремль, к Сталину, был вызван резидент НКВД в Финляндии, «прикрытый» должностью первого секретаря советского постпредства, Борис Аркадьевич Рыбкин. В его диппаспорте, впрочем, стоял псевдоним – Ярцев. Он получил из уст вождя приказ тайно связаться с руководителями правительства Финляндии и провести с ними секретные переговоры от имени Кремля. Цель переговоров – заключение между СССР и Финляндией договора о совместной обороне против любого агрессора, который посмеет вступить в Финский и Ботнический заливы Балтики, чтобы атаковать Финляндию или Советский Союз. При этом имелось в виду возможное нападение Германии на СССР. В рамках предлагаемого договора Москва хотела получить аренду куска финской территории на стыке вод Ботнического и Финского заливов для создания там военно-морской базы, аренду пары островов в Финском заливе для создания таких же баз, перенесения на несколько десятков километров севернее от Ленинграда советско-финляндской границы, которая проходила тогда на Карельском перешейке в районе станции Белоостров. Эта пограничная железнодорожная станция находилась тогда в трех десятках километров от Ленинграда. В обмен на уступки Сталин предлагал Финляндии большие территории в Карелии, поставки оружия и дешевого сырья из СССР.

Сталин приказал также Рыбкину держать переговоры в полной тайне и от советского полпреда в Хельсинки Деревянского, любых работников Наркоминдела и даже шефов разведчика в НКВД.

Рыбкин-Ярцев, вернувшись в Хельсинки, немедленно связался по телефону с финским министром иностранных дел Холсти. Он просил конфиденциального личного свидания с министром и получил его.

Секретные переговоры между Хельсинки и Москвой начались в апреле 1938 года и велись с перерывами до ноября 1939 года, когда финны окончательно отказались идти на уступки, хотя маршал Маннергейм призывал правительство Суоми к этому. В ответ в конце ноября Сталин приказал Ленинградскому военному округу начать давно подготовленный поход на Финляндию. Началась так называемая Зимняя война, в которой Советский Союз хотя и победил маленькую соседнюю страну, но его триумф явно выглядел пирровой победой.

Через несколько дней после 22 июня 1941 года финны, союзники Гитлера, также вступили в войну с СССР и назвали эти свои боевые действия против Советского Союза «войной-продолжением». На этот раз они к началу 1944 года уже подошли к грани тотального поражения и оккупации – Сталин и Красная армия научились воевать. Но упрямые социал-демократические политики, не растратившие к тому времени своих антисоветских и антибольшевистских чувств, еще несколько месяцев продолжали лить на фронтах кровь во имя своих германских союзников. И снова потребовалась тайная дипломатия, на этот раз в столице соседней нейтральной Швеции, чтобы склонить руководителей Финляндии к подписанию капитуляции. Условия Москвы для прекращения войны на севере Европы были очень мягкими. В них даже отсутствовал пункт о возможной оккупации Финляндии, которого панически боялись финны и шведы, к границе с которыми тогда выходила Красная армия. «Доброта» Сталина носила вполне прагматический характер; политический советник Андрея Жданова, который руководил в 1944 году военным и политическим наступлением на Финляндию и выводом ее из войны сепаратным миром, резидент Елисеев, убедил секретаря ЦК Жданова в том, что при твердом и самолюбивом характере финского народа потребуется не менее миллиона солдат, чтобы установить в Суоми оккупационный режим. Жданов доложил это соображение Сталину, и два высших советских политика, которые в это время уже вели напряженную гонку с западными союзниками, в первую очередь американцами, кто первый захватит Берлин и пожнет плоды победы, согласились с советником в том, что отсутствие этого миллиона солдат, оккупирующих Финляндию, сильно затормозит гонку с советской стороны.

…Так получилось, что я был знаком и с разведчиком, работавшим «под крышей» АПН в США и участвовавшим в проведении важнейшей операции тайной дипломатии Никиты Хрущева в 1961 году в Вашингтоне. К сожалению, манера советских руководителей лгать по поводу и без повода своим западным партнерам привела к тому, что этот человек был скомпрометирован ложью Хрущева. Блестяще начатая им акция по тайной связи лидеров двух супердержав мира была закончена другим советским разведчиком в США, его коллегой. Но именно он, Юрий Большаков, представитель АПН в Вашингтоне, открыл тайный канал Хрущев – Кеннеди.

Судьба свела меня с Юрием, когда я в 1966 году вернулся из Швеции и искал себе работу в какой-либо из интересных главных редакций АПН. Я привез из Стокгольма сценарий публицистического телефильма «По ленинским местам Швеции». Предстояла очередная годовщина вождя, и я решил предложить сценарий для съемок незадолго до этого созданной в АПН главной редакции теленовостей. Как рассказали мне осведомленные друзья в агентстве, эта главная редакция была создана специально для вернувшегося из США представителя АПН в Вашингтоне Юрия Большакова в благодарность за то, что он вел тайный канал связи Хрущева с Кеннеди. Зная, что я собираюсь предложить ему сценарий телефильма, мне по секрету поведали, что он вовсе не журналист, а бывший грушник, в сценариях не разбирается и что с ним вообще ухо надо держать востро, несмотря на все его внешнее добродушие.

