Текст книги "Логика. Том 1. Учение о суждении, понятии и выводе"

Автор книги: Христоф Зигварт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

II. ОТРИЦАТЕЛЬНЫЕ МНОЖЕСТВЕННЫЕ СУЖДЕНИЯ

§ 29

Совершенно те же самые определения имеют силу там, где относительно нескольких субъектов отрицается один и тот же предикат; в особенности суждение, которое вообще отрицает, является точно так же или эмпирически, или безусловно общим.

1. Союзное отрицательное суждение ⁵⁶«ни А, ни В, ни Сне суть Р»приводит, если Аи Ви Сподпадают под общее обозначение, к множественному отрицанию «некоторые Nне суть Р»,а к этому последнему в свою очередь примыкает высказывание, которое хочет коснуться числа, – тех «N,которые не суть Р,много, сто». Отношение этих высказываний к отрицанию по поводу единичного есть совершенно то же самое, что было изложено в § 26 применительно к положительным суждениям.

2.  Общеотрицательное суждение «те А, которые не суть В, суть все А» первоначально получается тем же самым путем ознакомления с определенным числом, как и общеутвердительное суждение. Когда я рассматриваю одно за другим определенное число деревьев, нет ли на их плодов; когда я должен отрицать это относительно каждого отдельного дерева вплоть до последнего, тогда у меня возникает общее отрицание, которое язык вполне характерно облекает в выражение «ни на одномнет плодов» ⁵⁷. Ибо это ни один, никакой как бы дает возможность пройти передо мною одному дереву за другим. Этому «ни один, никакой», ούδέ είς ne unus quidem, должен был бы принадлежат испробованный предикат. Единственное А, которое было бы A не дало бы возможности придти к общему суждению. Этим объясняется также многозначность отрицания и тот различный смысл, какой могут иметь суждения вида «ни одно Ане есть В». С одной стороны, они предполагают именно наличность нескольких Аи хотят сказать, что предикат Вотсутствует во всех наличных А –«ни на одном дереве нет плода». С другой стороны, они сами могут хотеть отрицать (в пределах подразумеваемого пространственного или временного круга) наличность тех субъектов, которым мог бы принадлежат предикат – «ни одно дерево не дает тени», «ни один источник не проникает сквозь песок», «немецкому искусству не улыбнулась благосклонность ни одного Медичи». Когда я отрицаю, что «существует А,которое есть В», то это предполагает, что к предикату В яищу субъект А, относительно которого он может быть предицирован. И вот хотя я и нахожу одно или несколько А, но без предиката Аили же я вообще не нахожу ни одного А, и это будет тот случай, когда предикат Вне может даже отсутствовать, раз имеется А.

Суждение «ни одно Ане есть В» отрицает, следовательно, непосредственно, что существует А, которое есть В. И лишь на втором плане и только тогда, когда предикат Ввообще может отсутствовать в А, это может быть выражено так, что «те А, которые не суть В, все суть А».

3. Отсюда снова вытекает, что формула эта – «ни одно Ане есть В»– лишь тогда оказывается адекватной, когда она имеет в виду единичные Аи является как результат суждений относительно единичных А; следовательно, когда она есть описательное суждение. Но если должно быть высказано, что выражающим субъект представлением исключаетсяпредикат, что, следовательно, что бы ни называлось при помощи А, оно именно поэтому не есть А– то адекватным выражением является «Ане есть В»или «невозможно, чтобы Абыло В».И только в силу привычки возвращаться всегда назад к конкретно-наглядному является желание высказать безусловно отрицательное суждение, равно как и общеутвердительное относительно единичных, хотя ни число их, ни хотя бы только их существование прямо не подвергаются сомнению. Вместо «ни один человек не в состоянии познать будущего» правильнее было бы сказать «человек не в состоянии познать будущего». Ибо мое суждение не отрицает существования пророка, но его возможность. Это становится ясным там, где модальные предикаты подвергают сомнению существование единичного, соответствующего служащему субъектом слову. Мы не говорим: «ни одного призрака не существует», «ни одно убийство не повелевается», но «призраков не существует», «убийство никогда не может быть повелено».

