Текст книги "Каневская битва 16 июля 1662 года"

Автор книги: Игорь Бабулин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

Согласно данным из статьи польского историка Я. Виммера^[164], в 3-м квартале 1662 г. из коронных компутов полностью исчезают 12 конных хоругвей из тех, что были в полках Хлопицкого и Ельского на Украине (в скобках указано число коней по компуту). Это казацкие хоругви: С. Горского (94), Р.А. Ельского (84), Л. Россудовского (113), С. Детинецкого (92), Е. Рущица (76); татарские: А. Талковского (108), М. Куминовича (111), А. Сулеймановича (118); валашские: С. Пражмовского (105), С. Михалевича (112), Ю. Радановича (73). Кроме того, известно, что ротмистру А. Ставицкому, командовавшему валашской хоругвью (220), в 1663 г. дали татарскую хоругвь. В сумме это дает 1 306 коней.

В списках Я. Виммера есть еще 6 казацких хоругвей, которые исчезли в 3-м квартале 1662 г. из состава коронной армии, а именно: Анджея Остророга (90), Стефана Линевского (95), Кшиштофа Жегоцкого (85), Теодора Шандаровского (47), Александра Жолкевского (78) и Казимежа Прусиновского (61). Возможно, 4 из названных пришли к Переяславу с полками С. Веверского и также были разгромлены в Каневской битве.

При любом раскладе к тысяче убитых драгун Веверского (в этом источники единодушны) следует добавить примерно тысячу погибших воинов из польских конных хоругвей, поскольку по всем описаниям участников битвы и современников оставшиеся в таборе Хмельницкого бойцы были полностью истреблены. В дополнение к этому можно вспомнить как утонувших, так и перебитых селянами жолнеров во время бегства последних. Таким образом, можно сделать вывод, что данные Майера о 2 000 погибших поляков представляются наиболее достоверными данными из всех имеющихся в нашем распоряжении источников, что повышает степень достоверности других сведений названного автора о потерях войска Хмельницкого, а именно о гибели 6 000 казаков. Следует лишь оговориться, что отсутствие среди убитых и пленных преставителей высшей старшины казацкого войска может означать лишь то, что они первыми бежали с поля битвы и сумели спастись (вероятно, на лодках) на другом берегу Днепра, в отличие от значительного числа утонувших рядовых бойцов.

^{Табор запорожцев. Рисунок из книги Е.А. Разина «История военного искусства»}

Что касается потерь крымских татар, то о них ничего неизвестно. Видимо, они были незначительны, так как ордынцы покинули поле боя фактически в начале битвы.

В «Дворцовых разрядах» имеется запись о том, что «июля в 30 день, в село Коломенское, пригнали к Государю, из Черкаскаго города Канева, из полку от окольничого и воевод от князь Григорья Григорьевича Ромодановскаго с товарищи сеуншики: от окольничого и воеводы от князь Григорья Григорьевича Ромодановскаго пригнал сын его, стольник князь Андрей княж Григорьев сын Ромодановской, от товарищей его, от столников и воевод от Петра Дмитриева сына Скуратова да от Михайла Богданова сына Приклонского, пригнал голова стрелецкой Клим Алексеев сын Иевлев, а отписки с ним розные от воевод, ото всякого своя отписка, что ходил он окольничий и воевода с товарищи своими и с его государевыми ратними людьми на изменника Юраска Хмелницкого и на черкас, и милостью Божиею, а его государевым счастьем, Черкас побил и Юраска из обозу побежал самтретей, а достальные люди сели в окопе и он приступал и обоз совсем взял, а в обозе наряду взято 22 пушки»^[165].

По свидетельству Осипа Коковинского, «Юраску и польских и немецких полковников и татар и изменников черкас побили на голову, и обоз и всю войсковую гармату и бунчюки и литавры и знамена и наметы поимали». Волконский писал в Москву, что Коковинского послал царю с отпиской о битве потому, что «он Осип на том бою был…»^[166].

