сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
И есть ли среди всего, что приятно тщеславию созданий, что проясняет сердце, подчиняет чувства, покоряет души, овладевает страстями, терзает умы и похищает рассудок, нечто столь прекрасное, как забота любящего о любимой? Я видел это свойство многократно, и поистине, это зрелище дивное, указывающее на чистую нежность, в особенности если это любовь, которую скрывают. И если бы видел ты любимую, когда вопрошает ее любящий намеком о причине гнева ее, и видел бы, как смущается влюбленный, стараясь выйти оттуда, куда попал, оправданиями и обращает их не в ту сторону, стремясь подыскать для своих слов смысл, который он мог бы выставить перед собеседниками, — ты, поистине, видел бы диво и скрытую усладу, с которой не сравнится никакое наслаждение. Я не видел ничего более привлекающего сердца, глубже проникающего в их жизнь и лучше пропивающего уязвимые места, чем подобное дело, и имеют любящие при сближении оправдания, которые делают слабыми людей с острым умом и сильными мыслями. Я увидел это как-то раз и сказал:
Когда я смешаю правду и ложь, я заставлю беспечного принять все, что желаю.
Но между ними есть истинное различие, и признак его виден разумному.
Так золото, если прибавить к нему серебра, покажется настоящим глупому юноше;
Но если встретишь ты искусного ювелира, отличит он чистое от поддельного.
Знаю я юношу и девушку, которые любили друг друга. И лежали они, когда был у них кто-нибудь, и была между ними большая подушка, из тех, что кладутся за спину знатных людей на коврах, и встречались их головы за подушкой, и они целовали друг друга и не были видимы, и казалось, что они только потягиваются от утомления. И одинаковость их любви достигла степени великой, так что влюбленный юноша даже иногда обижал девушку. Об этом я говорю.
Одно из чудес времени — ошеломляет оно и слышащего и говорящего -
Желание коня иметь всадника, и унижение спрошенного перед вопрошающим,
И милость пленного к берущему в плен, и стремление убитого к убивающему.
Хотя никогда прежде не слышали мы средь людей о покорности желаемого желающему.
И можно ли это иначе понять, как смирение терпящего действие перед действующим?
Рассказывала мне женщина, которой я доверяю, что она видела юношу и девушку и оба они любили друг друга избыточной любовью. И сошлись они в одном месте для веселья, и был у юноши в руке нож, которым он резал какие-то плоды, и потянул он нож слишком сильно и обрезал себе слегка большой палец, так что показалась на нем кровь. А на девушке было дорогое платье с золотым шитьем, имевшее цену, и она пожертвовала своим рукавом и, разорвав его, вынула оттуда кусок полотна, которым юноша завязал себе палец. Но такой поступок для любящего — малость в сравнении с тем, что он должен делать; это для него обязательное предписание и ниспосланный закон, — как же нет, когда он пожертвовал собою и подарил любимой свою душу? В чем же откажешь после этого?
Рассказ
Я застал в живых дочь Закарии, сына Яхьи ат-Тамими, прозванного Ибн Берталь; ее дядя, Мухаммад ибн Яхья, был судьей мусульманской общины в Кордове, и братом его был везир-военачальник, которого убил Галиб [73] в знаменитой стычке у границы, вместе с двумя своими военачальниками — Мерваном ибн Ахмадом ибн Шахидом и Юсуфом ибн Саидом аль-Акки. Дочь Закарии была замужем за Яхьей ибн Мухаммадом, внуком везира Яхьи ибн Исхака. Гибель поспешила поразить его, когда они жили счастливейшей жизнью, в самой светлой радости, и горе его жены дошло до того, что она проспала с ним под одной простыней ночь, когда он умер, и сделала это последней памятью о муже и о близости с ним. И потом не оставляло ее горе до времени ее смерти.
И поистине, проявление сближения украдкой, при котором обманывают соглядатая и остерегаются присутствующих, как например скрытый смех, покашливанье, движение руками по телу, прижиманье боками и пожатие рукой или ногой, западает в душу сладостным образом. Я говорю об этом:
Сближению сокрытому принадлежит место, которого нет у сближений возможных, не скрытых.
То сладость, смешанная со страхом, как соленые рыбки на белом хлебе.
Рассказ
Рассказывал мне человек верный из друзей моих, благородный, из знатного дома, что в юности привязался он к девушке, жившей в одном из домов его семьи. А ему не давали к ней доступа, и блуждал из-за нее его разум. — И однажды, — говорил он мне, — пошли мы гулять в одно из наших поместий на равнине, к западу от Кордовы, с несколькими братьями моего отца, и стали ходить по садам, и удалились от жилищ, и развлекались мы у каналов, пока небо не покрылось облаками и не пошел дождь. А под рукой не было достаточно покрывал, и мой дядя, — говорил рассказчик, — приказал подать одно покрывало и накинул его на меня, и велел ей укрыться со мною, — и думай что хочешь о возможностях сближения на глазах людей, когда они этого не знали. О, как прекрасно собрание, подобное уединению, и многолюдство, сходное с одиночеством!… И клянусь Аллахом, я никогда не забуду этого дня, — говорил он мне, и я хорошо помню, как он рассказывал эту историю, и все его члены смеялись, и он трясся от радости, несмотря на отдаленность встречи и длительность времени.
Я скажу об этом стихотворение, где есть такой стих:
Смеется сад, и плачут облака — подобно любимому, которого видит влюбленный, плененный.
Рассказ
Вот диковинное сближение, о котором рассказал мне какой-то мой друг. В одном из домов, находившихся поблизости, была у него возлюбленная, и было в обоих домах место, с которого один из любящих видел Другого. И девушка становилась на это место (а между ними было некоторое расстояние) и приветствовала юношу, и была рука ее обернута ее рубашкой. И юноша заговорил с нею и спросил ее об этом, и она отвечала: — Может быть, узнают что-нибудь о нашем деле, и встанет сюда для тебя кто-нибудь другой, и будет тебя приветствовать, и ответишь ты ему, и оправдается предположение. Это знак между мною и тобою, и если увидишь ты непокрытую руку, делающую тебе знак приветствия, — это не моя рука, и ты не отвечай.
И нередко наслажденье близостью и согласие сердец таково, что появляется в сближении дерзость и не смотрят влюбленные на хулящих, не скрываются от наблюдающего и не думают о доносящем, — напротив, упреки тогда подзадоривают. Описывая сближение, я скажу стихи, среди которых есть такой:
Сколько кружил ты вокруг любви, и досталось тебе то же, что достается бабочкам.
Оттуда же:
Треволненья любви идут к близости, как идет на свет огня ночной путешественник.
Оттуда же:
Он утолил меня близостью с госпожой моей, как утоляют жажду сильно жаждущего.
Оттуда же:
Не останавливай глаз у предела: красота его все увеличивается и распространяется.
Я скажу еще из одной моей поэмы:
За кровь убитого страстью дадут ли плату? За плененного страстью заплатят ли выкуп?
И будет ли на веку моем к ней возвращенье, подобное минувшему дню в долине!
Я был тогда плывущим и жаждущим — о великое диво плывущий и жаждущий.
Изнурен я, владычица моя, от страсти, но не увидят меня глаза посетителей.
Как приведет страсть к тому, кто скрыт от глаз оседлого и кочующего?
Наскучило врачу лечить меня, и жалеют меня из-за недуга завистники.
Глава о разрыве
К бедствиям любви относится и разрыв. Он бывает нескольких видов, и первый из них — разрыв, вызванный осторожностью из-за присутствующего соглядатая. Такой разрыв слаще всякого сближения, и если бы внешность слова и законы наименования не требовали включения его в эту главу, я, наверное, устранил бы его из нее и счел бы его слишком высоким, чтобы быть в ней начертанным. И видишь ты тогда, что любимая отворачивается от любящего, обращается с речью к другому и двусмысленно отвечает намекающему, чтобы не настигли его предположения и не опередили его подозрения. Ты видишь, что и любящий поступает так же, но природа увлекает его к возлюбленной и душа его к ней направляет вопреки ему, и видишь ты тогда, что, отворачиваясь, подобен он идущему навстречу и, молча, как бы говорит, и смотрит он на самого себя, глядя в другую сторону.
И когда человек, острый и догадливый, раскроет воображением тайный смысл их речей, поймет он, что скрытое отличается от явного и высказанное громко не есть суть дела. Поистине, это зрелище, навлекающее смуту, и вид, приводящий в движение спокойное, волнующий умы, возбуждающий душу и влекущий к мужеству. У меня есть стихи кое о чем из этого, и я приведу их, как мы условились, хотя в них и выражена другая мысль. Вот один из них:
Бранится Абу-ль-Аббас, не зная его природы, как порицает рыба страуса за жажду.
