355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Иэн Уотсон » Блудницы Вавилона (СИ) » Текст книги (страница 16)
Блудницы Вавилона (СИ)
  • Текст добавлен: 10 апреля 2021, 10:00

Текст книги "Блудницы Вавилона (СИ)"


Автор книги: Иэн Уотсон



сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

– В Греции есть образованные рабы, ваше величество, – дипломатично ответил Антипатр. – Некоторые даже служат наставниками. Было бы, конечно, ложным силлогизмом полагать, что такими способностями обладают все рабы. Обычно рабство есть указание на неполноценность. Возможно, объяснимую случайностью судьбы. Однако ж состояние рабства создает естественную нишу для тех, кто в жизни играет роль ослов, в противоположность тем, кто занимает в ней место жеребцов или львов. Так что рабы должны трудиться и некоторые из них даже весьма убедительно орать «иа». Разумеется, никому не придет в голову отменять рабство, как никто не додумается заставлять львов грызть траву. Демократия часто проявляет слабость, потому что пытается услышать все голоса, многие из которых есть голоса тех самых ишаков.

– И как же нам проверить мое утверждение? – спросил нетерпеливо Александр. – Попробуем наугад. Я ставлю один талант золота против нашего любезного Музи и заявляю, что раб побьет меня в споре, превзойдя природным даром ума и логики.

Музи оторвался от бычьего языка и с беспокойством посмотрел на царя.

– Я вызываю почтенного господина Музи, – продолжал Александр, – поскольку вижу, что здесь есть раб, которого он очень высоко ценит. Наверное, за какие-то особенные способности, а?

Алекс попал вдруг в центр внимания.

– Ваше величество, – торопливо заговорил Музи, – посмеет ли раб победить вас в споре, даже если ему по силам это сделать?

– Верное замечание, – проворчал Пердикка. – Если раб действительно умен, он заранее настроится на проигрыш. Победа может поставить его хозяина в неудобное положение.

Царь похлопал в ладоши.

– Объявляю указ! На эту ночь дарую рабу свободу. Пусть присоединится к нам за столом. Дайте ему мой венец из позолоченных лавровых листьев.

Дворцовый слуга метнулся в угол, и не успел Алекс опомниться, как на голову ему возложили металлическую корону из колючих листьев.

Царь махнул рукой.

– Иди и сядь со мной. Ты мне нравишься. Впрочем, после того как милый Гефестион отправился на небеса, мне многие нравятся. И лицо твое кажется знакомым, как будто я видел его в горячечном бреду.

Вот оно, подумал Алекс.

Александр вовсе не прощупывал почву по случаю возможной отмены рабства, чего, возможно, опасался Антипатр, на губах которого застыла бледная улыбка. Не собирался он – по какой-то неведомой причине – и подвергать Музи публичному позору.

Все объяснялось проще: Алекс пришелся царю по вкусу.

– Если сей свободный гражданин – свободный на сегодня – угодит нам, – все более расходился Александр, – то в качестве награды отправится с нами завтра на охоту. – Царь обхватил Алекса за плечи. – Он достаточно крепок, чтобы со смертью сразиться ради славы. Да не дрожи так, свободный человек! Сегодня ты почти что равный мне.

– Ваше величество, – с сомнением заметил Пердикка, – мудрость нового Гефестиона под большим вопросом. Человек, поднявшийся из самых низов…

– Мы не в Вавилоне, генерал. И я пьян. Так что придержи язык. – Царь ткнул пальцем в груду бычьих языков. – Ешьте! Ешьте ваши коровьи языки! – Он рассмеялся. – Вот если бы мы добыли сегодня льва!

Пердикка послушно отрезал кусок языка, но царь схватил блюдо и сунул его Алексу.

– Ты будешь есть язык, свободный человек! Чем больше языков ты съешь, тем лучшим оратором станешь. Ешь! Поглощай! Пресыться ими!

Давно уже Алекс не чувствовал себя таким несчастным. Взяв с подноса язык, он вгрызся в него, надеясь, что скверные застольные манеры охладят порочный пыл Александра. Но царь лишь рассмеялся и жадно приник к кубку.