Согласно росписи взятых в битве под Каневым «языков», отличились не только рядовые, но и начальные люди. Сын воеводы Петра Скуратова – Григорий – взял в плен двух польских шляхтичей. Полковник Федор Вормзер пленил квартирмейстера Юрья Кристафора Фанметернихта и прапорщика, подполковник Григорий Полтев – одного польского шляхтича, майор Юрий Пальт – одного поляка и одного казака, майор Иван Дромант привел трех пленных, взятых его солдатами. Голова донских казаков Марко Лутовинов – трех шляхтичей, «копейнова строю первыя роты» поручик Григорий Шеншин – одного поляка Семена Урбанова (Урбановича). Писарь Нежинского полка Захар Шийкеев взял в плен «немчина капитана Данила Вымера». Кроме того, известно, что подполковник Данила Шульц был взят в плен рядовым рейтаром.

В целом общее количество пленных и сведения о том, кем они были пленены, нагляднее представить в таблице^[167]. (Табл. 9)

Таблица 9. Пленные из состава войска Ю. Хмельницкого, захваченные под Каневым

Сколько пленных досталось в руки казаков Якима Сомко, неизвестно, но, как писал П. Гордон, все они были отпущены по домам своими «собратьями» (без подсчета их количества) – вероятно, этим обстоятельством можно объяснить столь малое число учтенных. Лишь Ю.А. Мыцык приводит невероятную страшную историю о якобы имевших место зверствах над пленными, которых «раздели догола и бросили голыми в камыши, где их насмерть заедали оводы и комары», ссылаясь на комментарии неизвестного летописца, редактировавшего хронику Ф. Софоновича^[168].

В дополнение вопроса о людских потерях следует также упомянуть вымышленную историю неизвестного автора «Истории русов» о том, что в составе войска Хмельницкого якобы находилось тысяча донских казаков, которых «перетопилося бiльше як тисяча чоловiк»^[169]. Это сообщение не подтверждается ни одним документом, не говоря уже о том, что в указанном конфликте донские казаки всегда воевали на стороне Москвы.

Ромодановский отправил в Москву под конвоем драгунского строя капитана-поручика Данилу Вымера и поляка Урбановича. Князь сообщал, что «после тех боев мы стоим у обозу, где стоял Юраско Хмелницкой и будем промысл чинить за Днепр… А большие государь, пушки и знамена и литавры и языки пришлем вскоре»^[170].

В результате битвы в руки победителей попало необычайно большое количество неприятельских знамен – 117 штук. С подсчетами трофейных знамен, вскоре отправленных в Москву, даже произошла неувязка. 2 сентября 1662 г. сын боярский Я. Филимонов, привезший их в столицу, был даже допрошен по факту недостачи трофеев. В отписке Ромодановского указано, что «послано к Москве взятых сто семнадцать знамян, а он Яков привез к Москве бунчуков на древках, девяносто восмь знамен, а тринатцать древок без знамян, да против отписки (Ромодановского. – И.Б.) недостает к Москве шти (шести. – И.Б.) знамян». В распросе Филимонов сказал, что привез как раз то количество знамен, сколько он получил от воеводы, без потерь: «камчатых и тавтяных и дорогильных и кумашных и з бунчуком на древках 98 знамян, да 13 древок без знамян, и в том числе на одном древке было знамя дорогильное и то все изодрано, а остался того знамени лоскуток небольшой»^[171]. Чем закончилась проверка по данному поводу, неизвестно, но скорее всего 6 недостающих знамен были настолько сильно повреждены, что князь предпочел не посылать их царю, а оставить в Белгороде. В РГАДА удалось найти начало описи трофейных знамен: «Знамя тафтяное сахарной цвет поизбилось, знамя тафтяное желтое поизбилось, знамя тафтяное осиновой цвет новое, знамя тафтяное красное поизбилось, знамя тафтяное зеленое поизбилось, знамя кумашное красное новое…»^[172]. В Москву с Я. Филимоновым «со взятыми языки и знамены и пушки» послано 70 чел. для их сопровождения и охраны.