Разумеется, сценарий я ему все-таки предложил, но, поскольку очень быстро после приезда из Стокгольма впал в немилость у председателя правления АПН Бориса Буркова, снимать телефильм так и не начинали. Тем не менее я довольно много общался с Юрием, мило беседовал с ним о Ленине в Швеции и иногда даже выпивал с главным редактором. Во время застолий он довольно быстро «набирался», глупел на глазах, кое-что выбалтывал из своих делишек 1961–1962 годов, смачно ругал Хрущева, подставившего его. Хрущев к тому времени был, впрочем, уже изгнан своими соратниками на пенсию и вреда Большакову принести не мог. Большой вред Юре причинял алкоголь. По слухам, он даже раньше времени сгорел из-за него.

А слава его началась с того, что с подачи одного из американских журналистов, близких к братьям Кеннеди, Юрий Большаков познакомился с Робертом Кеннеди, братом президента и министром юстиции США. С 1961 года Большаков передавал через Роберта личные послания советского руководителя президенту США и его ответные письма Хрущеву. Как приличествует тайной дипломатии, об этом обмене посланиями и устными поручениями знал самый ограниченный круг лиц в СССР и США. Достаточно сказать, что даже советский посол в Вашингтоне не знал об этом тайном канале. В течение года с небольшим представитель АПН и, как говорили в агентстве, полковник ГРУ Большаков успешно связывал Хрущева с Кеннеди. Хрущев в принципе стремился улучшить отношения с Америкой. Джон Кеннеди и его брат Роберт также вынашивали мысль о смягчении международной напряженности. Когда президент хотел что-то передать Хрущеву или отреагировать на его очередное послание, Роберт Кеннеди тайно встречался с Юрием Большаковым, и они беседовали прямо и откровенно, без обиняков и пропагандистских штампов. С каждым разом их общение, а следовательно, и неформальные отношения между Хрущевым и Кеннеди становились все более откровенными и прямыми.

Однако все испортили двуличие и деревенская хитрость советского лидера. Под нажимом кремлевских «ястребов» и в силу собственной врожденной безудержной агрессивности Хрущев санкционировал доставку и установку советских ядерных ракет на Кубу. В октябре 1962 года, когда этот процесс шел уже полным ходом и американская разведка располагала большим числом аэрофотоснимков советских ракетных баз, готовящихся принять и поставить эти ракеты на боевое дежурство, другими материалами, в том числе и фотоснимками советских пароходов, доставляющих ракеты на Остров свободы, Роберт Кеннеди встретился в очередной раз с Юрием Большаковым. В тот день он был необычно сух и официален. На прямой вопрос министра юстиции США о Кубе толстый и добродушный «журналист АПН» высказал очередное послание Хрущева, в котором тот повторял свой заезженный тезис: «Советский Союз поставляет на Кубу только оборонительное вооружение, предназначенное для защиты кубинской революции…» Большаков, как он мне рассказывал спустя пять лет сам, ничего не знал, как и советский посол в США, о действительном ходе событий в Москве и Атлантике, где советские военные корабли сопровождали транспорты с ракетами, дабы американцы не потребовали их остановки и досмотра.

После этого ответа Хрущева президенту Кеннеди показали аэрофотоснимки строящихся на Кубе стартовых площадок советских ракет, сделанные разведывательными самолетами США У-2. Уже однажды такой самолет, сбитый в советском небе над Свердловском, стал причиной острого кризиса в отношениях между СССР и США. Разъяренный американским коварством, Хрущев отменил из-за этого предстоявшую буквально через несколько дней после инцидента встречу в Париже между ним и президентом Эйзенхауэром.

Теперь, благодаря тем же самолетам-разведчикам У-2, «страдающей стороной» выступала американская. Джон Кеннеди, увидев эти фото, почувствовал себя жестоко обманутым. В конце октября поверенный Роберта Кеннеди журналист Бартлетт пригласил Большакова и показал ему фотографии на Кубе, сделанные с У-2. Юрий сказал, что понятия не имеет, что там изображено. Хотя он и был военным разведчиком, самостоятельно дешифровать аэрофотосъемку он не мог. На следующий день фото стартовых площадок на Кубе были опубликованы с комментариями специалистов в американских газетах и вызвали в общественном мнении США антисоветскую бурю. Бартлетт снова позвонил Большакову и спросил: «Есть у вас ракеты на Кубе или нет?»

– Нет! – ответил Юрий.

– О’кей! – сказал Бартлетт. – Бобби (Роберт Кеннеди) просил тебе передать, что они у вас там есть. Президент только что получил об этом телеграмму от Хрущева из Москвы!

Так Никита Сергеевич Хрущев сам дискредитировал собственного курьера на тайном канале и «сжег» многообещающее начало секретной дипломатии. Начался Карибский кризис, который день ото дня быстро подводил мир к грани третьей мировой войны. Мир спасла только новая тайная «горячая линия» между Москвой и Вашингтоном, установленная резидентом КГБ в американской столице Александром Феклисовым. Разведчик срочно и конфиденциально установил контакт с американским журналистом Джоном Скали, который был вхож в Белый дом. После нескольких драматических встреч между резидентом, поверенным Хрущева, и журналистом, представлявшим Джона Кеннеди, советский лидер заявил 28 октября, что стартовые площадки советских ядерных ракет на Кубе будут демонтированы. Со своей стороны Вашингтон обязался не вторгаться на Кубу и убрать из Турции американские ракеты «Юпитер», срок службы которых уже и так заканчивался. «Горячая линия» Хрущев – Феклисов – Скали – Кеннеди спасла мир от ядерной войны, но не восстановила дружественный «тайный канал», который мог бы привести к началу разрядки международной напряженности вообще.