– Глотай быстрее! – Он вытер губы. – Мне не терпится проверить силу твоего ума.

Почувствовав, что его вот-вот вырвет, Алекс отложил объеденный огрызок. Музи еще ни разу не произнес его имя, царь тоже пока не спрашивал. Предсказать повеление пьяного царя, когда он узнает, что выбрал на роль постельничего тезку, было невозможно.

– Мы готовы? – осведомился Александр. – Тройка лучших. Я выбираю первую тему, господин Музи – вторую, а наш освобожденный раб – последнюю. Итак, первая тема: размер Земли, каким его определил Эратосфен. Я защищаю сторону греческого мудреца.

– Который еще не родился, – проворчал Пердикка.

– Не важно! Согласно книге предсказаний, так оно и будет. – Царь заерзал, приподнялся с ложа и выпустил газы. – Эратосфен посетит Египет. Находясь в городе Сиене, он отметит, что в полдень дня летнего солнцестояния солнце находится непосредственно над головой. В то же время солнце в городе моего имени, Александрии, находящемся в нескольких сотнях миль к северу, отклоняется от вертикали на семь градусов…

Некоторое время он разглагольствовал в том же духе, а когда умолк, все повернулись к Алексу.

Чего от него ждут? Чтобы он спорил с этим? Но Эратосфен рассчитал все правильно! В качестве возражения можно представить лишь тот аргумент, что мир, в котором они – он и царь – обитают, есть на самом деле elektronik модель, существующая лишь благодаря некоей tekhne будущего. Что Вавилония и есть весь мир, и размеры ее не больше того ящика, в котором она находится.

Но не будет ли такое заявление сочтено богохульством? Преступлением, за которое наказывают сажанием на кол?

– Ну? Мы ждем с нетерпением.

Алекс открыл рот, не зная, что сказать. Спасение пришло извне.

Вскрик. Оглушительный треск.

В палатку просунулась голова часового.

– Простите, ваше величество! Генерал Пердикка…

Генерал поднялся, схватил меч и поспешил к выходу. На мгновение палатку осветило пламя бушующего костра. Горела куча собранного хвороста.

Царь потрепал Алекса по щеке.

– Argumentum ex machina, как скажут бритолицые римские варвары! – Он тоже встал и вооружился копьем, моментально трансформировавшись в совсем другого человека – отважного и решительного воителя. – Наверное, львы сами пришли к нам!

Музи последовал за ним. Потом Антипатр. Слуги тоже высыпали в ночь. Алекс, все еще коронованный золотым лавровым венком, вышел последним.

У полыхающей кучи выл и бил себя в грудь Аншар. Незнакомая лошадь нервно переступала с ноги на ногу, косясь на огонь. Возле лошади стоял Неттичин.

Навстречу царю поспешил Пердикка.

– Еще один гонец с сообщением для господина Музи, ваше величество. Глупец вообразил, что за ним гонятся дикие звери, и запалил факел. А когда поднялся, бросил его на хворост, желая предупредить нас.

– Какие известия ты доставил? Что привело тебя сюда среди ночи? – проревел Александр.

То ли Неттичин не признал царя, то ли был слишком потрясен, чтобы думать о протоколе, но направился он прямо к Музи.

– Весть тяжела, хозяин! Дочь твоя здорова. Жена же умерла.

Музи как будто захлебнулся воздухом.

– Какая дочь?

– Доктор Кассандр разрешил госпожу от бремени. Девочка в порядке. Хозяйка от потери крови скончалась.

Фессания умерла? Все вокруг разом потеряло смысл. Надежды умерли, любовь застыла, будущее перестало существовать.