^{Обозная телега с легкой пушкой. XVII в. Реконструкция}

Что касается трофейной артиллерии, то из-за нее возник серьезный конфликт между Ромодановским и Сомко, сильно испортивший и без того не слишком хорошие отношения двух предводителей. Как жаловался в письме царю епископ Мефодий, «неправда Сомкова показалась». Трофейные пушки, которые «в таборе у твоих, великого государя, неприятелей» русские ратные люди отбили, взяли под охрану. Караул «у тех пушек стоял небольшой», поскольку бой еще не закончился и князь Ромодановский с противником еще «не управился». Воспользовавшись этим, Сомко, «пришед с своим полком, те пушки из-за караулу у ратных людей без ведома твоего государева окольничего… отнял и отпровадил к себе в Переяславль»^[173].

В своем отчете о трофейных пушках Ромодановский писал следующее: «которые, государь, взяты были медные и железные пищали, как побили Юраску Хмелницкого, и с тех пищалей взял в Переяславль гетман Яким Самко четырнадцать пищалей, да нежинскому полковнику Василию Золотаренку дано (Ромодановским. – И.Б.) две пищали, да в полки Сумской да Острогожской по пищали, а болшие три пушки послали мы… к Москве»^[174]. Число трофейных пушек, отправленных в Москву, подтверждается другим документом. Согласно ему, посланы в Москву «3 пушки в станках и на колесах, да у тех же пушек по 6 шлей у пушки…»^[175].

По описи 1664 г. оружия в Переяславе, в арсенале было обнаружено «наряду изменника Юраска Хмелницкого, как он побит от великого государя ратных людей под Переяславлем, взято 10 пушок медных да 2 пушки железных затинных…»^[176].

Перейдем к вопросу о потерях русской армии в Каневской битве. В РГАДА сохранился документ, определяющий точный урон царского войска. 18 июля 1662 г. князь Ромодановский сообщал царю «о побое Юраски Хмелницкого изменников черкас и ляхов и немец», что после того бою он провел смотр ратных людей, и по тому «смотру побито твоих великого государя ратных всяких чинов людей дватцать четыре человека да ранено сто пятдесят семь человек, а хто, государь, имяны на том бою ратные люди побиты и ранены, их имяны к тебе великому государю пришлем вскоре»^[177]. Отметим, что сюда не входит число погибших из слободских казацких полков, поскольку они считались отдельно. Сумцы и острогожцы принимали активное участие в битве. Полковник Острогожского слободского полка Иван Дзиньковский (Зинковский) позднее писал в челобитной царю, что как князь Ромодановский «побил твоего государева изменника Юраску Хмелницкого и ляхов, и немцов, и черкас и на том бою я… изранен из мушкета в правое плечо…»^[178].

К сожалению, не сохранилось сведений о потерях войска Сомко, а они, вероятно, были значительнее, поскольку переяславский полковник атаковал непрятеля первым. Возможно, Сомко потерял убитыми сотню-другую своих бойцов. Левобережные казаки также хорошо показали себя в битве. Согласно отписке участника боя Осипа Коковинского, Сомко «со своими козаками на бою был и приводил пехоту к табору Хмельницкова… бился с неприятелми крепко, служил тебе государю верно; и Нежинской полковник Василей Золотаренок с своим полком был на бою тут же, и все полки Черкасские бились крепко, служили тебе государю верно»^[179].

На наш взгляд, общий безвозвратный урон победителей можно оценить в две-три сотни бойцов, тогда как противник потерял 8 000 убитыми и утонувшими. Такие малые потери убитыми победившей стороны не такое уж редкое явление для крупных сражений той эпохи^[180]. Как известно, наибольший урон проигравшая сторона обычно несла при массовом бегстве бойцов с поля битвы в случае преследования конницей противника, а также при попытках бегущих переправиться через реки. В нашем случае полагаем, что большая часть казаков Хмельницкого и поляков погибли не на поле битвы, а как раз при неудачной попытке переплыть Днепр^[181].

Епископ Мефодий в письме царю превозносил победу под Каневом в следующих выражениях: «И ныне твоим, великого государя, счастьем, не только что твои, великого государя, изменничьи Заднепрские черкасские городи от таковой на них преславной победи напал страх и трепет великий, но и польскому королю ведомость о том коли придет, то король и вся Польша вострепещет и убоятца…»^[182].