III. ОТРИЦАНИЕ МНОЖЕСТВЕННЫХ СУЖДЕНИЙ

§ 30

Когда отрицается общее суждение, то отрицание направляется против того, что оно, собственно, высказывает, именно что субъекты, которым предикат принадлежит или не принадлежит, все суть такие, какие подпадают под служащее субъектом слово. Отрицание суждения «все Асуть В» – имеет в виду те А, которые суть В, не все суть А.И смотря по тому, хотело суждение иметь значимость в качестве эмпирического или в качестве безусловно общего, – точно таким же образом следует понимать и его отрицание.

Отрицание эмпирически общего сужденияговорит, что исключение действительно; но отрицание безусловно общего суждения высказывает лишь, что исключение возможно.

Установленное Аристотелем, всегда повторяемое логикой учение, что общеутвердительноеи частноотрицательное, общеотрицательное и частноутвердительное суждение противоречиво противоположны друг другу, – это учение приводит к ложному, если не обращается внимание на различие между эмпирически значимыми и общезначимыми суждениями.

1. Собственный характер рассмотренных до сих пор суждений нагляднее всего выясняется там, где против них направляется отрицание. Отрицание союзного или множественного суждения является многозначным, поскольку или только множественное число, или вообще сопринадлежность субъекта и предиката может быть тем, что оказывается ложным. В особенности отрицание отрицательного суждения также и здесь может не привести ни к какому определенному утверждению. Если ложно, что ни Петр, ни Симон волхв не были в Риме, то я не знаю, кто из обоих или оба они там были. Если ложно, что некоторые кометы принесли несчастье, то я не знаю, одна только принесла несчастье или совсем ни одна. Отрицание, которое направляется против числового предиката, будет прежде всего оспаривать этот последний; но неизвестно, не идет ли отрицание и дальше. Если ложно, что сгорело 10 домов, то или больше сгорело, или меньше, или совсем ни одного дома не сгорело.

2. Более определенную ценность имеет, согласно обычному учению, отрицание общего – безразлично, утвердительного или отрицательного – суждения.

Если отрицание направляется против утвердительного суждения со «все», то оно уничтожает то утверждение, которое имело в виду безызъятную полноту числа; всеобщность отринута. Так как утвердительное общее суждение говорит: «нет никакого исключения», то его отрицание гласит: «есть исключение». Если я знаю, что ложно, что все вороны черны, то по крайней мере есть один, который не черен. Я могу, следовательно, сказать: «одинворон не черен».

Если отрицание направляется против суждения «ни одно Ане есть В», то согласно сказанному выше суждение это означает столько же, как нет А, которое было бы В.Тогда, следовательно, должно быть истинным, что имеется А, которое есть В.Если ложно, что ни один ворон не бел, то имеется один или несколько белых воронов.

Итак, раз закон противоречия и закон двойного отрицания применяются к суждениям с предикатом «все», то из смысла общего суждения прямо вытекает то, что учит Аристотель(De interpr. 7, 17b 16) ⁵⁸.

3. Если отрицание направляется против безусловно общего суждения, которое, благодаря более наглядной всеобщности, утверждая, хочет утверждать необходимую сопринадлежностьсубъекта и предиката, а отрицая, хочет утверждать необходимое отрешениепредиката от субъекта, то оно может отрицать лишь то, что подразумевается, и сказать: «там не необходимо, здесь не невозможно, чтобы субъекту принадлежал предикат». Но что одному или нескольким действительным Апринадлежит предикат Вили не принадлежит – этого не должно подразумевать это отрицание, которому совсем нет никакого дела до той предпосылки, что отдельные субъекты были сосчитаны. И применение противоречивого отношения было бы теперь совершенно недопустимым. Если бы было ложно, что все люди суть грешники – в смысле данной вместе с их природой греховности, – то этим еще не было бы сказано, что в действительности некоторые люди не суть грешники; и эмпирическое суждение «все люди суть грешники» могло бы обладать значимостью, «поелику они все согрешили». Если бы было ложным, что ни один человек не является совершенно злым – в смысле отрицания невозможности, – то на этом основании еще не было бы истинным, что один или некоторые в действительности таковы.