– Там господин Гибил. Я предложил отправиться по следам Аншара, и он согласился. Долг госпоже, один шекель, так и остался за мной. Я был верным слугой ей, таким же буду дочери. Я взял коня и в путь пустился. Ночь пала, дикие собаки выли. День угасал, лучи его бледнели. Земля была мертва, как и моя душа, отравленная ядом змей и скорпионов. Пыль высохших костей дышать мешала, забивая нос. Мой конь безумно мчался, словно спеша сорваться со скалы, собою жертвуя в память моей госпожи. Когда взошла луна, свет ее был тускл и мертвенен. Я слышал, как дракон преследовал меня, желая в сердце погрузить отравленное жало. И вот я здесь.

Кровавый мясник, Кассандр!

Гнев Алекса обратился на Музи – Музи, вытащившего его из города в эту дурацкую экспедицию, едва не закончившуюся для него, Алекса, ролью царского катамита.

– Ты, ничтожный червяк! – прохрипел он, поворачиваясь к потерявшему дар речи супругу. – Любитель львиц. – Глаза Музи расширились. – А теперь еще и Пан-дар раба своей жены.

Чью дочь, по-твоему, носила Фессания? Он не успел сказать это, потому что Музи вдруг оскалился и ткнул в него мечом.

– Защищайся, раб! Если Фессания умерла, то и тебе не жить. Возьми оружие!

– Убей меня и так. Проткни. Потешь тщеславие. Ублажи своего песьего божка. Мне все равно.

– Прекратить! – крикнул Пердикка. – Позор!

Вид ссорящихся заметно оживил царя. Глаза его заблестели.

– Какие страсти здесь бушуют! – воскликнул он сорвавшимся петушиным голосом и тут же, прокашлявшись, продолжил баритоном: – Я запрещаю тебе, Музи, драться с ним! Какой ловкий способ выиграть спор, убив предмет его. Я с ним еще не закончил – очередь моя.

И мне, конечно, жаль, – добавил царь, – что так случилось. Я знаю, что такое горе. Сам пережил недавно смерть Гефестиона. Да, я преодолел печаль.

Музи опустил меч.

– Позвольте мне уехать, ваше величество. И примите в дар этого раба.

– Сегодня он свободный человек, и ты распоряжаться им не можешь. Завтра мы все отправимся на охоту. Царь – как и бог – превыше скорбей смертных. И те, кто служит ему, должны быть тоже выше их. Есть лишь одна бессмертная трагедия, в которой людские беды суть тусклые отраженья в зерцале жизни. Трагедия эта – гибель империй – в широчайшем смысле. Вот с этим роком и обречен сражаться вечно царь. – Из глаза Александра просочилась слеза.

Бросив оружие на землю, Музи шагнул к Алексу.

– У нас у всех свои печали.

– Не могу поверить, что она умерла, – прошептал Алекс.

Царь отшвырнул копье и обнял его за плечи.

– Я начинаю понимать природу нежную печали, которую с тобою разделяет хозяин твой. Позволь тебя утешить. – Он подтолкнул Алекса к палатке.

– Продолжим спор? – спросил Музи.

– К черту спор. Я интерес к словам утратил.

Царь втащил Алекса за собой. Больше в палатку никто не вошел.

Однако, едва добравшись до ложа, Александр растянулся на нем и моментально захрапел. Верх взяло пьянство.

Алекс опустился на ковер. Некоторое время он сидел, думая о том, как скрыться из лагеря. Потом допил из чаши. Перебрался к другой. Выпил из нее. Осушив все, он притулился в углу.

Завтра я должен умереть.

И тут же на смену этой мысли пришла другая. Моя дочь. У меня есть дочь.

Мысль промелькнула и ушла. Дочь была всего словом, которое вскоре потеряло всякий смысл.

Хотя Алекс и не одержал верх в состязании умов и даже не разделил с царем постель, Александр настоял на том, чтобы взять его с собой.

На следующее утро отряд ветром пронесся по дикой пустоши лежавшей за холмами равнины. Всадников сопровождала стая собак во главе с Тикки. Алексу достался конь Ирры, который остался в лагере.

Охотники спугнули мирно щипавших полынь коз. Умчались антилопы. Но львы так и не появились. И как ни рыскали собаки по кустам и между мескитовых деревьев, запах больших кошек как будто испарился. К полудню охотники достигли скалистого хребта, пронизанного мелкими каньонами, но и здесь встретили лишь одинокую лису.