После победы Яким Сомко сообщил Осипу Коковинскому, что «Каневской полк и Белоцерковской и Корсунской и Черкасской добивают челом» государю и хотят под его «государеву высокую руку». Сразу после этого он послал «полковника Лизагуба в Канев, что быть ему по прежнему в Каневе полковником и приводить к кресту Каневской полк». Сомко также «послал листы за Днепр к полковником и черни», чтобы «сдавались без крови»^[183].

Поход М. Приклонского на Правобережье и бой под Бужиным

3 (13) августа 1662 года

Итак, в июле 1662 г. попытки Хмельницкого захватить Переяслав закончились сокрушительным разгромом его войска в битве под Каневым. Русские под началом кн. Г.Г. Ромодановского и казаки Я. Сомко добились решающей победы над противником. По признанию проигравшей стороны, в сражении погибло и утонуло в Днепре 6 тыс. казаков Юрия Хмельницкого и 2 тыс. поляков. Тяжелое поражение Хмельницкого привело к развалу его армии, остатки которой разбегались по домам. Согласно выводу историка А.И. Маркевича, с которым можно согласиться, Хмельницкий под Каневом «чуть не погубил всего своего войска, он потерял бы Чигирин, если бы ему не помогли татары»^[184]. Гетман полностью утратил авторитет военачальника в среде казаков, многие из них не желали служить под его знаменами.

^{Ремень с банделерами. XVII в. Калужский краеведческий музей}

Польский король Ян Казимир в то время не смог направить на Украину значительные воинские силы для поддержки своего ставленника. У русского командования появился реальный шанс перенести боевые действия на правый берег Днепра, взять столицу Гетманщины – Чигирин – и добиться перехода правобережных полков на сторону Москвы.

Однако, помня о тяжелом Чудновском поражении 1660 г. от поляков и крымских татар, русское командование не спешило бросать в бой все находящиеся на Украине войска, а направило за Днепр лишь часть имеющихся в распоряжении сил. Их задача состояла в том, чтобы привести к присяге царю приднепровские казацкие полки Правобережья, все еще сохраняющие верность Хмельницкому. На походе за Днепр решительно настаивали давний сторонник Москвы епископ Мстиславский и Оршанский Мефодий и нежинский полковник Василий Золотаренко. Следует напомнить, что сразу после победы над Хмельницким Яким Сомко оставил в Каневе полковником своего сторонника Ивана Лизогуба, т. е. земли Каневского полка к этому времени стали плацдармом для развития наступательной операции Москвы на правом берегу.

Совместным действиям русских войск и казацких полков Левобережья мешал конфликт между Якимом Сомко и Василием Золотаренко, которого активно поддерживал епископ Мефодий. Мефодий и Золотаренко настраивали против Сомко и Ромодановского, сообщая князю ложные слухи о якобы готовящейся измене Сомка. Не доверяя последнему, Ромодановский писал царю, что «гетман Еким Самко» отказался идти с ним в поход на правый берег, «перешед Днепр стал в Каневе, и полковники, которые с ним единомышленники, остались с ним же». По словам воеводы, «раденья» от Сомко государю и «промыслу над заднепрскими городами никакова нет»^[185]. Когда впоследствии русские заняли Черкассы, Яким Сомко «ис Канева пошел к себе в Переяславль». Со слов Ромодановского, с ним тогда находились лишь «Нежинский полковник Василей Золотаренко да Плотавской Демьян Гуджел с полки». Князь писал, что не в пример Якиму Сомку, они «государю служат верно»^[186].

^{Крепость Чигирин в 1678 г. Рисунок из дневника П. Гордона}

Н.И. Костомаров, следуя за «Летописью Самовидца», излагает эти события совершенно иначе, обвиняя Ромодановского в том, что это он не взял с собой в поход Сомко. Враги Сомко – епископ Мефодий и Золотаренко – стали советовать Ромодановскому оставить Сомко в Каневе, требуя «немедленно идти за Днепр. Они рассчитывали, что война закончится без Сомка, и таким образом кредит его безвозвратно подорвется у царя. Ромодановский, ненавидя Сомка, послушал их и двинулся, не сказав ничего об этом Сомку. Последний, узнав, что воевода и прочие козаки вышли, сам наскоро собрался и торопился догнать Ромодановского, но не успел. Ромодановский встал в Богушевке над Днепром, отправил на другой берег стольника Приклонского с значительным отрядом московских людей и казаков, а сам с остальным войском пошел далее вниз, по левому берегу Днепра»^[187].