Оттуда же:
Скольким друзьям оказывал я почет — не добровольно и не по принуждению, но ради чего-нибудь и умышленно.
И делалась милость эта ради другого, как расставляют силки с зернами для птиц.
Я скажу еще стихи из поэмы, заключающей различные изречения и всевозможные свойства природы.
Радость моего сердца — тому, кого я избрал; радость улыбки зубов — тем, кого я сторонюсь.
Ведь пьют колоквинт противный, если болезнь есть, и оставляют чистый мед, хотя и любим он.
Отвернулся я, принуждая душу, от того, кого я хочу, хоть я несчастен и терплю тяготы.
Видел ли ты, чтобы жемчужины скрытые и всякий жемчуг вообще можно было искать, не погружаясь в море?
Отклоняю я душу от разных ее свойств, если в ином действительно то, чего я желаю.
Так и Аллах прежде нас изменил свои законы на то, что ближе и скорей ведет к исправлению.
Встречаю я качества всякой твари подобными им, а названия моих свойств — здравые, безупречные.
Так и вода принимает цвет своего сосуда, а в основе цвет воды — белый, приятный.
Оттуда же:
Я поставил владык любви моей на место моих качеств, — жизнь моя в них и смерть из-за них страшна.
Оттуда же:
Я не из тех, кого располагает улыбка, и отчуждение не выражает того, что в моей душе.
Внутренне хочу я бежать от атого человека, а наружно — «семья, приют и простор» [74] .
Я видел: высоко вздымается пламя войны, но сначала начинается она игрою.
На пестрой змее узоры, и дивен цвет ее, а под узорами — яд, в нее вложенный.
Поистине, блеск меча прекраснее всего видом, но когда взмахивают им, в нем острая гибель.
Униженье души считаю я гордостью ее обладателей, если достигнет она им того, чего хочет.
Ведь кладет человек лик свой на землю, а назавтра приходит хранимый и взысканный милостью.
Позор, что гонит пред собой величие, лучше для юноши, чем величие, если идет за ним конь унижения.
Сколько раз после скудости видим мы пиршество, и нередко приводит голод за собой изобилие.
Не вкусил тот величия души, кто ее не унижает, и не наслаждался отдыхом тот, кто не уставал.
Найти немного воды после жажды — слаще и приятней тебе, чем дважды напиться, когда возможно.
Оттуда же:
Во всякой твари ты видишь различие, проси же хорошего, если не даровано тебе лучшее.
Соглашайся идти к воде мутной только при необходимости, когда нет на земле кроме нее питья.
Не приближайся к соленым водам — они застревают в горле, и жажда свободному достойней и обязательней.
Оттуда же:
Бери же от даров ее сколько придется, довольствуйся малым — не будь занят мыслью о том, кто одолевает.
Ведь нет у тебя для нее ни руки, ни условия; ни мать она, если достигнешь успеха, ни отец.
Оттуда же:
Не теряй надежды на то, что достается с помощью хитрости, если и далека она, — бывает ведь дело далеким и трудным.
Не доверяй мраку — заря поднимается; не думай о свете — солнце ведь заходит.
Оттуда же:
Будь настойчив — вода точит скалу, когда долго набегает она на нее и уходит.
Делай чисто и не будь ленивым; действуй понемногу, как бы часто ни делал ты, — ведь моросящий дождь не обилен, но просачивается в землю.
И если бы мог человек кормиться ядом, яд бы питал его и была бы в нем для него пища испытанная.
Затем бывает разрыв, вызванный любовной надменностью. Он слаще многих сближений, и поэтому случается он только при уверенности каждого из влюбленных в другом, когда утвердится доказательство действительности его договора. Тогда-то и делает возлюбленная вид, что порвала, желая видеть стойкость любящего, и чтобы не была его жизнь вполне ясной и опечалился бы он от этого, если чрезмерна его любовь, — не из-за того, что случилось, но боясь, что возвысится это дело до чего-нибудь более значительного и будет разрыв причиною иного, — или же опасаясь, что наступит беда от случившегося пресыщения.
