Текст книги "Побасенки"

Автор книги: Хуан Арреола

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

ЕВА

Он преследовал ее по всей библиотеке – меж столов, стульев, пюпитров. Он убегала, крича о женских правах, всегда попираемых. Их разделяли пять тыщ нелепых лет. Пять тыщ лет ее неизменно притесняли, унижали, превращали в рабыню. Он пытался оправдаться; скороговоркой, отрывисто возносил ей хвалу; голос его прерывался, руки дрожали.

Напрасно искал он книги, каковые могли бы помочь ему. Библиотека была огромным вражеским арсеналом, она специализировалась на испанской литературе XVI–XVII веков, конек которой – вопросы чести и стилевые концепции.

Юноша без устали цитировал X. X. Баховена, мудреца, которого должна бы прочесть каждая женщина – он показал великую роль женщин в доисторический период. Если бы книги сего мудреца были сейчас под рукой, молодой человек развернул бы перед девушкой целую панораму той давней цивилизации, когда земля повсюду источала сокровенную влажность чрева, где правила женщина и где мужчина пытался возвыситься над нею с помощью свайных построек.

Но девушка оставалась равнодушна к подобным басням. Более того, матриархат, к тому же неисторический и едва ли существовавший реально, только увеличил ее негодование. Она убегала – от стеллажа к стеллажу, иногда поднималась на библиотечные лесенки и осыпала несчастного молодого человека градом упреков. Неожиданно, когда уже казалось, что поражение неизбежно, юноше явилась подмога. Он вспомнил о Хайнце Вольпе. Когда он стал цитировать этого автора, голос молодого человека зазвучал как никогда мощно.

«Первоначально существовал только один пол – слабый, и он воспроизводил сам себя. Но со временем стали рождаться существа болезненные, бесплодные, негодные для материнства. Однако мало-помалу эти существа присвоили себе некие важные органы. И наступил момент, когда процесс стал необратим. Женщина поняла – увы, слишком поздно, – что ей для самооплодотворения не хватает уже доброй половины клеток и необходимо взять их в мужчине, который стал мужчиной в силу прогрессивной сепарации и непредвиденного возвращения туда, откуда вышел».

Доводы Вольпе тронули сердце девушки. Она взглянула на молодого человека с нежностью.

– На протяжении всей истории мужчина был лишь плохим сыном своей матери, – сказала она со слезами на глазах.

И, прощая всех мужчин, она простила своего преследователя. Молнии ее взглядов погасли; словно мадонна, потупила она очи. Ее уста, прежде презрительно сжатые, стали мягкими и сладостными, словно спелый плод. Он почувствовал, как его рот и руки полнятся нежностью мифа. И приблизился к дрожащей Еве, и Ева не убежала.

И там, в библиотеке, подле фолиантов концептуальной литературы, среди громоздких и ненужных декораций, был вновь разыгран тысячелетний эпизод, напоминающий о жизни в свайных постройках.

УБИЙЦА

Теперь я только и делаю, что думаю о моем убийце, об этом неразумном застенчивом юноше, который приблизился ко мне как-то раз, когда я выходил с ипподрома. Тогда, прежде чем он успел коснуться моей туники, стражники едва не разорвали его на куски.

Я почувствовал около себя дрожь его тела. Решимость билась в нем, словно вздыбленная квадрига. Я видел, как его рука потянулась к спрятанному кинжалу, но, слегка изменив свой маршрут, помог ему не свершить задуманное. Изнемогающий, он остался стоять, прислонясь к колонне.

Мне кажется, я его видел раньше; его чистое лицо в толпе подонков невозможно забыть. Помню, как однажды из дворцовой кухни выбежал повар, гонясь за юношей, укравшим кухонный нож. Готов поклясться, что этот парень – неопытный убийца, и я умру от ножа, которым режут на кухне мясо.

В день, когда толпа пьяных солдат, протащив по улице труп Ринометоса, ворвалась в мой дом, чтобы провозгласить меня императором, я понял, что жребий мой брошен. Я покорился судьбе и оставил жизнь роскоши, лености и порока, чтобы превратиться в услужливого палача.

Теперь настал мой черед. Этот юноша, несущий за пазухой мою смерть, преследует меня неотступно и навязчиво. Я должен помочь ему покончить с излишней осторожностью. Нужно ускорить нашу встречу, обрекающую меня на позорную смерть тирана, пока какой-нибудь узурпатор не опередил его.

Этой ночью я буду гулять один в императорских садах. Буду умыт и надушен. Надену новую тунику и выйду навстречу убийце, притаившемуся за деревом.

Я увижу, как стремительный взмах кинжала, словно вспышка молнии, озарит мою темную душу.

СЕЛЬСКАЯ ИСТОРИЯ

Чтобы повернуть голову направо и насладиться коротким и зыбким утренним сном, дону Фульхенсио пришлось сделать большое усилие, при этом подушка зацепилась за его рога. Он открыл глаза. То, что до сих пор было слабым подозрением, стало бьющей наповал уверенностью.

Мощным движением шеи дон Фульхенсио поднял голову, и подушка взлетела на воздух. Посмотрел в зеркало и не смог скрыть некоторого удовлетворения, увидев великолепный образец курчавого лба и роскошных рогов. Белесые в основании, с коричневатым оттенком в средней части, с черными заостренными кончиками рога крепко сидели на лбу.

Первое, что пришло в голову дону Фульхенсио: примерить шляпу. Досадуя, он вынужден был сдвинуть ее назад: это придавало ему несколько залихватский вид.

Поскольку наличие рогов – недостаточный повод для того, чтобы степенный мужчина нарушил привычный жизненный уклад, дон Фульхенсио начал с педантичной тщательностью приводить себя в порядок с ног до головы. Почистив ботинки, он слегка прошелся щеткой по рогам, хотя они блестели и без того.

Жена подала ему завтрак с безупречным тактом. Ни единого удивленного жеста, ни малейшего намека, которые могли бы ранить мужа столь достойной и благородной породы. Быть может, лишь однажды робкий, боязливый взгляд мелькнул на мгновение, словно не решаясь остановиться на острых рогах.

Поцелуй на пороге был словно укол дротиком с бантом племенного завода. И дон Фульхенсио, брыкаясь, вышел на улицу, готовый яростно атаковать свою новую жизнь. Прохожие здоровались с ним как обычно, но какой-то паренек, пропуская его, озорно изогнулся, подражая тореро. А одна возвращавшаяся с мессы старушка бросила на него какой-то идиотский взгляд, коварный и долгий, словно бы змеиный. Когда же оскорбленный захотел поквитаться с ней, старая хрычиха укрылась в доме, словно матадор в своем убежище на краю арены. Дон Фульхенсио боднул дверь, запертую за секунду до того, и у него из глаз посыпались искры. Рога были отнюдь не видимостью, а неотъемлемой частью черепа. Он был шокирован, и от унижения покраснел до кончиков волос.

К счастью, профессиональная деятельность дона Фульхенсио не была никоим образом скомпрометирована и не потерпела никакого ущерба. Клиенты с энтузиазмом прибегали к его помощи, поскольку каждый раз его напор делался все мощнее как в нападении, так и в обороне. Даже издалека приходили тяжущиеся искать защиты у рогатого адвоката.

Но спокойная сельская жизнь завертелась вокруг него в изнуряющем ритме бесшабашного праздника, на котором скандалят и клеймят друг друга. Дон Фульхенсио бодался направо и налево, со всеми и из-за любого пустяка. По правде говоря, над рогами ему в лицо никто не смеялся, никто их даже не видел. Но каждый ловил момент, чтобы вонзить в него парочку хороших бандерилий; что говорить, если даже самые робкие, и те решались показать несколько эффектных шутовских приемов. Некоторые кабальеро, потомки средневековых рыцарей, не пренебрегали возможностью воткнуть в него свои пики, занося удар с почтительной высоты. Воскресные посиделки и большие праздники давали повод для импровизации шумных народных коррид с неизменным участием дона Фульхенсио, который наскакивал на самых дерзких тореро слепой от ярости.

От постоянного мелькания плаща перед глазами, ложных выпадов и кружения на месте голова у дона Фульхенсио пошла кругом, и, разъяренный наглыми выходками, приемами с мулетой, он стал все время угрожающе выставлять рога и в один прекрасный день превратился в дикое животное. Его уже не приглашали ни на праздники, ни на публичные церемонии, и жена горько сетовала на изоляцию, в которой приходится жить из-за скверного характера мужа.

Благодаря шпилькам, бандерильям и пикам, дон Фульхенсио познал в полной мере ежедневные кровоизлияния, а по воскресеньям – и торжественные кровопускания. Но всякий раз кровь изливалась внутрь, в его сердце, израненное злобой.

Его оплывшая шея наводила на мысль о скоропостижной кончине. Коренастый, полнокровный, он продолжал атаковать во все стороны, не умея отдыхать или придерживаться диеты. И однажды, когда дон Фульхенсио бежал трусцой к дому, он остановился на Пласа-де-Армас и настороженно повел головой в сторону, откуда доносился сигнал далекого горна. Звук приближался подобно смерчу, пронзительный, оглушающий.

В глазах стало темнеть, он увидел, как вокруг него вырастает гигантская арена; что-то вроде Валье-де-Хосафат, заполненная односельчанами в костюмах тореро. Кровь прилила к голове так же стремительно, как шпага пронзает холку. И дон Фульхенсио отбросил копыта, не дожидаясь последнего удара.

Несмотря на свою профессию, общественный защитник оставил завещание лишь в черновом варианте. В нем необычным просительным тоном выражалась последняя воля, согласно которой рога следовало не то отпилить ручной пилой, не то отбить с помощью долота и молотка. Но эта убедительная просьба не была исполнена по вине услужливого плотника, который бесплатно сделал специальный гроб, снабженный двумя очень заметными боковыми выступами.

Дона Фульхенсио провожала в последний путь вся деревня, растроганная воспоминаниями о его былой свирепости. Но, несмотря на обилие венков, скорбную процессию и вдовий траур, эти похороны были похожи, уж не знаю чем, на веселый и шумный праздник.

ПЕРОНЕЛЬ

Из своего светлого яблоневого сада Перонель де Арментьер послала маэстро Гильому свое первое любовное рондо. Она положила стихи в корзину с ароматными фруктами, и это послание озарило потускневшую жизнь поэта, словно весеннее солнце.

Гильому де Машо[3]3
  Машо, Гильом де (1300–1377) – французский поэт и музыкант.


[Закрыть] уже исполнилось шестьдесят. Его измученное болезнями тело начинало склоняться к земле. Один глаз потух навсегда. Лишь иногда, слыша свои давние стихи из уст влюбленных юношей, он оживал душой. И прочитав песнь Перонель, он снова стал молодым, взял в руки свою трехструнную скрипку, и в ту ночь в городе не было более вдохновенного трубадура.

Он вкусил упругую и ароматную плоть яблок и подумал о молодости той, которая их послала. И его старость отступила, словно сумрак, гонимый лучами солнца. Он ответил пространным и пылким посланием, включив в него свои юношеские СТИХИ.

Перонель получила ответ, и ее сердце учащенно забилось. Ей пригрезилось, как однажды утром она, в праздничном наряде, предстанет пред поэтом, который, еще не увидев ее, воспевает ее красоту.

Но ждать пришлось до осени, до праздника святого Дионисия. Родители согласились отпустить ее в паломничество к святым местам только в сопровождении верной служанки. Письма, каждый раз все более пылкие, летели от одного к другому, даря надежду.

На пути, у первого сторожевого поста, маэстро, стыдясь своих лет и потухшего глаза, поджидал Перонель. С тоскливо сжимающимся сердцем слагал он стихи и мелодии в честь встречи с ней.

Перонель приблизилась в сиянии своих восемнадцати лет, неспособная видеть уродство того, кто с тревогой ожидал ее. Старую же служанку не покидало удивление при виде, как маэстро Гильом и Перонель часами декламируют рондо и баллады, сжимая руки, трепеща, словно обрученные накануне свадьбы.

Несмотря на пыл своих стихов, маэстро Гильом полюбил Перонель чистой стариковской любовью, а она равнодушно смотрела на юношей, встречающихся ей на пути. Вместе они посещали храмы и вместе останавливались в придорожных деревенских гостиницах. Верная служанка раскладывала свои накидки между двумя ложами, а святой Дионисий благословил чистоту идиллии, когда влюбленные, держась за руки, опустились на колени перед его алтарем.

На обратном пути, в сиянии дня, в час прощания, Перонель одарила поэта величайшей милостью. Благоухающими устами она нежно поцеловала увядшие губы маэстро. И Гильом де Машо до самой смерти хранил в своем сердце золотистый лист орешника, который Перонель сделала посредником своего поцелуя.

1950

AUTRUI[4]4
  Другой.


[Закрыть]

Понедельник. Неизвестный продолжает свое методичное преследование. Думаю, что его зовут Autrui. He знаю, с какого времени он начал загонять меня в четыре стены. Возможно, с самого рождения, а я этого не осознавал. Тем хуже.

Вторник. Сегодня я спокойно бродил по городу. Вдруг заметил, что ноги несут меня в незнакомые места. Казалось, что улицы образуют лабиринт по умыслу Autrui. В конце концов я оказался в глухом переулке.

Среда. Моя жизнь ограничена узким пространством внутри бедного квартала. Нет смысла рисковать и пытаться выйти за его пределы. На всех углах меня подстерегает Autrui, готовый преградить мне доступ к центральным проспектам.

Четверг. Каждую минуту я боюсь столкнуться один на один, нос к носу с моим врагом. Заточенный в своей комнате, я чувствую, что, ложась спать, раздеваюсь под наблюдением Autrui.

Пятница. Провел весь день дома, неспособный даже к самой незначительной деятельности. Ночью вокруг меня вдруг появился тонкий контур, что-то вроде кольца, пугающий не больше, чем бочарный обруч.

Суббота. Проснулся внутри шестигранного ящика размером с мое тело. Я не отважился ломать стенки, предчувствуя, что за ними меня ожидают новые шестигранники. Не сомневаюсь, что мое заточение – дело рук Autrui.

Воскресенье. Замурованный в своей келье, я медленно распадаюсь на составляющие. Выделяю желтоватую, с обманчивыми бликами желтоватую жидкость. Никому не посоветую принять меня за мед…

Естественно, никому другому, кроме Autrui.

1951

СИНЕСИЙ РОДОССКИЙ

Тяжелые страницы «Греческой патрологии» Поля Миня погребли хрупкую память о Синесии Родосском, провозгласившем на земле царство ангелов случая.

Со свойственной ему манерой преувеличивать, Ориген отвел ангелам архиважную роль в небесном хозяйстве. В свою очередь благочестивый Климент Александрийский впервые признал присутствие за нашими спинами ангелов-хранителей. И привил первым христианам Малой Азии безрассудную любовь к иерархической множественности.

Из темной массы еретиков-ангеловедов Валентин Гностик и Базилид, его эйфоричный последователь, выныривают, сверкая люциферовым блеском. Потворствуя маниакальному культу, они приладили ангелам крылья. Посреди второго века им захотелось оторвать от земли тяжелейших позитивистских созданий, носящих такие красивые и мудрые имена, как Динам и София, их безрассудному потомству род человеческий обязан своими невзгодами.

Менее амбициозный, чем его предшественники, Синесий Родосский принял Рай таким, каким его представляли Отцы Церкви, и ограничился изгнанием из него ангелов. Он говорил, что ангелы живут среди нас и именно к ним мы должны обратить все наши молитвы, поскольку они являются концессионерами и эксклюзивными дистрибьюторами всех непредвиденных обстоятельств нашей жизни. Согласно мандату, полученному свыше, ангелы провоцируют, множат и влекут за собой тысячи и тысячи случайностей. Они заставляют их пересекаться и переплетаться между собой стремительно и, как может показаться, произвольно. Но лишь Всевышнему очевидно, что они навивают основу ткани очень сложного узора, куда более прекрасной, чем усыпанное звездами ночное небо. Под вечным взглядом случайные рисунки преобразуются в загадочные каббалистические знаки, хранящие тайну мира.

Ангелы Синесия, словно бесчисленные проворные челноки, ткут полотно жизни от начала времен. Летают без конца из стороны в сторону, приносят и уносят мысли, волеизъявления, психосостояния и воспоминания, снуют внутри бесконечного высокоорганизованного мозга, чьи клетки рождаются и умирают одновременно с эфемерной жизнью людей.

Прельщенный высшим саном манихеев, Синесий Родосский счел возможным включить в свои умозаключения Люциферово войско и допустил демонов в качестве саботажников. Они вплетают в основу полотна, сотканного ангелами, свою собственную пряжу, обрывают нить наших благих помыслов, смешивают чистые цвета, воруют шелк, золото и серебро, подменяя их грубой холстиной. И человечество демонстрирует Всевышнему свой жалкий коврик, где линии оригинального рисунка искажены самым печальным образом.

Синесий прожил жизнь, вербуя работников, которые трудились бы на стороне добрых ангелов, но у него не было последователей, достойных уважения. Известно только, что Фавст, патриарх манихейский, будучи уже старым и дряхлым, возвращаясь с памятной африканской встречи, на которой его высек святой Августин, остановился на Родосе, чтобы послушать проповеди Синесия, и последний решил вовлечь патриарха в свое безнадежное дело. Фавст выслушал воззвания ангелофила со старческой уступчивостью и согласился отдать ему внаем худое суденышко, на которое Учитель рискнул погрузиться со всеми своими учениками. В тот день небо предвещало грозу, и с тех пор, как они отплыли от берегов Родоса, о них ничего не известно.

Ересь Синесия не получила никакого названия и исчезла с горизонта христианства. Она даже не удостоилась чести быть официально осужденной на Вселенском соборе, хотя Евтихий, аббат из Константинополя, представил членам синода пространное сочинение «Против Синесия», которое никто так и не прочитал.

Хрупкая память о нем затонула в море страниц, кои мы называем «Греческой патрологией» Поля Миня.

1952

МОНОЛОГ НЕПОКОРНОГО

Я овладел сиротой той самой ночью, которую мы провели при дрожащем свете свечей у тела ее отца. (О, если бы я мог сказать то же самое другими словами!) Поскольку все в этом мире становится явным, весть о случившемся достигла ушей старикана, смотрящего на наш век сквозь злобные стекла своего пенсне. Я имею в виду того старого господина, который руководит мексиканской словесностью, напялив ночной колпак, неизменный головной убор сочинителей мемуаров, и который прошелся по мне своей разъяренной тростью прямо посреди улицы, при полном попустительстве местной полиции. Кроме того, на меня был обрушен едкий поток оскорблений, гневно исторгнутых пронзительным голосом. И все благодаря тому, что бестактный старец – черт бы его побрал! – был влюблен в ту самую нежную девушку, которая отныне питает ко мне отвращение.

О горе! Меня ненавидит даже прачка, несмотря на нашу долгую безобидную связь. А прекрасная наперсница, которую народная молва нарекла моей Дульсинеей, не пожелала выслушать сердечные жалобы своего страдающего поэта. Думаю, что меня презирают даже собаки.

К счастью, эти гнусные сплетни не могут достичь ушей моей дорогой публики. Я – певец аудитории, состоящей из застенчивых девиц и напудренных старушек, приверженок позитивизма. Ужасное известие до них не дойдет, они очень далеки от житейского шума. В их глазах я останусь бледным юношей, что бодрыми терцетами проклинает божественную красоту и выжимает из публики слезы своей белокурой шевелюрой.

Меня очень беспокоят долги перед будущими критиками. Я могу заплатить лишь тем, что имею. Я получил в наследство чулок, набитый затертыми образами, и принадлежу к поколению блудных детей, которые пускают на ветер деньги отцов, но не могут сколотить состояние своими руками. Все, что родилось в моей голове, я получил лежащим в тесном футляре метафоры. Никому не смог я поведать ужас одиноких ночей, когда божественное семя вдруг начинает прорастать в бесплодной душе.

Существует дьявол, который наказывает меня, выставляя на посмешище. Это он диктует почти все, что я пишу, и моя бедная душа, не находя подмоги, захлебывается в потоке строф.

Уверен, что, если бы я вел жизнь более здоровую и упорядоченную, то мог бы во вполне приличном виде перейти в грядущий век. Туда, где новая поэзия ожидает всякого, кто стремится спастись от губительного девятнадцатого века. Но чувствую себя лишь обреченным повторять себя и других.

Когда я думаю о месте, которое мне отведут в будущем, мне представляется молодой критик, говорящий со свойственным ему изяществом: «А вы, любезный, если вас не затруднит, отойдите немного назад. Туда, к представителям романтизма».

И я побреду со своей шевелюрой, опутанной нитями паутины, представлять в свои восемьдесят лет старомодные тенденции замогильными стихами, каждый раз все более неудачными. Нет, господин хороший. Вы не скажете мне: «Будьте добры, отойдите немного назад». Я уйду прямо сейчас. То есть я предпочитаю остаться здесь, в этом удобном романтическом склепе, и пусть мне выпадет роль оторванной пуговицы, роль семени, сметенного вредоносным дуновением скептицизма. Короче говоря, благодарю покорно.

А уж как зарыдают по мне под сенью кладбищенских кипарисов девушки в розовом! Никогда не будет недостатка ни в дряхлых старичках-позитивистах, превозносящих мои бравады, ни в сардонических юношах, разгадавших мой секрет и тайком проливающих по мне мутные слезы.

Слава, которую я полюбил в восемнадцать лет, в двадцать четыре представляется мне чем-то вроде похоронного венка, который разлагается в сырой могиле, источая зловоние.

На самом деле, я хотел бы совершить нечто демоническое, но пока ничего такого не приходит мне в голову.

По крайней мере, мне хотелось бы, чтобы не только по моей комнате, но и по всей мексиканской литературе разлился горьковатый аромат ликера, который я собираюсь выпить, дамы и господа, за ваше здоровье.