Самовидец, с большой симпатией пишущий о храбром и авторитетном в казацкой среде Якиме Сомке, вероятно, отчасти прав. Отметим лишь, что Сомко сам дал повод Ромодановскому к обиде на него, присвоив трофейные пушки, взятые русскими под Каневым. Однако в данном случае установить, по чьей вине Сомко не пошел за Днепр, очень сложно. Епископ Мефодий и Золотаренко, интригуя против Сомка, сделали все, чтобы посеять недоверие к нему. Согласно летописцу, Ромодановский, «не ожидаючи приезду Сомкового з Переяславля рушил з войсками московскими, при котором и Васюта з полком Нежинским пойшол, иные усе полки зоставивши, до которих Сомко приехавши, аже не застал князя, до Канева рушил», т. е. повернул обратно^[188]. Примерно так же этот конфликт описывает Г. Грабянка^[189]. С. Величко ничего не говорит о сложных отношениях Ромодановского и Сомко, ошибочно полагая, что казаки Сомко были в походе к Бужину вместе с русскими^[190]. Неучастие в походе за Днепр Сомко с Переяславским полком привело к тому, что некоторые полковники – его сторонники, также проигнорировали предстоящую кампанию. Черниговский, Прилуцкий, Лубенский, Миргородский и другие полки Левобережья остались на своих местах.

24 июля 1662 г. Василий Золотаренко со своими казаками переправился через Днепр и двинулся к Корсуни. Вместе с Золотаренко был послан отряд из Белгородского разряда: пешего солдатского строя подполковник Григорий Спешнев с солдатами (из полка Я. Инвалта) и рейтарского строя майор Петр Стромичевский с рейтарами (из полка М. Гопта)^[191]. Золотаренко должен был занять Корсунь и привести ее жителей к присяге царю. Вскоре этот город без боя перешел на сторону Москвы. Полковником Корсунского полка был поставлен Степан Золотаренко. В то же самое время в Черкассы, также с целью присяги царю, был направлен подполковник Любим Вязевский (из полка В. Кормихеля)^[192].

25 июля Днепр форсировали основные силы русского отряда, отправленного на Правобережье, под началом стольника и воеводы Михаила Васильевича Приклонского. Названный воевода был полковым товарищем командующего армией Белгородского разряда – князя Григория Григорьевича Ромодановского.

^{Андрей Иванович Приклонский, посол в Иран (1673 г.) – родственник воеводы М.В. Приклонского. Персидская миниатюра XVII в.}

Приклонский Михаил Васильевич (по прозвищу отца – Богданович) первоначально имел дворцовый чин стряпчего, а в 1649 г. получил чин стольника. В мае 1659 г. он был поставлен «осадным воеводой» в Белгород. В феврале 1660 г. отозван к Москве, но 29 апреля 1662 г. назначен в полковые воеводы, в товарищи к старшему воеводе кн. Г.Г. Ромодановскому, на место третьего воеводы кн. Б.Е. Мышецкого^[193]. Из сохранившихся документов трудно судить о боевом опыте и военных способностях Приклонского. До 1662 г. нет сведений о том, чтобы ранее он командовал отдельным тактическим соединением. Известно лишь, что как третий воевода он принимал участие в разгроме войска Ю. Хмельницкого под Каневым^[194]. Тем не менее Разрядный приказ доверил Приклонскому руководство авангардными силами в предстоящей наступательной операции, вероятно, считая его способным справиться с поставленной задачей. В Белгород Приклонский прибыл прямо накануне похода к Переяславу 2 июня 1662 г.^[195]