Наоборот, отрицание эмпирически значимого частного суждения всегда может обосновывать лишь эмпирически общее, но никогда не безусловно общее суждение. Если ложно, что есть живое, которое могло бы возникнуть не из живого, – то положение omne vivum ex vivo является правильным в том смысле, что все живое, какое мы знаем, в свою очередь возникло из живого. Но следует ли отсюда, что положение это высказывает абсолютную необходимость – это также остается еще спорным. Если ложно, что есть люди, которые живут свыше 200 лет, – то это еще не служит обоснованием для суждения «ни один человек не живет свыше 200 лет» в том смысле, что было бы невозможным быть человеком и все же дожить до возраста свыше 200 лет.

Это составляет характерную черту умозаключений в опытных науках, что от эмпирически значимых суждений они переходят к безусловно значимым общим суждениям. Но правомерность такого приема кроется не в учении о противоречивой противоположности общих и частных суждений, ни в двусмысленности выражения «все». И это составляет трудную задачу теории индукции – установить, при каких условиях можно переходить от эмпирического суждения к безусловно значимому.

4. Итак, то, чего хотели Аристотельи традиционная логика с общим и частным суждением, и почему они приписали им столь большое значение, – это заключалось не в том, что, собственно, они говорят согласно обычной теории, т. е. что предикат принадлежит «всему объему или части объема понятия», а в том, что связь предиката с субъектом является необходимойили возможной.Весь интерес безызъятности кроется в указании на связывающий закон; весь интерес исключения кроется в том, что оно указывает множество возможностей.

Таким образом, мы само собою приходим к более точному исследованию необходимого и возможного в отношении к акту суждения.

Отдел шестой
ВОЗМОЖНОСТЬ И НЕОБХОДИМОСТЬ

Обсуждению логических вопросов, касающихся возможного и необходимого, следует предпослать в интересах предварительного ориентирования следующее основное различение: утверждение, что суждение возможно или необходимо, отлично от утверждения, что возможно или необходимо, чтобы субъекту принадлежал предикат. Первое утверждение касается субъективной возможности или необходимости акта суждения; второе касается объективной возможности или необходимости того, что высказано в суждении. К первому утверждению сводится кантовское различение различной модальностисуждений, соответственно чему они бывают или проблематическими, или ассерторическими, или аподиктическими.Ко второму утверждению сводится положение Аристотеля в Anal. Pr. I, 2, 24 b, 31.

I. ТАК НАЗЫВАЕМЫЕ РАЗЛИЧИЯ МОДАЛЬНОСТИ

§ 31. Так называемые различия модальности

Так называемое проблематическое суждение(« Аможет быть В»в смысле « Аесть, быть может, В») постольку не может обозначаться как суждение, поскольку в нем отсутствует сознание объективной значимости, т. е. оно не есть суждение относительно того, что обозначено субъектом предложения. Оно лишь постольку является суждением, поскольку высказывает, что говорящий находится в нерешительности относительно вопроса, есть ли А В.

Так называемое ассерторическое суждение(простое утверждение « Аесть В») несущественно отличается от аподиктического(необходимо утверждать, что « Аесть В»), поскольку в каждом, с совершенным сознанием высказанном суждении и соутверждается необходимость высказать его.Суждения различаются, конечно, относительно того пути, каким достигается достоверность, есть он непосредственный или посредственный. Но если бы мы захотели обосновать на этом различие между ассерторическим и аподиктическим суждением, то аподиктическому суждению должно было бы принадлежать подчиненное место, так как его достоверность носила бы лишь производный характер.

