Текст книги "Побасенки"

Автор книги: Хуан Арреола

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

ПИЩА ЗЕМНАЯ

Очень огорчает меня небрежность нашего друга, на котором лежит забота о моей пище земной…

Будет справедливо, если в связи с этими обстоятельствами средства на мою пищу земную не затеряются где-нибудь или не произойдет еще какая-либо с ними неприятность…

В чем провинилась моя пища земная, в каких грехах повинен мой скромный образ жизни, что мне никогда не платят в срок?

Тысячу реалов из средств для моей земной пищи от дня сегодняшнего до дня святого Петра…

Исходя из этого, умоляю Вашу Милость переслать мне с Педро Алонсо де Баэной единый чек на восемь с половиной тысяч реалов, которые составляют средства на мою пищу земную за несколько месяцев, начиная с сегодняшнего дня до конца этого года…

Я добился, чтобы дон Агустин Фьеско написал Педро Алонсо де Баэне по поводу пересылки мне средств для пищи земной…

Умоляю также: объясните нашему другу, что шестьсот реалов в месяц на пищу земную – этого не хватит даже начинающему ученику…

Прошу Вас быть снисходительным и простить меня за причиненные Вам лишние хлопоты о земной пище для меня за июнь…

Сколько ни ждешь денег на пищу земную, а почтовых мулов все нет и нет…

Ради всего святого, прошу Вашу Милость добиться от этих людей каких-либо результатов и спасти меня земной пищей в июле…

На пятьсот реалов, начиная с сегодняшнего дня и до декабря, не может прожить даже муравей, а тем более человек, заботящийся о своей чести…

Завтра начинается январь, а это означает начало года и начало выплаты пищи земной…

Умоляю Вашу Милость решить вопрос с нашим другом о моей пище земной с нынешнего дня до октября…

Я думал, мой друг, достигнув сорока, будет и жить, и кормиться по-иному, однако вижу, что с этой пищей земной дела обстоят еще хуже, чем с какой-либо другой; он словно бы в заговоре против нее, коли заставляет меня поститься даже по воскресеньям, да простит меня Святая церковь…

Средства на пищу земную в этом году даже при начислении составили весьма малую сумму, а распределенные по нуждам уменьшились настолько, что их не осталось совсем…

Если в самом скором времени не прибудут деньги на пищу земную, останется только умереть…

Мне бы не хотелось утомлять Вашу Милость одной и той же просьбой дважды, но я вынужден вновь просить Вас о пище земной…

Составим же средства для несчастной моей пищи земной таким образом, чтобы хватило хотя бы на обед; на ужин, впрочем, рассчитывать не приходится…

Умоляю Вашу Милость помочь мне в этом и не забыть ни обо мне, ни о моей пище земной…

Я просто погибну, а моя репутация тем более, если Вы как можно скорее не поможете мне чеком на получение полагающейся суммы для пищи земной…

Хотелось бы знать: у других людей с пищей земной происходит то же самое, что и у меня, или судьба осчастливила меня единственного…

Наш друг производит над моей природой какие-то сложные опыты, пытаясь выяснить, не ангел ли я, раз заставляет меня поститься уже столько времени…

Сеньор дон Франсиско, поскольку Ваша Милость владеет мельницами, то вы должны хорошо знать, что мельник сыт не шумом жерновов, а сыпучим зерном…

Чем виновата моя нищенская еда, коли требуется вмешательство дона Фернандо де Кордовы-и-Кардоны?

Что-либо такое, что могло бы подтвердить наличие средств для пищи земной…

Нижайше прошу Вашу Милость попросить от моего имени об услуге – выплате мне денег для пищи земной за этот год…

Вы решили не только не увеличивать мне средства на пищу земную, но и задерживать выплату, как уже неоднократно делали…

Не будьте же со мной столь жестоки, назначая мне столь нищенские средства на пищу земную…

Что касается пищи земной, то за все это время я претерпел тысячи лишений…

Что касается пищи земной – уже четыре месяца мы живем в глаза не видя ни единой монеты…

Не сочтите за труд купить для меня, за счет моих средств на пищу земную, четыре арробы сухого апельсинного цвета, того, что уже прошел перегонку…

Если бы Ваша Милость согласилась никогда не лишать меня пищи земной, я целовал бы Вам руки столько раз, сколько монет они могут удержать…

Так по какой же причине Вы написали на чеке все, что мне причитается сразу, вместо того чтобы выдавать мне пищу земную по глоточку раз от разу…

Остаюсь на том в ожидании пищи земной…

Всех моих средств на пищу земную осталось восемьсот реалов, точнее восемьсот пятьдесят, до конца этого года…

Я договорился с Агустином Фьеско, что он даст мне сейчас две тысячи пятьсот пятьдесят реалов – все мои средства на пищу земную до конца августа, а также за сентябрь, который начинается завтра, так что до конца указанного сентября пищей земной я обеспечен…

Очень прошу Вашу Милость не допустить какой-либо ошибки, поскольку речь идет о кредите и о последующих поступлениях средств на пищу земную…

Это не так уж и много, и надлежало бы поторопиться с выплатой на пищу земную за этот месяц…

Выплаты происходят крайне неаккуратно, и нет никакой уверенности, что моя пища земная…

Быть может, Ваша Милость отвернулась от меня, быть может, Вы написали Фьеско, чтобы он отказал мне в средствах на пищу земную?

Для этого необходимо увеличить размеры средств на мою пищу земную…

Он не захотел даже на три дня ускорить поступление средств на пищу земную…

Умолите его любезно выслушать меня – я никак не могу платить за все, имея столь скудные средства для пищи земной…

Целую бессчетно руки Вашей Милости за то, что так быстро выслали мне средства на пищу земную…

Умоляю Вашу Милость о любезности выслать мне средства на пищу земную за два указанных месяца…

Сейчас мне еще хуже, чем когда Ваша Милость оставила меня, пришлось даже продать бюро черного дерева, дабы как-то прокормиться эти две недели – поступление средств для пищи земной, как обычно, запаздывает…

Только благодаря Кристобалю Эредиа у меня есть еще кое-какой хлеб, словно у бедняков из Руте, что едят только почти одни свиные шкварки…

Нет ни света, ни даже приятных сумерек: живу среди ночи и, что самое плохое, еще и без ужина…

Ведь мы с Вашей Милостью едва ли не едим из одной тарелки; ах, если бы это было так, а то: ныне я только подбираю крошки со стола Вашей Милости да выпрашиваю, чтобы мне бросили кусочек хлеба…

Хватит жалеть меня Богу и людям; где бы я ни был, я везде – дон Луис де Гонгора, а уж тем более в Мадриде, куда мне вышлют в конце концов вполне приличную сумму на пищу земную…

Целую руки Вашей Милости за то, что позаботились о моей пище земной…

Поскольку восемьсот реалов для человека солидного в этих местах – это ничтожная сумма для пищи земной…

Поскольку на пороге зимы я оказался без теплой одежды, поторопитесь с выплатой средств на мою пищу земную, дабы я эти полтора месяца мог хотя бы прокормиться.

Гонгора-и-Арготе.[7]7
  Гонгора-и-Арготе, Луис де (1561–1627) – испанский поэт, один из самых значительных писателей мировой литературы эпохи барокко.


[Закрыть] Из писем.

ЗЛЫЕ ЗАПИСКИ

Посвящается Антонио Алаторре

Я убежал от оскорбительной для меня демонстрации их счастья и снова погрузился в одиночество. Запертый в четырех стенах, я напрасно борюсь с мерзким видением.

Держу пари, что добром это не кончится, я пристально слежу за их совместной жизнью. Той ночью я ушел от них, чувствуя себя помехой, третьим лишним. Они сделались парой у меня на глазах. Их влечение было неистинным и неистовым. Они горели желанием, и в их объятии была доверительность посвященных.

Когда я прощался, они с трудом сдерживали свое нетерпение, трепеща в предвкушении полного уединения. Как незваного гостя вытолкали они меня из своего сомнительного рая. А я снова и снова возвращаюсь туда. И когда я замечу первые признаки усталости, скуки, досады, вскочу на ноги и расхохочусь. Я сброшу со своих плеч невыносимый груз чужого счастья.

Долгими ночами я жду, когда оно рухнет. Живую благоухающую плоть любви пожирают ненасытные черви. Но еще долго предстоит им точить ее, прежде чем она рассыплется в прах и малейшее дуновение унесет его из моего сердца. Я увидел ее душу в ненавистном отливе, который обнажил источенное волнами, каменистое дно. Однако сегодня я все еще могу сказать: я тебя знаю. Знаю и люблю. Люблю зеленоватое дно твоей души. Я умею находить там тысячи загадочных мелочей, какие неожиданно находят отсвет в моей душе.

Она взывает и повелевает с ложа псевдо-Клеопатры. Вокруг тепло и душно. Засыпая после бесконечных бдений на вахте, она садится на последнюю мель полудня.

Верный раб, учтивый и покорный, выносит ее из пурпурной раковины на берег. Он осторожно выводит ее из жемчужного сна. Опьяненный легкими волнами фимиама, юноша оберегает монотонный ритуал ее дремотной лени. Иногда она просыпается в открытом море и смутно различает на пляже силуэт юноши. Она думает, что это ей снится, и опять погружается в глубь простыней. Он едва дышит, сидя на краю постели. Когда любимая спит уже глубоким сном, исполнительный призрак, грустный и поникший, встает и на самом деле исчезает среди пустынных рассветных улиц. Но спустя два или три часа он снова на своем посту.

Печальный юноша исчезает среди пустынных улиц, а я, провалившийся в бессонницу, сижу здесь, словно жаба на дне колодца. Я бьюсь головой о стену одиночества и неясно различаю вдалеке несчастливую пару. Она плывет по горизонту сна, тяжелого от наркотиков, а он осторожно гребет к берегу, бессонный, безмолвный, подобно тому, кто везет сокровище в прохудившейся лодке.

Я здесь, повалившийся в ночь, словно оторванный от своего корабля якорь, упавший между морских скал. И море облепляет меня жгучим илом, зелеными соляными губками, твердыми ветками ядовитых растений.

Медлительные, они оба оттягивают, отсрочивают очевидный финал. Демон безразличия овладел ими, а я терплю кораблекрушение тоски. Много ночей прошло, и в тяжелой атмосфере плотно закрытой комнаты уже не чувствуется резкий запах сладострастия. Ничего, кроме медленно испаряющегося приторного аниса и горьковатого запаха черных маслин.

Юноша томится в своем углу до нового приказания. Она плывет в гондоле, окруженная нар– котическим свечением, и жалуется, без конца жалуется. Юный лекарь заботливо наклоняется и слушает ее сердце. Она сладчайше улыбается, подобно героине в последнем акте трагедии. Рука ее бессильно падает в руки эротичного эскулапа. Затем она приходит в себя, возжигает курильницу с благовониями, приказывает открыть платяной шкаф, полный одежды и обуви, и придирчиво, вещь за вещью, выбирает дневной наряд.

А я, со скалы потерпевшего кораблекрушение, подаю отчаянные знаки. Я кручусь по спирали бессонницы. Взываю во тьме. Медленно, словно водолаз, передвигаюсь по бесконечной ночи. А они все оттягивают решающий момент, очевидный финал.

Мой голос сопровождает их издалека. Снова и снова я причитаю по никчемной любви, и тусклый рассвет застает меня измученным и удрученным, с безумными и злыми словами на устах.

1950

БАЛЛАДА[8]8
  Пер. Владимир Литус


[Закрыть]

Ястреб хищный, что добычу на свободу отпускает, и как дар небесный голод он смиренно обретает; капитан, приказ отдавший за борт выбросить все грузы, – тем свое спасая судно; злой разбойник, что покончил с промыслом своим жестоким, убегает прочь от счастья или же от смерти лютой; летчик шара-монгольфьера, что канат перерубает, улетает, на прощанье, мол, не поминайте лихом, шляпой с тульею широкой машет из корзины шара всем, кто там, внизу, остался. Все они одно твердят мне: приглядись к своей голубке.

Может вмиг оборотиться львицей, курицей, свинъею, обезьяной, кобылицей.

Тот, кто в час недобрый вены вскрыл себе в лохани банной, с кровью злобу выпуская; тот, кто в полном отупенье, утром, в мыле, бреясь в ванной, бритвой горло перерезал, убегая от проклятья – там, за дверью, дожидался завтрак сытный и горячий, только он опять отравлен ежедневным ритуалом бесконечных серых будней; те, кто так или иначе – кто любовью, кто досадой, кто неистовою злобой – предают друг друга смерти; те, кто от людей уходят, прячась в царствии безумья. Все они твердят с усмешкой странной, горькой и блудливой: приглядись к своей голубке.

Может вмиг оборотиться львицей, курицей, свинъею, обезьяной, кобылицей.

Ты вглядись в нее с вершины, с самой маковки высокой, страсти жаркой, страсти сильной, хладнокровно разбираясь с мешаниной, кутерьмою всех ее поступков странных, посылай ее ты к черту без сомненья и печали. Ты вглядись в нее сурово, долг свой тяжкий исполняя, и тогда вольешься в стадо, будешь хрюкать, рылом пестрым и клыками пасти смрадной тыкаться во что попало, скоро-скоро, очень скоро ветчиной благоуханной или нежной бужениной станет задница твоя. Повара ее отмоют и торжественно, с почетом, насадив ее на вертел, в печку жаркую воткнут. И тогда она, немедля, станет пищею подонков, острословов, идиотов, негодяев всех мастей.

Может вмиг оборотиться львицей, курицей, свиньею, обезьяной, кобылицей.

Посылка. О любовь моя, сегодня все владельцы лавок рыбных и мясных деликатесов, перья взяв, меня заносят в список твой гнилых товаров, тухлых, плесенью покрытых, залежалых и осклизлых. Бултыхаясь в океане средь морских червей и гадов, синеву небес далеких грязью слез своих горючих я изгадил и испачкал, запятнал и обмарал.

Ты уже оборотилась львицей, курицей, свинъею, обезьяной, кобылицей.

НАБОНИД[9]9
  Набонид (VI в. до Р. X.) – последний царь Вавилонского царства.


[Закрыть]

Первоначальное намерение Набонида, по словам профессора Рабсолома, было таково: с грустью осмотрев разбитые камни храма, полуистертые обелиски героев и едва заметные оттиски печаток на императорских бумагах, замыслил он восстановить вавилонские археологические сокровища. Принялся за дело методично, не размениваясь на пустяки. И более всего волновало его качество материала, подбирал он камень плотный и мелкозернистый.

Когда стали восстанавливать восемьсот тысяч табличек, что составляли основу вавилонской библиотеки, пришлось создать школы и мастерские писцов, резчиков и гончаров. Свою неуемную энергию администратора Набонид направил на сонм подчиненных, постоянно и всякий раз невпопад обрушиваясь с критикой на офицеров, коим нужны были солдаты, а не писцы, дабы остановить падение империи, построенной героическими предками на зависть соседних городов. А Набонид, взирая в будущее сквозь тьму столетий, понял: история – дело серьезное. Он без остатка отдался делу: пока земля еще держит, надо работать.

Вся беда в том, что когда реставрация закончилась, Набонид не смог вовремя остановиться и продолжил историографические изыскания. Он решительно отвернулся от самих событий и посвятил себя их описанию на камне и глине. Эта глина, созданная им на основе мергеля и асфальта, в конце концов оказалась куда более крепкой, чем камень. (Профессору Рабсолому удалось открыть секрет приготовления подобной керамической массы. В 1913 году он откопал нечто вроде цилиндров или маленьких колонн, которые состояли из диковинной субстанции. Обнаружив наличие таинственных надписей, Рабсолом осознал, что этот слой асфальта можно удалить, только повредив письмена. Тогда он поступил следующим образом: зубилом выбил камень, находящийся внутри, затем осторожно соскреб налет с надписей и получил полые цилиндры. Путем последовательных операций удалось изготовить гипсовые цилиндры, на которых надписи были запечатлены без малейшего изменения. Профессор Рабсолом утверждает абсолютно обоснованно, что Набонид сокрыл – столь невероятным способом – надписи, ибо предвидел вражеские набеги, которые обычно сопровождаются варварской страстью к уничтожению. По счастью, у Набонида не было времени скрыть подобным же образом все свои деяния.) (Для тех, кто желал бы более глубоко изучить настоящую проблему, отсылаем к монографии: Adolf von Pinches, «Nabonidzylinder», Jena, 1912) Поскольку для работ по высечению надписей народа явно не хватало, а история развивается стремительно, Набонид направил свою энергию также на грамматические и лингвистические преобразования: решил упростить алфавит, создав некое подобие стенографии. В итоге он только усложнил письменность, обрушив ее в бездну аббревиатур, пропусков и начальных букв, заменяющих слова и целые фразы, – это ставило профессора Рабсолома перед все новыми и новыми трудностями. Так Набонид и жил: добравшись наконец-то до событий современности, вдохновенно создавал историю своей истории и составлял аббревиатуры с таким безумным рвением, что наш рассказ грозит перерасти в эпопею более увесистую, чем «Гильгамеш», если расшифровывать все сокращения, придуманные Набонидом.

Была написана также – Рабсолом утверждает: написана именно Набонидом, – история его воображаемых военных подвигов, где он был первым, кто вонзал свой меч в грудь врага. В сущности, чудесный предлог для того, чтобы запечатлеть все это на табличках, цилиндрах или высечь в камне.

Но недруги-персы не дремали, исподволь затевая погибель мечтателю. Однажды в Вавилон пришла срочная депеша от Креза, с которым у Набонида было заключено соглашение. Царь-историк повелел запечатлеть на цилиндре послание, имя вестника, дату и условия пакта. Правда, так и не ответив Крезу. А недолгое время спустя персы неожиданно напали на город и обратили в бегство армию умелых писцов, а вавилонские воины, окончательно сбитые с толку, воевать уже не умели. Империя пала и более не восстала из руин.

История донесла до нас две одинаково недостоверные версии смерти ее, истории, верного служителя. Одна из них утверждает, что пал он от руки узурпатора в трагические дни персидского нашествия. Другая, что закончил он свой век заключенным на отдаленном острове, где умер в глубокой печали, перед смертью воскрешая в памяти картины былого величия Вавилона. Эта последняя версия более всего соответствует мирной натуре Набонида.

1949

ТЫ И Я

Адам счастливо жил в утробе Евы, в этом задушевном раю. Заточенный, словно семечко в сладкой плоти фрукта, деятельный, словно железы внутренней секреции, спящий духом, словно куколка бабочки внутри шелкового кокона.

Как все счастливчики, Адам захмелел от блаженства и принялся повсюду искать выход. Поплыл против течения темных внутренних вод, нащупал головой выход из узкого туннеля и перерезал мягкую пуповину естественной связи.

Но обитатель и опустевшая обитель не могли существовать порознь. Постепенно они придумали полный предродовой тоски обряд, интимный и непристойный ритуал, который должен был начинаться с сознательного самоунижения Адама. Стоя на коленях, словно перед богиней, он умолял Еву и возлагал к ее ногам всевозможные дары. Затем все более требовательно и угрожающе приводил доводы в пользу вечного возвращения. Заставив долго упрашивать, Ева позволяла подняться с колен, стряхивала пепел с его волос и частично впускала в свое лоно. Это был экстаз. Но чудотворное действо дало очень плохие плоды – в смысле продолжения рода. И прежде, чем безответное размножение адамов и ев привело бы к вселенской трагедии, оба были призваны к ответу. (Красноречивая в своей немоте, взывала еще теплая кровь Авеля.) На Высшем Суде Ева, в меру скромная, в меру циничная, ограничилась, пока читала наизусть катехизис безупречной супруги, демонстрацией своих естественных прелестей. Недостаток чувства и пробелы в памяти были восхитительным образом восполнены богатым набором ужимок, поз и деланного смеха. В конце она разыграла великолепную пантомиму мучительных родов.

Адам, очень серьезный, со своей стороны выступил с широким обзором всемирной истории, вымарав, разумеется, нищету, убийства и мошенничества. Он говорил об алфавите и об изобретении колеса, об одиссее познания, об успехах земледелия и о женском избирательном праве, о религиозных войнах и провансальской поэзии…

Непонятно, почему он привел в качестве примера также и нас. Определил, как идеальную пару, и сделал меня рабом твоих глаз, в которых тут же сверкнул огонь, разделивший нас навсегда.

МАЯК

То, что делает Хенаро, – отвратительно. Он использует недозволенные приемы. Мы оказались в противоестественной ситуации.

Вчера за столом он рассказал историю о рогоносце. История была, в общем-то, остроумная, но не могли же мы с Амелией смеяться сами над собой, и Хенаро, прерывая рассказ натужным хохотом, испортил нам настроение. Он говорил: «Ну, разве не смешно?» И проводил ладонью по лбу, перебирая пальцами, словно искал чего-то. Снова смеялся: «Интересно, каково это носить рога?» И не придавал никакого значения нашему смущению.

Амелия была в отчаянии. Мне хотелось оскорбить Хенаро, прокричать ему в глаза всю правду, убежать и никогда не возвращаться. Но, как всегда, что-то меня остановило. Возможно, Амелия, она была подавлена этой невыносимой ситуацией.

С некоторых пор поведение Хенаро стало нас удивлять. Он становился все глупее и глупее. Принимал на веру самые невероятные объяснения, позволял нам найти место и время для наших безрассудных встреч. Раз десять раз разыгрывал комедию с отъездом по делам и всегда возвращался в назначенный день. А мы, пока его не было, опасались прикасаться друг к другу. По приезде вручал нам небольшие подарки и бесстыдно обнимал, целуя почти в шею, крепко прижимая к своей груди. Амелию эти объятия выводили из себя.

Вначале мы все делали с опаской, думая, что сильно рискуем. От сознания, что Хенаро может нас застукать, наша любовь была с примесью стыда и страха. В этом смысле все было ясным и чистым. От близости драматической развязки грех казался менее непристойным. Но Хенаро все испортил. Мы по уши увязли в чем-то теплом, густом и тяжелом. Мы любим друг друга с отвращением и досадой, словно муж и жена. Постепенно у нас появилась пошлая привычка терпеть Хенаро. Его присутствие невыносимо, потому что нисколько нам не мешает; скорее утомляет и превращает любовь в рутину.

Иногда мужчина, который приносит нам продукты, говорит, что снос маяка – дело решенное. Мы с Амелией тайно радуемся. Хенаро явно огорчен: «А мы куда же? – говорит он. – Мы здесь так счастливы!» Вздыхает. Затем глядит мне в глаза: «Где бы мы ни были, ты будешь с нами». И с тоской смотрит на море.

1949