Согласно «Росписи перечневой», после Каневской битвы во второй половине июля 1662 г., к Ромодановскому прибыли подкрепления. В его лагерь «приехали после бою Юраски Хмелницкого» следующие служилые люди: 6 есаулов, 1 завоеводчик и 24 начальных человека, 260 копейщиков и рейтар, 527 драгун, 46 солдат, 30 донских казаков. Таким образом, во второй половине июля 1662 г. войско Ромодановского увеличилось на 894 человека^[196]. Среди прибывших были рейтарский полковник Индрик Тур, драгунский полковник Адам Эль и полковник солдатского строя Олферий Выберх, временно заменивший, вероятно, отсутствующего О. Спешнева. С другой стороны, с учетом ухода переяславского отряда (3 000), ранее присланного Волконским обратно в Переяслав, количество воинов в полевой армии увеличилось менее чем на тысячу.

В сохранившейся отписке Ромодановского царю, опубликованной Н.Н. Петровским, указано число рот и шквадрон, посланных с Приклонским, но не во всех частях обозначено точное число бойцов^[197]. Согласно «Росписи перечневой» за Днепр ходили 86 голов, есаулов, завоеводчиков и начальных людей; 1 900 копейщиков и всех полков рейтар; 560 драгун, 1 239 солдат, 246 донских казаков и 200 стрельцов^[198]. Соединив данные двух источников, можно точно определить состав и численность отряда М.В. Приклонского. Всего у него был 4 231 боец. (Табл. 10)

Таблица 10. Полк М.В. Приклонского в походе на правый берег Днепра 25 июля 1662 г.

По прибытии в Черкассы Приклонский должен был соединиться с драгунами подполковника Любима Вязевского, а затем «промысл чинить» над городами той стороны Днепра, которые откажутся присягнуть царю^[199]. Поэтому к указанному числу следует также добавить драгун Вязевского (около 570 чел.). Кроме этого, из позднее написанной челобитной сотника Острогожского полка Федота Майкова следует, что в походе за Днепр участвовали и острогожские слободские казаки^[200]. Поскольку Ромодановский не упоминает об острогожцах, их вряд ли было много, вероятно, не более сотни. Общую численность отряда воеводы М.В. Приклонского следует определить примерно в 4 900 чел. Итого, все русско-казацкие силы М.В. Приклонского и В. Золотаренко (из расчета не более 3 000 нежинцев), перешедшие Днепр в конце июля, не превышали 8 000 чел.

В «Летописи Самовидца» сказано, что когда Ромодановский направил Приклонского за Днепр, его обоз находился в «слободце Богушковой» (по Н.И. Костомарову – Богушевка). С учетом данных за июль 1662 г. можно определить, что после отправки за Днепр отряда М.В. Приклонского князь располагал примерно 7 500 чел. Полтавский полк, вероятно, сразу после получения вестей о приближении татарской орды был отправлен на защиту Полтавы еще до похода за Днепр, поскольку сведений о его участии в боях найти не удалось.

^{Кампания на Украине 24.07–08.09.1662 г.}

27 июля Приклонский занял Черкассы, откуда послал под Смелу (в отписке – Смелое) копейные роты под началом Т. Шеншина. Жители Смелы сдались Шеншину без боя. 29 июля Шеншин овладел Костантиновым. Константиновские казаки, сторонники Хмельницкого, побежали к Лебедину лесу. Шеншин захватил в лесу их таборы и «многих побил». За оказанное сопротивление городки Константинов, Баклеев и Орловец были выжжены. После этого сдалось местечко Белозерцы^[201], жители которого присягнули царю.

31 июля Ромодановский с основными силами выступил из своего лагеря под Черкассами на левом берегу Днепра и пошел вдоль реки по течению. В тот же день он достиг перевоза через Днепр у Бужина. Одновременно князь приказал Приклонскому двигаться к Бужину по другому берегу. По плану командующего, Приклонский должен был занять Бужин и обеспечить переправу основных сил. Как писал царю Ромодановский, «над Чигирином чинить промысел станем»^[202]. Воевода предусмотрительно не форсировал Днепр основными силами, поскольку получил сведения от пленных о том, что идет к гетману «на споможенье салтан с ордою»^[203].

^{Пистолет и седельные ольстры (кобуры) XVII в. Современный рисунок}

Черкассы сдались Приклонскому без боя. Полковником в Черкасском полку был поставлен Михаил Гамалея, с которым, согласно Самовидцу, оставили немного «Москвы». Далее Приклонский двинулся по правому берегу реки к Чигирину, а Ромодановский «сим боком Днепра» также пошел вниз по течению и «противно Бужина стал над Круковом»^[204]. В данном случае имеется в виду местечко Крюков на левом берегу Днепра.

В результате первого этапа похода Приклонского Корсунский и Черкасский полки перешли на сторону Москвы. С учетом Каневского полка, ранее присягнувшего царю, к началу августа 1662 г. русские войска и левобережные казаки контролировали территории уже трех казацких полков Правобережья. Следующей целью должен был стать Чигирин. Этот город являлся гетманской столицей, и овладение им имело важное военно-политическое и моральное значение для сторонников Москвы на Украине.

В поисках спасения Хмельницкий побежал к татарам. Неизвестный автор «Виршованной хроники» (1682) писал, что после Каневского разгрома Юрась, «взяв гроши из скарба, загнал коня, мчав галопом до орды хана, умоляя о помощи». Недолго ожидая, он «сильную орду получил» и «кликнувши клич» своим, кто остался, «повел их против московитов»^[205]. Вероятно, в это время к Чигирину прибыли Подольский и Брацлавский полки, не принимавшие участие в битве под Каневым.

Второй этап похода Приклонского на Правобережную Украину, целью которого было взятие Чигирина, закончился поражением русского отряда от крымско-татарского войска. Для начала рассмотрим описание хода этой кампании в опубликованных записках участников и современников тех событий.

^{Худ. Р. Кнётель. Немецкий мушкетер 60-х годов XVII в.}

Как уже было отмечено выше, первоисточником, повествующим о «великой победе» гетмана Юрия Хмельницкого над неприятелем, стало его письмо королю Яну Казимиру от 11 августа 1662 г. Фрагмент письма, относящийся к данному сражению, стоит привести полностью:

«Хан, его милость, храня клятвенно братство с вашею королевскою милостию, по настоятельной моей просьбе и крайней нужде, хотя и не скоро, прислал их милости, салтанов Селим-Гирея и Мегмет-Гирея, с великими ордами на помощь против неприятеля; однако, по счастию величества вашей королевской милости, при доброжелательстве его милости хана и храбрости их милостей солтанов, Господь Бог благословил намерения наши. Ибо во-первых, под Крыловым, перваго Августа по старому стилю, мы совершенно уничтожили больше трех тысяч Москвитян и Дейнеков; взяли две пушки, всю военную амуницию и много знамен. В другой раз, 3-го Августа, десять тысяч отборного Московского войска, которое Ромодановский вел в наши страны к Чигирину, погибло с лагерем под Бужином; мы взяли семь царских пушек, огромное количество хоругвий, барабанов и разных войсковых снарядов…»^[206].

Более подробную информацию, в основу которой легла реляция Хмельницкого и, вероятно, иные сообщения из гетманской ставки, можно найти в описании боев под Крыловым и Бужиным Мартином Майером в «Theatrum Europaeum». Так, рассказ Майера об этом бое, в изложении украинского историка Е.В. Литвиненко, выглядит следующим образом: «гетман со своими полками втайне двинулся под Крылов, город, который московиты осаждали и все еще брали приступом, и как только настала ночь, примерно 1 000 татарских всадников напали на укрепления неприятеля». Е.В. Литвиненко, со слов Майера, указывает неверную дату: «Хмельницкий неожиданно напал на обоз московитов 30 июля (9 августа) 1662 г. Победившей стороне достался весь обоз и три пушки. Отечественные (т. е. украинские. – И.Б.) источники, описывая поход Хмельницкого на Крылов, про это не сообщают»^[207].