1. Непосредственные суждения, в которых субъект и предикат оказываются согласными между собой помимо всякого дальнейшего посредства, сами по себе не доводят до сознания различий между просто возможным и необходимым утверждением. Они выполняются соответственно основоположению согласия с уверенностью, не ведающей никакой рефлексии. Но там, где опосредствованный (синтетический) акт суждения подготовляется тем, что или извне, благодаря вопросу и утверждению других, или изнутри, благодаря психологическим комбинациям, образуются представления о синтезах определенных субъектов с определенными предикатами, которые еще не заключаются в имеющемся налицо представлении субъекта, и где для сознания объективной значимости нет основания выполнить эти синтезы; где следовательно, представление о синтезе как бы висит в воздухе в виде вопроса или предположения и лишь ищет еще известного решения, которое подтверждает предикат или отвергает его, – там суждение представляется как возможное. А это означает, что для мыслящего в этот момент не необходимо ни действительно выполнить суждение, ни отрицать его. Чтобы иметь краткое обозначение, назовем представленное просто возможным, но еще не выполненное суждение « Аесть В» – гипотезой « Аесть В». В таком случае чистейшим выражением этой стадии между синтезом и суждением является вопрос, который становится настоящим вопросом лишь тогда, когда он еще ждет «да» или «нет» (ибо там, где он ставится лишь для того, чтобы испытать кого-либо другого относительно уже решенного, – там он является не действительным вопросом, но повелением). Но в то время как вопрос выражает стадию первой концепции гипотезы, которая ищет решения, – за ним следует, если он не находит этого последнего ни в утвердительном, ни в отрицательном смысле, сознание нерешительности, колебания, и это выражается в формулах « Аесть, быть может, В», « Ане есть, быть может, В». (Часто употребляемая формула « Аможет быть В» двусмысленна и ведет к ошибкам, ибо она выражает как объективную возможность, так и субъективное колебание.) Эта форма высказывания отличается, следовательно, от вопроса лишь тем, что она дает выражение сознанию, что вопроса нельзя решить. В то время как в вопросе еще кроется желание найти решение, эта форма означает резиньяцию, отречение, которое должно пребывать в неизвестности, в сомнении. Но в существенном оба раза разумеется одно и то же – синтез без решения относительно его значимости.

2. Это выражение неизвестности, неуверенностиобыкновенно называют проблематическим суждением, и ему обыкновенно противопоставляется ассерторическое и аподиктическоесуждение как выражение различных степеней достоверности ⁵⁹. Правда, сам Кантпридает несколько иное значение проблематическому суждению. Модальность, говорит «Критика чистого разума» (V, § 9, 4), ничего не прибавляет к содержанию суждения, но касается лишь ценности связки в отношении к мышлению вообще. Проблематическиесуждения суть такие, в которых акт утверждения или отрицания принимается как просто возможный (какой угодно). Ассерторическиесуть те, в которых этот акт рассматривается как действительный(истинный). Аподиктическиесуть те, в которых этот акт рассматривается как необходимый.Произвольное допущение проблематического суждения Кантраспространяет затем на суждения, которые, очевидно, ложны. Они имеют проблематическое значение, если предполагается, что кто-либо может хотя бы на минуту допустить такое суждение. В этой конструкции понятие, которое проблематическое суждение приравнивает аристотелевской ύπόθεσις ⁶⁰, содержится потому, что всякое суждение есть проблематическое, поскольку его значимость не утверждается именно теперь. Однако здесь совмещается нечто двоякое, что заслуживает быть разграниченным. Именно потому ли ничего не утверждается относительно значимости представленного суждения, что ничего не можетбыть утверждаемо, так как говорящий не пришел еще ни к какому решению; или же потому, что относительно его значимости говорящий ничего не хочетутверждать, так как он ради какой-то дальнейшей цели временно трактует значимое суждение как незначимое, незначимое как значимое, недостоверное как достоверное. Традиция в этом отношении примкнула не к Канту, –равно как кантовская «Логика» (Einleitung, IX) под проблематическим суждением понимает лишь недостоверное признание в качестве истинного.

3. Но традиционное обозначение суждения « Аесть, быть может, В» как суждения проблематического, грозит разрушить самое понятие суждения и может оказаться в противоречии со всеми другими учениями. Ибо если к сущности суждения принадлежит то, что оно устанавливает утверждение, которое заявляет притязание на истинность и требует к себе веры, то высказывание, которое ничего не утверждает и охотно допускает, что противоположное истинно, вообще не может быть суждением. Если всякое суждение есть или утверждение, или отрицание вопроса, то не может быть суждением такое высказывание, которым вопрос ни утверждается, ни отрицается. Ибо оставлять вопрос нерешенным – это вообще не есть какой-либо вид решения; и быть недостоверным – это не значит являть собой какую-либо ступень достоверности. И вопреки закону противоречия « Аесть, быть может, В» и « Ане есть, быть может, В»являлись бы в одно и то же время значимыми.

Так называемое проблематическое суждение, будучи понято как суждение относительно А, не является, следовательно, суждением, но только мыслью о суждении, незавершенной попыткой к суждению. Единственное действительное высказывание, которое делается формулой « Аесть, быть может, В», таково: «гипотеза „ Аесть В“ недостоверна». Прежде всего и непосредственно это есть лишь суждение о самом говорящем, суждение об его отношении к гипотезе «Аесть В»;формула говорит: я не знаю, обладает значимостью гипотеза или не обладает, я не имел основания ни утверждать ее, ни отрицать ее; она констатирует имеющееся налицо состояние моего мышления, но ничего такого, что могло бы иметь объективную значимость в отношении субъекта А.

Можно было бы теперь попытаться придать формуле более широкое значение при помощи того соображения, что она не только могла бы иметь в виду «я не знаю, есть ли А В»,но «не знают,есть ли A B»,т. е. неуверенность могла бы обозначаться не только как индивидуальный факт, но и как нечто вообще присущее суждению. Но не говоря уже о том, что по точному смыслу ничего такого здесь не содержится, высказывание это и в таком случае не могло бы привести ни к какому суждению относительно А, которое можно было бы координировать с положительным и отрицательным суждением. И в этом случае оно могло бы лишь высказывать утверждение по поводу субъективного отношения, только не индивидуального, а такого субъективного отношения, которое обосновано в современном состоянии всего знания или, еще общее, которое обосновано в пределах человеческой интеллигенции вообще. Совершенно справедливо, что относительно многих вопросов мы не выходим за пределы констатирования невозможности решения, и что познание это имеет свою ценность, когда мы измеряем человеческую познавательную способность идеалом познавания. Но это познание никогда не констатирует ничего такого, что могло бы быть суждением относительно А. Для идеального сознания, для всеведущей интеллигенции одно положение истинно, другое ложно. Лишь когда мы уверены в том или другом, – лишь тогда оказывается достигнутой цель мышления, суждение, обладающее объективной значимостью. Пока этого нет, гипотеза продолжает оставаться нерешенной проблемой. И это может привести лишь к ошибкам, если под одно и то же понятие суждения мы будем подводить и выражение субъективной неуверенности, и выражение уверенности относительно объективной значимости данного положения. Поэтому единственно возможным отрицанием проблематического суждения является: у совершающего акт суждения нет неуверенности относительного того, есть ли А В,а есть уверенность относительно утверждения или отрицания ⁶¹.

Итак, следует отказаться от учения, что так называемое проблематическое суждение есть будто бы известный вид суждения, – разв понятие суждения мы включаем утверждение об истинности высказывания и учим, что суждение должно быть истинным или ложным.

4. Небольшей удачи достигло традиционное учение в своем различении ассерторическогои аподиктическогосуждения. Если Кантговорит («Критика чистого разума», § 9, 4. Logik § 30): ассерторическое суждение сопутствуется сознанием действительности акта суждения, аподиктическое – сознанием его необходимости, – то при ассерторическом суждении дело идет, следовательно, только о том, что вообще в словах высказывается утверждение, хотя при этом и нет сознания необходимости акта суждения. Так и во введении к «Логике IX» ассерторическое суждение выступает как выражение просто субъективной веры, которая обладает значимостью только для меня. Напротив, то, что я знаю, должно быть аподиктически достоверным, т. е. должно вообще и объективно необходимо обладать значимостью для всех, – если даже предположить, что самый предмет, к которому относится это неизбежное признание за истину, был бы просто эмпирической истиной.

В силу этого различения и ассерторическое суждение должно было бы оказаться за пределами нашей дефиниции суждения, которая в качестве существенного признака последнего устанавливает то, что оно хочет быть объективно значимым. На самом деле в этом отношении имеется лишь один смысл суждения, которое содержит в себе действительное утверждение, – тот, что всякий должен утверждать и верить в то же самое на том основании, что необходимо верить в это и утверждать его. Всякая наша речь утрачивала бы свою устойчивость и становилась бы детской игрой или ложью, если бы тот, кто устанавливает известное положение, вместе с тем не хотел бы этим сказать, что его отрицание ложно, и тот, кто утверждает нечто с этим несовместимое, заблуждается; т. е. если бы между ассерторическим и аподиктическим суждением было то различие, что хотя последнее и необходимо, но первое не необходимо; последнее обладает значимостью для всякого, первое – только для меня. Истина лишена всякого смысла, если она не имеет в виду этой необходимости субъективной деятельности. Даже там, где совершается просто временное высказывание относительно самого случайного единичного – «это железо горячо», – даже оно предполагает, что именно теперь необходимо судить так, а не иначе. Мое ощущение делает неоспоримой связь этого субъекта с этим предикатом. И вопреки всякому противоречию я настаивал бы на том, что ничего иного, кроме именно этого, я не могу высказать в качестве выражения моего ощущения, раз поставлен вопрос, горячо это железо или нет.

5. Тем самым рушится всякое существенноеразличие между ассерторическим и аподиктическим суждением. Если я говорю: «это так», – то это лишь в том случае является совершенно зрелым суждением, когда оно означает именно следующее: я должен необходимо судить, что это так. Вся достоверность моего высказывания покоится на предпосылке этой необходимости.

Остается лишь отчасти та разница, что основание, на котором покоится необходимость, бывает различным, отчасти та, что необходимость эта доходит до сознания различным образом.

6. В первом отношении можно прежде всего различать непосредственные и опосредствованные суждения. У непосредственных (in specie аналитических) суждений необходимость высказывать предикат относительно субъекта (соотносительно отрицать его) покоится на принципе согласия (соотносительно различия); у посредственных она покоится или на авторитете, или на выводе. Непосредственные суждения сводятся при этом или к индивидуальному факту (как в восприятии), на основании которого субъекту приписывается предикат, или к общепризнанному значению слова. То же самое различие индивидуального и доступного всем основания разграничивает среди непосредственных суждений те, что сводятся к авторитету, и те, что сводятся к выводу. Ибо то, что некто является для меня авторитетом, – это есть индивидуальное основание, которое обладает значимостью только для меня, пока достоверность не установлена и не доказана общезначимым образом. Но вывод связывает меня лишь тогда, когда он (на основании тех же предпосылок) связывает всех.

Так, например, различали между непосредственной(на собственном или чужом восприятии покоящейся) достоверностью и опосредствованнойдостоверностью, основывающейся на доказательстве – причем лишь опирающуюся на чужое восприятие достоверность должно будет, напротив, причислить к опосредствованнойдостоверности, а непосредственная достоверность относится не только к восприятия. И к первой относили ассерторическое суждение, ко второй, соответственно его буквальному смыслу, аподиктическое суждение. Тут предлагают свои услуги традиционные формулы « Аесть В» и « Адолжно быть В» (беря «должно» просто как выражение того, что получено путем умозаключения, как в суждении «Сегодня ночью должен был идти дождь»). Но тогда придется уже отказаться от обычного представления, что аподиктическое суждение обозначает будто бы нечто более высокое, нежели ассерторическое суждение, и что в направлении от проблематического к аподиктическому суждению имеет место возрастание достоверности и тем самым ценности и значения суждений. Ибо всякая опосредствованная достоверность должна ведь, в конце концов, покоиться на непосредственной, всякое доказательство должно покоиться на предпосылках, которые сами не нуждаются ни в каком доказательстве. В комическом противоречии с тем эмфазом, с каким обыкновенно говорят об аподиктической достоверности, в обыденной жизни «аподиктическое» суждение «Так оно должно быть, так оно должно было быть» означает весьма скромную степень уверенности, так как в силу серьезных оснований не доверяют надежности обыкновенных выводов и охотнее придерживаются непосредственно воспринятого. Но если даже предположить самое строгое доказательство, доказанное никогда не может притязать на более высокую степень достоверности, нежели то, на основании чего оно доказано.

