Текст книги "Без риска остаться живыми"

Автор книги: Игорь Акимов

Соавторы: Владимир Карпеко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 5 страниц)

Ляжет на сердце непомерная тяжесть и долго еще давит и давит... И, наконец, у самого над ухом чиркнет пуля, вопьется в ствол березки, из-за которой ты только выскочил, удивленно глянешь на отверстие, по краям которого кора еще шевелится, и белым холодом смерти повеет от нее на тебя.

Свою смерть капитан Кулемин уже видел однажды – она влетела в блиндаж сверху и застряла между балками перекрытия. Кулемин услышал удар, треск и, зажмурившись, сжался в комок, ожидая взрыва. "Вот-вот!.. Вот-вот!.. Вот-вот!.." – бешено стучало в груди. Но взрыва все не было, и он открыл глаза. Прямо на него смотрело тупое рыльце снаряда, колпачок взрывателя тускло поблескивал в тоненьком лучике света, просочившемся сквозь пролом в перекрытии. Кулемин завороженно смотрел на него, не двигаясь и не дыша. Ему казалось, что стоит пошевелиться – и сразу рванет!..

В этот момент в блиндаж протиснулся старшина. Кулемин дико и пронзительно заорал на него: "Стой!.. И не шевелись!.." Старшина испуганно уставился на него, не понимая, в чем дело, и тогда Кулемин медленным движением поднял правую руку и пальцем указал на неразорвавшийся снаряд. Старшина быстро-быстро заморгал глазами, но вдруг, сообразив, успокоенно сказал: "Вже ничего нэ будэ... – тильки якщо упадэ... А так – ничего нэ будэ..."

– Вызови саперов, – почему-то шепотом сказал Кулемин и выскочил вслед за старшиной из блиндажа, едва не ставшего его могилой.

Было это давно, около года тому назад, но до сих пор у капитана осталась неприязнь к закрытым помещениям. Ему казалось, что на открытом месте можно как-нибудь отпрыгнуть в сторону, спрятаться, и хотя наивность подобных рассуждений была очевидна, Кулемин упорно избегал долгого сидения в блиндажах и других укрытиях...

Вот и сейчас Кулемин, попыхивая "Казбеком", с неодобрением поглядывал на узкую щель, ведущую в блиндаж, где временно обосновался штаб дивизии. Стенки щели были обшиты досками с немецкой аккуратностью, и такие же аккуратные деревянные ступеньки вели вниз. Папироса кончилась, но капитан все еще пытался тянуть "фабрику". На душе было тошно. Он старался не думать о Пименове и все-таки думал о нем. Он говорил про себя: "Эх, Паша!.. Эх!.." – и не было больше слов, не хватало, не знал он их, все растерял куда-то, сейчас, в такой момент, растерял, когда, кажется, хоть умри, а выговорись. А ведь он знал столько слов... "Ведь я знаю столько слов! – убеждал он себя. – Ведь это же моя профессия. Надо только сосредоточиться – и вспомнить. И сразу будет легче, я же знаю..."

Но он не мог сосредоточиться, и вспомнить не мог вообще ничего. И вдруг понял чуть ли не с ужасом, что даже Пименова забыл... Только какая-то тень осталась в памяти, линия, общий облик, освещенный улыбкой, как в тот самый первый момент, когда они встретились взглядами – угадавшие друг друга в толчее приемной генерала Суржанова.

"А может, так и надо? – подумал было Кулемин, и тут же отрубил решительно: – Так нельзя. Нельзя!.. Ведь с ним ушла часть моей души. Как же я могу отказаться от них?.."

"А многих ли ты помнишь, кто ушел прежде? – год назад, и два, и три? ты всех их помнишь? и тех, кто погиб месяц назад – ты помнишь их тоже?" – спросил он себя. И ответил; – "Нет".

Потому что вспоминать о них времени почти нет: не пришло еще это время, чтобы их вспоминать. Потому что сейчас ты должен думать о живых. И завтра тоже – если сам останешься жив. Ты должен о них думать все время – может быть, благодаря этому больше останется в живых. И вот если мы доживем – мы вспомним...

А вспомнят ли те, что придут после нас?.. Что им будет вспоминать – наши рассказы? Они будут их слушать... Но ведь тот мир, если самому не пережить его, так далек от мира обычного, от семенных ссор, от неурядиц на работе, от отчаянья из-за разболевшегося зуба... Поймут ли они нас?..