Бой под Бужиным, согласно Мартину Майеру, происходил таким образом: «На следующий день (после боя под Крыловым) Хмельницкий и несколько тысяч татар двинулись далее вперед и смело атаковав разместившихся под Бужиным московитов, вынудив их отступить в город, где они защищались на протяжении ночи, но потеряли 3 пушки. Той же ночью Хмельницкий приказал отрезать дорогу на Киев, которую хотели захватить московиты, следуя со своей пехотой вместе с ордой сосредоточив свое внимание на противнике, чтобы он не мог уйти… Одновременно с тем, как московиты утром вышли из Бужина и хотели идти к Днепру, он (Хмельницкий) мощно напал на них, разбив конницу и загнав ее в реку, где также еще при переплывании реки многие были порублены татарами: часть войска нашла свою могилу в Днепре, а часть татары забрали в полон, также было захвачено 6 пушек. Из-за этого холодного купания и сильного кровопролития на Украине московская армия сильно ослабла, поскольку много утратила пленными, так что осталось 18 000…»^[208].

^{Кавалерийская атака в XVII в. Фрагмент гравюры из книги Дж. Крузо. XVII в.}

В хронике Ерлича сообщается, что Хмельницкий, собрав оставшихся у него казаков, отплатил Москве за поражение под Каневом: «Загнал их, имея орды при себе с 40 000 в Днепр; одних убили, других поймали, а третьи сами погибли, пушек взял несколько штук»^[209]. Стоит отметить, что Ерлич не был участником этой кампании, поэтому его свидетельство не заслуживает особого доверия. Тем не менее наиболее интересной информацией у автора является указание на численность крымско-татарской орды.

Игумен одного из киевских монастырей Ф. Софонович, также далекий от военных действий под Бужиным, тоже пишет о больших потерях русских: «Хмелницки побегши, найшол орду под Чорним лесом готовую москву перебудил на той бокъ и много потопил москалей. Тогде ж Канев татаром видал за всем Хмелниченко за тое, гнев на их держачи, же наперед Сомку здалися»^[210]. Данное сообщение любопытно указанием на место дислокации орды накануне Бужинского – «Черный лес». Урочище с таким названием, являющееся остатком большого лесного массива, находится к югу от Чигирина.

«Летопись Самовидца», которая считается украинскими историками наиболее достоверным нарративным источником, сообщает об этом бое весьма ценную информацию. Хмельницкий, спешно прибывший в Чигирин, в тот же час послал гонцов за помощью к орде, «его посланцы застали готовую орду в полях, и зараз поспешил салтан, укилканадцять тисячей перебраной орди, пришол до Чигирина. О чом уведомившися, столник Приклонскш рушил з Бужина к перевозу, и так оных напала орда, и оборонною рукою до самого перевозя шили табором и мало що утратили. Тилко ж наш люд несталый, зоставивши табор, через Днепр в плынь пойшол, тилко (гармати^[211]) поромом перевезли, що татаре аж у Днепр за Москвою уганяли, але з берега стрелбою з гармат и дробною оных отбывали, бо вода мала на тот час была. И так, болше не бавячися у Днепра, пойшли с Приклонским к Лубням»^[212].

Обращаем внимание на три момента: первое – Самовидец (вероятный участник похода) отмечает малые потери русского отряда при переправе через Днепр, второе – нестойкость казаков в бою, преждевременно бросивших свой табор и переплывавших реку на левый берег; третье – по словам Самовидца, артиллерию успели спасти от крымских татар, перевезя ее на паромах.

^{Русская конница под Ригой в 1656 г. Франмент гравюры Д. Перетта. XVII в.}

В дополнение к цитированным текстам стоит привести фрагменты летописей Самойло Величко и Григория Грабянки. Хотя указанные авторы не были современниками событий и их летописи написаны уже в начале XVIII в., эти сочинения нередко используются историками для реконструкции событий. Самойло Величко записал, что Хмельницкий, переправившись через Днепр, и «орду з козаками своими совокупивши, встретил их против Бужина, и силнiй с ними бой учинивши, зломiл оние, и як сам прежде под Каневом нагнан, так и их всех, веты за веть, против Бужина в Днепр нагнал и едним, которiи возмогоша чрез Днепр преплинути, а другим (кроме тих, иже от оружiя бранного трупом на пляцу падоша) не возбранил потонути»^[213].