Напротив, другие учения, по-видимому, имеют в виду различие тех суждений, которые обладают безусловно общей значимостью, от тех, которые зависят от индивидуального условия, – если, например, характер аподиктического полагается в разумной необходимости, в противоположность фактическому. Так, Лейбницразличал необходимые истины от фактических ⁶². Необходимые истины суть те, которых противоположность содержит противоречие; фактические – те, противоположность которых возможна. Первые в конце концов сводятся к тождественным положениям; последние покоятся на непосредственном ощущении. Из этой формулировки не видно, что субъекты, к которым относятся необходимые истины, и те субъекты, к которым относятся фактические истины, различны. Необходимые разумные истины изображают собой уравнения между понятиями, которые предполагаются как прочное и общее достояние. Только при этой предпосылке можно ведь (согласно § 23) вообще сказать о каком-либо положении, что оно противоречиво; что, следовательно, его противоположность необходимо истинна; они соответствуют аналитическим суждениям Канта.Субъекты фактических истин суть отдельно существующие вещи,и фактические истины, поскольку они касаются существования и изменяющихся процессов, высказывают, конечно, нечто такое, что не содержится в понятии вещи. Ибо с понятием вещи не дано ни того, что она существует, ни того, что она обладает определенным случайным качеством. Их отрицание не приводит, следовательно, ни к какому логическому противоречию, – как это, наоборот, бывает, если сказать, что треугольник не является-де треугольным. Однако из того, что противоположность фактической истины невозможна a priori,не следует, чтобы для меня не было необходимым утверждать факт, после того как он случился, и чтобы противоположное утверждение было возможно для того, кто знает факт. Истиной фактическая истина является также лишь потому, что невозможно утверждать противоположное – только невозможность эта покоится на индивидуальном опыте, а не на незыблемых понятиях, из которых я исхожу. Равным образом и превращение непосредственного сознания в положение, обладающее объективной значимостью, предполагает ведь общезначимые принципы, согласно которым ощущение относится к бытию и сущему. Поэтому также и в фактических истинах постольку содержится разумная истина, поскольку лишь на основании общих основоположений (например, на основании того, что всякое изменение предполагает устойчивый субъект, в котором оно совершается) из индивидуального процесса может возникнуть истинное суждение. С другой стороны, обладание общими понятиями, на которых покоятся тождественные положения, в конце концов, точно так же есть нечто фактическое, что должно быть дано раньше того, как может быть применен здесь закон тождества, дабы можно было произвести необходимое суждение. Необходимость обоих видов истины является в конце концов, следовательно, гипотетической.Когда я мыслю определенные понятия, я должен мыслимое в них приписать им в качестве предиката; и когда я имею определенные восприятия, я должен приписать воспринятым субъектам в качестве предиката то, что восприятия принуждают меня предицировать ⁶³. Следовательно, исчезает и это различие относительно характера необходимости, и различным является только основание необходимости, так как различны субъекты суждений.

7. Что необходимость связывать предикат с субъектом появляется в сознании различным образом –этого оспаривать нельзя. Целый ряд непосредственных суждений мы выполняем с наивной, не знающей никакой рефлексии уверенностью, которая даже не помышляет о возможности ошибки, о возможности иной формы бытия; абсолютная уверенность, самодовлеющее состояние нашего мыслительного акта неразрывно связаны с этим. Такими суждениями начинается все наше мышление. Решения нашего непосредственного самосознания как нечто непосредственно очевидное – безразлично, в наглядном представлении или в общем суждении – не сопровождаются никаким чувствованием принуждения, как это должна была бы предположить утверждаемая необходимость, ни мыслью о невозможности противоположного. Сознание это устанавливается лишь ввиду попытки к противоречию. Достоверности других суждений мы достигаем путем принуждения, когда от нас отрезаются все иные возможности. И здесь одновременно с суждением выступает перед нами его необходимость в сознании этого принуждения. Если, следовательно, необходимость дефинируют как невозможность иной формы бытия и в этом усматривается ее сущность, то можно сказать, что первые суждения не сопутствуются сознанием необходимости, но только эти последствия.