Еще через несколько часов отряд добрался до оазиса, где между деревьев бродило семейство слонов. Охотники ненадолго остановились, смочили рты и отдохнули, дав передышку и лошадям. Но и здесь, как ни всматривались они в высокую траву, львов обнаружить не удалось. Пустились дальше. Вскоре Антипатр заметил лениво спускающегося к земле грифа. Проскакав вперед, отряд наткнулся на останки слоненка. Свора диких собак, почуяв людей, рассыпалась в разные стороны. Невдалеке прохаживались стервятники. Туша еще не была объедена до костей, а мясо не успело высохнуть. Здесь охотники впервые увидели след льва. Собаки рвались на восток. Еще миля – и снова ничего.

– Вперед! Вперед! – кричал Александр. – На край земли, где Океан течет!

И снова бешеная скачка.

Раньше они мчались подобно ветру, но чем дальше на восток, тем сильнее ветер противодействовал им, взметая песок, бросая навстречу кружащиеся пыльные вихри, в очертаниях которых просматривались демоны и змеи. Местность впереди казалась мутным зеркалом, отражавшим разбитую копытами коней пустыню.

Они неслись к солнцу, красный глаз которого мерцал за пыльной завесой. Наконец Пердикка поднял руку и остановился. Остальные тоже натянули поводья. Генерал отпил из фляги и сплюнул.

– Мы слишком далеко забрались, ваше величество. Боги не пускают дальше.

– Вот так всегда, – горько обронил царь. – Неужели никто не поедет дальше?

– В Алсу? – спросил Антипатр. – В бездну?

– А разве мы с тобой не греки?

– Здесь Вавилония, и боги здесь свои.

Неужели они и впрямь достигли края света? Неужели там, за клубящейся туманом расселиной, нет больше ничего? Как ни всматривался Алекс, он ничего не мог рассмотреть – воздух словно превратился в замазанное пылью кривое стекло. Он пришпорил лошадь.

– Я поеду.

Но, сделав несколько шагов, кобыла заржала и попятилась. Алекс не сдавался, однако вскоре почувствовал тошноту. Земля как будто распалась на убегающие вдаль редеющие клочки. Лошадь стала вязнуть. Каждый шаг давался ей все с большим напряжением. Охваченная страхом, она заржала. Дыхание стеснилось. Из щелей мира поднималась удушающая пустота. Внутри у Алекса все пересохло. Он ощущал себя пустой скорлупой, шелухой. Когда сил уже не осталось, Алекс приник к шее лошади, и она медленно, натужно повернулась и понесла его назад.

Приблизившись к отряду, он почувствовал, как тело оживает, заполняясь некоей субстанцией.

– У него обморок, – услышал Алекс реплику царя. Все остальные промолчали.

Вернувшись к хребту, они уже не нашли сил следовать дальше. Да и лошади отказывались продолжать путь. Разделив с собаками остатками пищи, люди повалились на землю, укрывшись потниками.

На заре их разбудил рев. Из кустов на равнине выступил лев.

Схватив оружие, охотники спешно организовались и, разбившись на две группы, спустились с хребта. Псов отправили вперед. Наконец, растянувшись тонкой цепью, отбивающегося от наскоков собак зверя взяли в кольцо. Пердикка, Антипатр и Музи спешились и сняли одежду, оставшись в набедренных повязках. Царь, восседая на коне, наблюдал со стороны.

– Ты тоже, слабак! – крикнул Алексу Музи. – Вставай к нам.

Ничего не поделаешь. Алекс сполз на землю, разделся и взял меч.

Однако встретить опасность лицом к лицу ему не довелось. Музи, отчаянно бросившись на льва, всадил копье в горло зверю.

Глава 9

в которой Алекс обретает красноречие, а леди тает в воздухе

Чем завершить рассказ? И есть ли заключение лучше, чем смерть льва и смерть дамы?