"Не думают, какою куплен кровью", – вдруг вспомнил он по-итальянски строку из Данте, и повторил, вслушиваясь в каждое слово: "Не думают, какою куплен кровью..." Эта жестокая мысль вдруг принесла ему облегчение. Он все повторял и повторял эту строку, и какая-то отрешенность и покой снизошли на него. "Я же знал, – думал он, -что какие-то настоящие слова всегда есть. По любому поводу. Их надо только вспомнить – и сразу станет ясно, просто и, может быть, – легко.

"Не думают, какою куплен кровью..."

Прощай, Паша Пименов. Я знал тебя мало, но мы ведь не зря сразу угадали друг друга в толпе. Я еще вспомню тебя. Твои глаза, нос и губы. И выпью за тебя... А сейчас прости – и уйди. Ведь мне пора идти к Касаеву и доложить о результатах твоего поиска. Я должен быть спокоен, точен и уверен в себе, как я уверен сейчас в добытых тобою разведданных. Ну, прощай..."

Он затянулся последний раз, вдохнул горечь горелой бумаги, выругавшись, бросил окурок, притоптал его сапогом и спустился в блиндаж.

Штаб свертывался. Связисты уже отсоединили телефонные аппараты и укладывали их в большой зеленый ящик. В другой ящик, железный, громко именовавшийся сейфом, штабные укладывали папки с бумагами. Кулемнн чуть не споткнулся об него и, еще раз ругнувшись, нырнул в следующий отсек. Войдя туда, он привычным движением поднес правую руку к козырьку фуражки и тут же растерянно опустил ее – отсек был пуст. Но раздалось легкое покряхтывание, и по ту сторону стола показалась сначала спина, а потом кирпично-красное от натуги лицо Касаева – полковник переобувался. Кулемин снова козырнул, Касаев махнул на него рукой, не дав сказать и слова.

– Получены данные авиаразведки, – буркнул он, притопывая только что надетым сапогом, -да и левый сосед уже на марше...

Полковник взял карандаш и ткнул им в точку на карте, лежащей на столе;

– Будем выдвигаться сюда...

Потом, что-то припомнив, нахмурил брови:

– А эти твои... Живыми пусть не рискуют мне на глаза показываться...

Кулемин даже задохнулся, закрыл на мгновение глаза... Медленно выдохнул... "Не думают, какою..."

– Они уже ничем не рискуют, – сказал он сухо и сдержанно. И, помедлив, добавил уставное "товарищ полковник", хотя сказать ему хотелось совсем иное.

Где-то неподалеку взревел танк. Лязгало железо, гудели, надвигаясь, моторы, мелко дрожала земля. "Действовать! действовать! действовать! – вот в чем правда и спасение", – думал Кулемин, и чувство неприязни к этому человеку, что стоял перед ним, захлестнулось другим, более сильным и властным:

вперед! туда, где в двенадцати километрах на юго-запад от мызы стоит ненавистный враг, которого необходимо настигнуть и раздавить к чертовой матери!..

13

Был первый день октября – без солнца и без теней; сухой день, слегка окрашенный желто-кирпичной листвою. Было тихо. Ведь дивизионной разведроте полагается стоять далеко в тылу. Это и понятно: если не считать поисков и особых заданий – вполне тыловое подразделение.

Уже почти неделю работы было мало, а вот сегодня случилось. Небольшое такое задание, но не без риска, и исполнителей требовало классных. Капитан Кулемин вызвал ударную группу, и смотрел, как они подходили один за другим, неторопливые, вальяжные, как рассаживались вокруг – кто на седле, а кто на свежий пенек; они грызли семечки и трепались все с той же ленцой, и насмешничали, и даже своего капитана пытались втянуть в этот пустой забавный разговор.

Это были лучшие ребята из разных взводов; их только для таких дел и собирали вместе. Их было четверо, и вместе с ними лейтенант – совсем еще молодой, но три года фронта за плечами и грудь в орденах – ведь говорят, что разведчику схватить орден – пустяк дело... Лейтенант был строен, и ладен, и молчалив. Уже вторая неделя пошла, как он прибыл в их разведроту, все уже знали, как он улыбается, но никто не слышал, чтобы он произнес фразу длиннее, чем из трех слов.

Капитан Кулемин сказал:

– Дело будет обычное... – И объяснил свой план, очень смелый и оригинальный; но уж если не проскочит... и на этот случай тоже был план, но лучше б до него не доходило.

Потом он ждал, что они скажут, но никто не сказал ни слова. Они сидели сосредоточенные и подобравшиеся; что-то преобразило их за эти несколько минут.

Падали листья. Солнца не было, не было и теней. – Да, вот еще что, сказал капитан Кулемин, улыбнувшись лейтенанту, – вы тут еще немного отдохните, обомнитесь, обзнакомьтесь с людьми. А я... Пожалуй, сегодня я свожу их сам.