Мне пришлось в юности порвать таким образом с кем-то, кого я любил, и разногласие немедленно проходило и снова возвращалось. И когда это участилось, я сказал для шутки стихотворение, сочиненное тут же, каждый стих которого я заключил полустишием из начала «Подвешенной» поэмы Тарафы ибн аль-Абда [75] , — это та, которую мы читали с объяснениями под руководством Абу-Саида аль-Фата аль-Джафари, со слов Абу Бекра аль-Мукри, ссылавшегося на Абу Джафара ан-Наххаса — да помилует их всех Аллах! — в соборной мечети Кордовы. Вот оно:
Я вспоминаю дружбу любимого — подобна она следам кочевья Хаулы на сверкающих камнях Самхада.
Я помню дружбу мою с ним, крепкую — блестит она, как следы разрисовки на поверхности руки.
Я стоял с ним, неуверенный в возвращенье его, но и не потерявший надежды, и плакал, и плакал до утра.
Пока не продлили люди упреков мне и не участили их, говоря: — Не погибай от горя и будь твердым!
И разные виды гнева того, кого я люблю, были точно большие корабли среди потоков в долине Дада.
И повороты от разрыва к близости были подобны лодке, то отклоняемой мореходом, то идущей прямым путем.
За временем прощения следует время гнева — так разделяет кучку земли рукою играющий.
И улыбается она мне, а сама в гневе и отвернулась, и как бы кладет она одну на другую две нити — жемчуг и изумруд.
Затем бывает разрыв, вызванный недовольством за проступок, который совершил любящий, — в этом некоторое бедствие, но радость возвращения и счастье прощения уравновешивают то, что прошло. Поистине, благоволение любимой после гнева дает усладу сердцу и занимает в душе место, выше которого не будет никакое из дел мирских! И разве наблюдал наблюдающий, видели глаза и возникало в мысли что-нибудь более усладительное и желанное, чем место, откуда ушли все соглядатаи, удалились все ненавистники, и скрылись все сплетники, и встретились там двое влюбленных, которые порвали между собою из-за проступка, совершенного любящим, и продлилось это немного, и началось некоторое отчуждение. И нет в этом месте препятствия для долгого разговора, и начинает любящий оправдания, проявляя смирение и покорность и, приводя явные доказательства, — то смелеет, то унижается и бранит себя за минувшее, то доказывает свою невиновность, то хочет извинения и взывает о прощении, то признается в проступке, хотя вины за ним нет. А любимая, при всем этом, глядит в землю и украдкою, незаметно, бросает на него взгляд, а иногда и смотрит на него долго, а потом улыбается, пряча улыбку, — и это признак прощения. И затем обнаруживается в беседе их принятие извинения и внимание к словам, и стираются грехи, созданные доносом, и исчезают следы гнева, и начинаются тут ответы: — Хорошо! — и — Твой проступок прощен, если он и был, как же иначе, если и нет проступка. — И заключают они свое дело возможным сближением и прекращением упреков и согласием, и расходятся любящие па этом. Вот положение, для которого слабы прилагательные, и бессилен язык определить его! Я попирал ногами ковры халифов и присутствовал на собраниях царей, и не видел я благоговения, равного благоговению любящего перед любимым. Я видел власть насильников над вельможами, и могущество везирей, и увеселения правителей государства, но не видел я более счастливого и сильней радующегося своей жизни, чем любящий, убежденный, что сердце любимой с ним, и уверенный в ее склонности и действительной любви.
И бывал я при том, как стояли оправдывающиеся перед султанами, и становились люди, заподозренные в великих грехах, перед непреклонными и несправедливыми, и не видел я никого смиреннее, чем влюбленный обезумевший, когда стоит он меж рук гневной возлюбленной, которая исполнилась негодования, и одолела ее жестокость.
Я испытал и то и другое, и в первом положении был я крепче железа и пронзительней меча, не отвечая на униженность и не помогая в смирении, а во втором — послушнее плаща и мягче шерсти, — я спешу к отдаленнейшим пределам покорности, если есть от этого польза, и ловлю случай быть смиренным, если производит это действие. Я стараюсь смягчить любимую языком и погружаюсь красноречием в тончайшие мысли, стараясь всячески разнообразить речь и усердствуя во всем, что вызывает благоволение.
Клевета — одно из явлений, вызывающих разрыв, и бывает она в начале любви и в конце. В начале любви — это признак истинной влюбленности, а в конце — признак ослабления любви и врата к забвению.
Рассказ