Поначалу смерть Фессании, казалось, соединилась не только со смертью льва, но и со смертью всякого смысла. Пути любви неведомы, однако же она пришла – и вот утрачена. Но что обретено, то потерять нельзя. Любовь осталась с Алексом, как застрявший под сердцем наконечник стрелы – рана, что будет болеть и тревожить до конца жизни, а может, лет пять или десять, пока тот наконечник не выйдет наружу, напоминая болью, что он жив, что Фессания когда-то тоже жила и что они касались друг друга.

Все это Алекс записывает сейчас на восковых дощечках, и их уже немало. Рассказ ортодоксальный закончился бы катарсисом или праздником открытия некоей великой тайны.

Смерть завершает путаную историю каждого из нас, и она же завершит историю мира. Нам не узнать собственной смерти, а значит, мы никогда в полной мере не познаем конца. После смерти человек не может оглянуться, окинуть взором пройденный путь. Также и культура, испустив последнее дыхание, не может посмотреть на саму себя со стороны.

Вернувшись в Вавилон, Алекс некоторое время предавался мыслям о самоубийстве. Возможно, мысли эти были бальзамом для его души, грустной, утешительной мелодией, которую он играл на струнах собственного сердца: погребальной песнью по Фессании, требующей, чтобы певец оставался живым, дабы было кому играть.

Что делать? Пойти к водам, где оплакивают свой храм евреи? Или броситься с Вавилонского моста и утонуть среди кружащихся на воде лодок?

Поступив так, очнется ли он где-то в другом месте?

Смерть от воды – в отличие, например, от смерти на колу или от меча – подразумевает, что ты можешь очнуться где-то еще, что это «где-то еще» существует в виде иного измерения бытия, где ты оживешь, воскреснешь.

Но можешь и не ожить, не очнуться. И тогда уже ты никогда ничего больше не узнаешь ни о мире, ни о себе.

Фессания составила заверенное по всем правилам завещание, в котором возвращала Алексу свободу. Дар сомнительный, поскольку он чувствовал, что если не умрет, то навсегда останется ее рабом. Завещание означало, что Музи не имеет на него никаких прав, а Алекс не несет перед ним никаких обязательств. Его вышвырнули из дома, не позволив даже взглянуть на дочь. Если, конечно, ребенок был его.

Гупта забрал Алекса к Камберчаняну, пообещав, что тому позволят жить там бесплатно и оставаться сколь угодно долго, а при желании поможет с «Глазом Гора». Индиец также намекнул, что умыкнул несколько золотых слитков с гробницы Гефестиона.

По прошествии некоторого времени Алексу пришло в голову, что если памятника заслужил Гефестион, то разве не заслужила его Фессания? Сооружение мемориала – не мраморного, а из слов – требовало времени и старания, но, соорудив его, он вернет Фессанию к жизни.

Вскоре он принялся задело. Гупта наблюдал за Алексом внимательно, время от времени посмеиваясь над чем-то.

Следует сказать, что со смертью Фессании индиец отказался от всякой поддержки идей своего друга касательно Вавилона как фантома, созданного tekhne будущего, борделя elektronik klones.

– Для кого вы пишете? – вопрошал он. – И когда закончите сей Гераклов труд, не произведете ли на свет отчет для кого-то еще, обитающего где-то?

Иногда, предаваясь трудам, Алекс ощущал себя безумной программой, самореализующейся в некоей безумной машине, подражающей другой безумной машине, которая и есть мир, вселенная. Он был Андромедой, прикованной цепями к скале Вавилона и предназначенной в жертву разрушительному времени.

Андромеда, Прометей, Христос. Святая троица – красота, наука, душа, – прикованная к каменному древу времени, терзаемая бурями проносящихся лет. Кровью их ран, нынешних и будущих, окрашиваются контуры истории.

Мысль о самоубийстве как побеге куда-то еще поблекла и отступила. Если то, что писал Алекс на вощеных табличках, всего лишь рассказ об имитации реальности при условии существования где-то мира более аутентичного, то чем тогда его работа отличалась от большинства других писаний – и даже историй, – создавших альтернативные, тщательно продуманные миры, сбежать в которые мог читатель? Вавилон сказочный должен быть более реален – более правдив, идеален, обеспечен большим запасом прочности, – чем тот мир, что породил его, тот, из которого бежали обитатели Вавилона, оставив там, возможно, свои оригиналы, которые, не исключено, со временем почувствуют, что копии, двойники – это они.

У человека часто возникает желание поверить в другой, более возвышенный мир – мир, свидетельств существования которого нет либо никаких вовсе, либо они очень и очень сомнительны. Так возникает вера. Но здесь, в Вавилоне, была реальность. Здесь была жизнь и нигде больше. И другого, кроме Вавилона, ничего и нигде не было, как не было ничего другого и для тех, первоначальных, исторических вавилонян. Как для римлян не было ничего, кроме Рима. Для американцев – Америки. Единственное место – там, где ты есть. И единственная жизнь – та, которой ты живешь.

Иногда кажется, что жизнь состоит из набора символов и аналогий. Что она – ключ к некоей другой, существующей где-то реальности. Но жизнь – это то, что есть. Это все, что есть. Теперь, после смерти Фессании, Вавилон был для Алекса единственным местом, где он мог существовать. Вавилон был его любовницей. А он был рабом Вавилона, его блудницей.

Алекс писал на вощеных дощечках не только в память о Фессании, но и для ее дочери, бывшей также и его дочерью. Их девочка была дитем Вавилона, и только его. С годами он изыщет способ увидеть ее, встретиться с ней, познакомиться и представить историю ее отца и матери. Она будет расти, а он будет присматривать за ней. Лет через шестнадцать она, может быть, тоже пойдет к храму Иштар, и он встретит ее там, хотя и не для того, чтобы совершить кровосмешение. Если только их дочь не будет такой же взбалмошной и капризной, как мать…

Алекс писал для того, чтобы поведать дочери о прошлом, которое есть будущее. Если только она поверит, если только сможет понять…

А пока – прощайте, глупые мысли о том, как броситься с Вавилонского моста. Нет, вместо этого он посетит храм Иштар – завтра! – и возобновит контракт с реальностью Вавилона.

Но сначала закончит отчет. Прежде всего – отчет. В Вавилоне, где время перевернуто, конец всегда начало.

Здесь. Сейчас.

Еще не конец.

Подойдя к воротам двора, затененного ливанскими кедрами, Алекс обратил внимание, что их никто не охраняет. Из-за стены, однако, доносились приглушенные голоса обоих стражников. Улица была пуста.

Голос за спиной.

– Алекс!

Он обернулся. На улице, в нескольких шагах от него, стояла Фессания.

Значит, она все-таки не умерла? Значит, все случившееся было лишь жестокой – или необходимой в силу обстоятельств – интригой? А как же Гибил и Музи? Стали ли они, как и сам Алекс, жертвами ловкого обмана? Может быть, Фессания рассчитала все с самого начала, чтобы ввести в заблуждение Мардука? Обнадежить, а потом сразить трагическим известием? И не была ли оставшаяся в доме Музи девочка дочерью каких-нибудь нищих, выкупленная у родителей Гуптой. Хитрецом Гуптой, с улыбкой наблюдавшего за его, Алекса, трудами и прекрасно знавшего все это время, что Фессания с дочерью скрываются где-то под чужими именами?

Не получил ли доктор Кассандр взятку частью украденного золота? Тела Фессании Алекс не видел. Видели ли его Музи и Гибил? И не была умершая рабыней, лицу которой индиец придал сходство с Фессанией? А может, никакого тела не было вообще, и его заменяла восковая кукла?

Но как же тогда ужасные схватки, свидетелями которых были слуги?

Алекс подбежал к ней, чтобы обнять.

И руки прошли сквозь ее тело. Он сам прошел через Фессанию.

Алекс чуть не упал. Попятился. Она все так же стояла перед ним. Только улыбка слегка померкла.

– Ты – holographos. – Он произнес это тоном обвинителя.

– Конечно же, нет. Я – это я.

– Holographos, иначе и быть не может. Здесь где-то должен быть стеклянный глаз. Мы у ворот Иштар, самое подходящее место! Тебя показывает мне Мардук. Или кто-то другой. Но зачем?

– Если я holographos, дорогой, то тогда я либо образ кого-то вполне живого, но находящегося в другой части города – а с какой стати мне скрывать от тебя свою физическую сущность? – либо я нечто вроде копии, хранящейся в некоем свитке, и в таком случае мы вряд ли смогли бы беседовать. Я не могу быть holographos, верно?

– Тогда что ты?

– Я – призрак. Настоящий призрак.

– Но… призраков не бывает. По крайней мере таких!

– В Вавилоне есть только один призрак. Это я. Умирая, я вспомнила, что ты рассказывал мне тогда, в колеснице, когда мы воровали золото. Вспомнила и вдруг поняла, что знаю, как стать невидимой. Поняла, как сделать так, чтобы безжизненное тело осталось лежать на том перепачканном кровью тюфяке и чтобы моя копия продолжала жить. Мне все стало ясно: как сохраниться в модели Вавилона, как спрятаться, чтобы модель не обнаружила моего присутствия.

И все получилось! О, какая чудесная интрига! Но и рискованная тоже. И опасная. Мне постоянно приходится перемещаться. Ловчить, прятаться, делать вид, что меня нет. Отыскивать пустые уголки и скрытые ниши. Быть хамелеоном. Быть листом стекла. Я потратила сто лет, чтобы научиться фокусам невидимости с тем, чтобы Вавилон не знал, что я здесь. Мне бы и показываться не следовало, но я должна! Потому что ты любишь меня, а я люблю тебя. К тому же призрак ведь и должен время от времени появляться? А иначе он не настоящий призрак! Алекс, ты должен…

Фессания замялась. Оглянулась.

Что? Что он должен? Брать уроки у Гупты, а потом покончить с собой? Чтобы вместе с ней блуждать по матрице Вавилона, как два проказливых привидения?

Не был ли ее голос голосом взывающего к нему неисполненного самоубийства?

Она так и не сказала, что он должен или что не должен делать.

– Я узнала столько нового! Столько восхитительных тайн! Но не сейчас. Мне нужно уходить.

– Подожди, Фес! Ты являлась Гупте?

– Нет, только тебе.

– А можешь? Явиться нам двоим? – Тогда он смог бы удостовериться, что она не галлюцинация, не образ, сформировавшийся в его голове за месяцы работы над отчетом, образ, в который он поверил так сильно, что тот воплотился в призрачную реальность. – Пожалуйста, Фес?

– Не знаю. Не уверена, что это безопасно. Модель в этом случае концентрируется, уплотняется. Она может обнаружить меня и поймать. Думаю, я буду являться тебе одному. Когда смогу. Пожалуй, тебе не стоит говорить обо мне Гупте. Не знаю. Подумаю.

– Выходит, Вавилон все же elektronik модель? Фессания рассмеялась.

– А как же еще я могла бы стать призраком? О!

Она исчезла у него на глазах как раз в тот момент, когда из-за угла вышел мужчина. Высокий, чернобородый, на голове тюрбан. Помахивая резной палкой, он миновал Алекса и вошел в ворота храма. Шазар, наверно, решил взглянуть на образцы предлагаемого Иштар товара. Но уж точно он пришел не за новой невестой для Мардука.

Минуло около трех месяцев с тех пор, как Дебора-Зарпанит отправилась в Нижний мир, а Мардук взял новую супругу. Кандидатуру подбирал уже не Шазар, и следующую тоже выбирать не ему.

Скорее всего он просто наведался с дружеским визитом. Син в гостях у Иштар, как в Игре в Вавилон. Вечной игре.

Страж снова занял место у ворот и торопливо подтянулся. Проходя мимо Алекса, Шазар едва ли обратил внимание на незнакомца. К тому же волосы у Алекса успели отрасти.

Ему не нужно было брить голову в знак верности Фессании. Ее метка, знак льва, навсегда останется на щеке, как слишком пылкий поцелуй.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю