Текст книги "Приятель фаворитки"

Автор книги: Хоул Энтони

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

В таком расположении духа готовились мы к отъезду. Я собирался сесть на лошадь и хотел помочь Барбаре сесть в экипаж; она взглянула на меня с легкой краской на лице, видя, что в экипаже достаточно места для двоих.

– Вы тоже едете сегодня? – спросила она.

Ее оскорбительный отзыв был еще свеж в моей памяти, и я не мог отказать себе в удовольствии хоть несколько отплатить за него. Я низко поклонился и церемонно ответил:

– Я научился понимать свое положение и, конечно, не буду так «дерзок», чтобы сесть с вами в один экипаж.

Лицо Барбары ярко вспыхнуло, и она, точно невольно протянув ко мне руку, казалось, хотела что‑то сказать. Но это было лишь одно мгновение: ее рука опустилась, и она холодно произнесла:

– Как вам угодно. Скажите, чтобы трогались в путь.

Об этом путешествии мне нечего сказать, потому что хорошего ничего не было. Мы ехали два дня: Барбара – в экипаже, я – верхом. Прибыв в Лондон, мы узнали, что лорд Кинтон уехал в деревню, в Гатчстид. Отпустив чужой экипаж и слугу к их хозяйке, мы, присоединив к ним взятые у нее деньги с большим излишком и записку, выражавшую нашу благодарность, опять отправились в дорогу: я – на лошади, Барбара – в коляске. Всю дорогу Барбара сторонилась меня, как чумного; я тоже не желал навязывать ей свое общество. В сильной досаде я жалел, что нельзя вернуть обратно ту ночь в Кэнтер‑бери. Хорошо, что добродетель иногда привлекает сильнее, чем искушение, иначе кто мог бы устоять против него? После ночи, проведенной в Кэнтербери под одной кровлей, мы провели другую, в Лондоне, на разных концах города. Но зато я не оказался виновным в дерзости ни там, ни по дороге в деревню, куда мы прибыли более далекими друг от друга, чем были в Дувре. Теперь мы были в полной безопасности от всех бед, грозивших нам там от королей и герцогов, и, тем не менее, оба были в отвратительном настроении. Не дай Бог мне никогда в жизни еще раз испытать подобное путешествие! Это было настоящим военным положением с обеих сторон.

Коляска остановилась у ворот Манор‑парка; я подъехал и снял шляпу – здесь нам надо было расстаться.

– Сердечно благодарю вас! – тихо сказала Барбара, наклонив голову и не глядя на меня.

– Я был счастлив служить вам, – поклонился я. – Желаю об одном, что мое общество оказалось таким тяжелым для вас.

– Ничуть, – сказала Барбара, и ее коляска покатила по аллее, оставив меня одного.

Несколько минут я следил за отъезжающим экипажем, потом с проклятием повернул лошадь прочь. Сторожка садовника напомнила мне те дни, когда здесь появилась Сидария, так быстро завладевшая моим сердцем. Вот здесь, в этих кустах, у аллеи, я ее целовал. Это был тот самый легкомысленно данный и принятый поцелуй, который видела Барбара из своего окна и который вызвал тогда сцену между нами. Это был сентиментальный поцелуй, которого, конечно, никто не мог ждать от Элеоноры Гвинт.

Наконец я прибыл домой. Меня все встретили с живой радостью.

– Я так рад быть здесь снова! – искренне воскликнул я, пожимая руку пастора и кидаясь в высокое кресло у камина. Моя мать приняла это восклицание за изъявление сыновнего чувства, пастор – за выражение дружбы, а сестра Мэри – за радость по случаю избавления от соблазна двора и шумной столичной жизни. Я предоставил им понимать это каждому по‑своему; в сущности же оно не было вызвано ни одной из этих причин; это был просто вздох облегчения от напряженного состояния последних дней.

– Мне очень интересно знать, – заговорил пастор, придвигая ко мне стул, – что именно происходило в Дувре? Мне кажется, что там, больше, чем где‑нибудь, предсказание Бетти Несрот относительно вас…

– Я все сообщу вам в свое время! – нетерпеливо перебил я.

– Должно было исполниться, – настойчиво договорил пастор.

– Разве еще не покончено с этими глупостями? – спросила моя мать.

– Вот Симон расскажет вам об этом, – улыбнулся пастор.

– В удобное время, в более удобное время! – опять заявил я. – Скажите мне лучше, когда приехал сюда лорд Кинтон?

– С неделю тому назад. Миледи была больна, и доктор предписал ей деревенский воздух. Но лорд оставался здесь только четыре дня, а потом уехал обратно.

– Значит, его здесь нет? – быстро спросил я.

– Мы думали услышать новости от тебя, Симон, – улыбнулась мать, – а оказывается, что вместо того сообщаем их тебе. Король прислал письмо милорду; я его видела. Оно было очень лестно, и там говорилось, что король желает немедленно видеть лорда Кинтона, чтобы посоветоваться с ним об очень важном деле. Два дня тому назад милорд выехал со своими слугами, оставив здесь свою больную жену.

Я был поражен удивлением. Что могло так внезапно понадобиться королю? О чем хотел он советоваться с лордом Кинтоном? Ведь события в Дувре не могли быть сообщены милорду. Звали ли его, как члена совета или только как отца своей дочери? Теперь же король, конечно, знал кое‑что о его дочери и некоем джентльмене, служившем ей по мере возможности; мы могли встретить экипаж лорда Кинтона на пути и не заметить его вечером, среди других. Что могло все это значить? Мне пришло в голову, что де Перренкур посылал к королю из Кале и тот мог найти иной способ исполнить план, которому я помешал. Что, если моя миссия не была еще окончена?

Рука пастора, опустившаяся мне на колено, прервала мои соображения.

– Относительно предсказания, – начал он.

– Право, когда‑нибудь я расскажу вам все! Оно исполнилось.

– Исполнилось? – живо воскликнул пастор. – Значит, счастье вам улыбнулось, Симон?

– Нет, наоборот: оно мне чертовски изменило, – ответил я.

Такое выражение при дамах, а тем более в присутствии духовного лица, было крайне неуместно: мать и сестра заметно оскорбились (я даже не извинился перед ними), но пастор только улыбнулся.

– Шут с ними, с такими предсказаниями! – сердито заметил я.

– И все‑таки исполнилось! – проговорил он, очевидно, гораздо более дорожа торжеством этого колдовства, чем моим благополучием. – Скажите же мне все!

– Ты приехал, чтобы остаться с нами? – нерешительно спросила мать.

– До конца моей жизни, насколько это будет возможно, – обещал я.

– Слава Богу, – тихо сказала она.

Ее сердце было полно мною, тогда как мое было так далеко! Судьба как будто смеялась надо мною, и исполнявшееся предсказание не принесло мне добра. Наоборот, я должен был считать себя счастливым, если мне удалось благополучно выбраться из создавшегося положения и не подвергнуться преследованию тех великих людей, в чьи дела судьба замешала меня. Мне оставалось лишь сидеть смирно здесь, в деревне, а сидеть смирно было для меня наказанием, и только чудом, о котором я не смел мечтать, это наказание могло для меня превратиться в блаженство. Что значили для меня в сравнении с ним все предсказания в мире?

Когда я остался наедине с пастором, мне волей‑неволей пришлось все рассказать ему. Он слушал с огромным интересом, который иссяк немедленно, как только я перестал говорить о предсказании; остальное он слушал уже вполуха. Он не сделал никаких комментариев к моему рассказу, только часто обращался к своей табакерке.

Воспоминания несколько отвлекли меня от мрачных размышлений, но теперь они снова овладели мною.

Итак, моя помощь снова могла оказаться нужной; это сознание было приятно для моей гордости, и, хотя со мною обошлись не лучше, чем с преданной собакой, тем не менее я знал, что эта помощь была существенной. Я был так уверен в этом, что ждал с нетерпением той минуты, когда мне можно будет отдать снова себя самого и свою шпагу в полное распоряжение Барбары.

– Вы любили эту Нелл? – неожиданно спросил пастор.

– Да, я любил ее.

– И не любите больше?

– Нет, – холодно улыбнулся я, – такое безумие проходит с годами.

– Вам теперь двадцать четыре?

– Да.

– И вы ее больше не любите?

– Говорю вам, что нет.

Пастор открыл свою табакерку и взял оттуда большую щепотку.

– Ну, значит, вы любите другую женщину.

Он сказал это не вопросительно, даже не предположительно, а как человек, настолько убежденный, что не нуждается в ответе.

– Да, вы любите другую! – повторил он, отправляя щепотку по ее назначению.

– Неправда! – с негодованием вскрикнул я.

Для того ли я сам уверял себя в противном, чтобы услышать это из чужих уст?

– Ах, кто это идет? – воскликнул пастор, с любопытством выглянув в окно. – Как будто знакомый! Взгляните‑ка, Симон!

Я подошел и тоже выглянул в окно. Мимо быстро проезжал всадник в сопровождении двух слуг. Уже смеркалось, но было еще достаточно светло, чтобы я мог узнать его. Он подъезжал прямо к воротам Манор‑парка.

– Как будто это – лорд Кэрфорд, и едет он в Манор, если я не ошибаюсь.

– Должно быть, так, – согласился я и в одну минуту был уже посреди комнаты, взволнованный, едва стоя на ногах.

– Что с вами такое, Симон? Почему бы Кэрфорду и не ехать в Манор? – удивился мой собеседник.

– Пусть едет хоть к дьяволу! – крикнул я, схватив свою шляпу со стола.

Пастор с улыбкой смотрел на меня.

– Ступайте скорее! – сказал он. – И другой раз не отрицайте моих предположений, основанных на опыте и знании человеческого сердца, которое…

Конца фразы я не слыхал, потому что стремглав вылетел из комнаты, оставив почтенного духовного отца проповеды‑вать в пустыне.

VIIIСТРАННОЕ СОВПАДЕНИЕ

Я слышал потом, что король Карл от души смеялся, когда узнал, каким образом один джентльмен обманул де Перренкура и увез у него из‑под носа даму, посланную приготовить герцогине Йоркской все нужное для ее посещения французского двора.

– Этого Урию не удастся поставить во главе войска во время битвы, и Давиду не пришлось поставить на своем! – сказал король.

Он смеялся, хотя я расстроил его собственные планы, вероятно потому, что к тому времени, когда известия достигли Кале, он уже не сомневался в собственном успехе у Луизы де Керуайль и не горевал о том, что де Перренкур потерпел поражение. Он подписал договор, получил свои деньги; Луиза де Керуайль, хотя еще не оставалась в Англии, но обещала приехать – неудивительно, что король был доволен. Я думаю, что втайне он несколько злорадствовал по поводу неудачи величайшего короля того времени, которому слегка завидовал. Во всяком случае король смеялся, а затем заявил, что едва ли в его власти вернуть мисс Кинтон к сознанию своего долга. Он осуждал поступок Барбары, но не особенно строго, а когда узнал, что герцог Монмут имел несколько иное представление о «долге» мисс Барбары, то рассмеялся снова, пожал плечами и сказал: «Значит, у этого Урии – два Давида. Плохо его дело», – и рассмеялся опять.

Проводить человека до дверей дома нетрудно, но попасть туда, когда пред ним закрыли дверь без приглашения, очень мудрено. Ему поневоле приходится оставаться на улице. Так случилось и со мною. Оставшись у порога Манор‑хауза, я не мог никак узнать, что происходило внутри между Барбарой и лордом Кэрфордом. С досадой я бросился на траву Манор‑парка, проклиная свою судьбу, и если не самое Барбару, то женские капризы и фальшивость, не чуждые и ей.

Между тем пьеса разыгрывалась дальше, хотя без моего участия. Да позволено мне будет сойти пока со сцены, которую я слишком долго занимал.

Больная мать Барбары была давно уже в постели, и сама Барбара, утомленная дорогой и расстроенная, хотела последовать ее примеру, как вдруг в дверь дома раздался громкий стук. Подъехал всадник в сопровождении двух слуг; он настойчиво требовал свидания с хозяйкой дома, а услышав, что она легла, спросил мисс Барбару. Имени своего он не сказал, но заявил, что имеет неотложное дело от самого лорда Кинтона. Его попросили войти. Барбара с удивлением узнала в позднем посетителе Кэрфорда, почтительно раскланявшегося пред нею. Она знала от меня достаточно, для того чтобы встретить его не особенно приветливо, но деликатность дела помешала мне сказать ей все, что было мне известно. Поэтому она обвиняла своего поклонника только в излишней скромности пред своими высокопоставленными соперниками. Знай она действительную роль Кэрфорда, то, конечно, не стала бы говорить с ним; впрочем, и теперь она постаралась было отложить объяснение до завтра. Но Кэрфорд просил выслушать его немедленно от имени ее отца, уверяя, что она не знает вполне всей опасности, угрожающей ей. Это подействовало, и Барбара согласилась слушать.

– Какое же поручение вы желаете передать мне от моего отца? – холодно спросила она.

– У меня нет никакого, – с хорошо разыгранным смущением проговорил Кэрфорд. – Я употребил этот способ, чтобы быть принятым вами, опасаясь, что одной моей преданности окажется для этого недостаточно, хотя вы хорошо знаете ее. Несмотря на то, что этого поручения сейчас нет, я думаю, что оно скоро будет. Нет, нет, вы должны выслушать меня! – заключил он, видя, что она встает с места.

– Я выслушаю вас и стоя, милорд!

– Вы жестоки ко мне, мисс Барбара, но слушайте меня, как вам угодно, только обратите внимание на мои слова. Завтра вы получите известие от своего отца. Вы их давно не получали?

– Давно; мы оба были в отлучке и не могли переписываться.

– Завтра вы получите письмо. Могу я сообщить вам то, что в нем заключается?

– Как вы можете сделать это, милорд?

– Это выяснится потом, – решительно сказал Кэрфорд. – прибытие письма докажет вам, прав я или нет. В нем будет распоряжение от имени вашего отца, чтобы вы немедленно ехали с его посланным и вашей матерью.

– Моя мать не в состоянии никуда ехать.

– Тогда одна вы, с какой‑нибудь горничной; вам будет указано ехать прямо в Дувр.

– В Дувр? – воскликнула Барбара, вздрогнув при упоминании того места, откуда ей только что удалось бежать. – Зачем же?

– Герцогиня Орлеанская едет обратно во Францию, и вы должны сопровождать ее, – многозначительно сказал ее собеседник, пристально глядя ей в лицо.

Барбара бессильно опустилась на стоявший около нее стул.

Кэрфорд склонился к ней и продолжал поспешно и убедительно:

– Слушайте и не теряйте времени, а действуйте! Один французский дворянин, по имени де Фонтелль, будет завтра здесь. Именно он привезет вам письмо от отца и должен проводить вас в Дувр.

– Этого не требует мой отец? – воскликнула Барбара.

– Вы это увидите из его письма.

– Тогда я поеду. С отцом я буду в безопасности, а когда он все узнает, то не допустит меня ехать во Францию.

До сих пор лорд Кинтон ничего не знал о происходившем с его дочерью, так же, как и ее мать, болезнь которой не позволяла сообщать ей о таких тревожных событиях.

– Конечно, с отцом вы будете в безопасности, если только найдете его, – сказал Кэрфорд. – Слушайте, я все скажу вам. Прежде чем вы будете в Дувре, ваш отец уедет оттуда. Как только было послано его письмо к вам, король нашел предлог послать его в Корнуэльс. Лорд Кинтон сейчас же написал вам снова, чтобы вы не ехали в Дувр, пока он не пришлет за вами, и поручил это второе письмо слуге Арлингтона, ехавшему в Лондон. Но слуга лорда Арлингтона хорошо знает, когда ему надо торопиться и когда не спешить. Вы должны были уже уехать отсюда, прежде чем получите второе письмо отца.

Барбара точно оцепенела от ужаса. Кэрфорд говорил внушительно и с глубокой искренностью в голосе.

– Попросту говоря, это – хитрость, чтобы заставить вас вернуться в Дувр, – продолжал он. – У этого де Фонтелля имеется приказ во что бы то ни стало доставить вас, хотя бы именем короля, если письма отца окажется недостаточно.

Барбара сидела в беспомощном раздумье. У Кэрфорда было довольно смысла, чтобы не перебивать ее дум. Он знал, что она изыскивает выход из этого положения, и хотел дать ей время убедиться, что выхода нет.

– Когда приедет этот де Фонтелль? – спросила наконец Барбара.

– Сегодня ночью или рано утром. Я перегнал его, пока он отдыхал в Лондоне, иначе я не поспел бы раньше его сюда.

– А зачем вы приехали, милорд?

– Служить вам, мисс Кинтон, – просто ответил он.

– Вы не так спешили служить мне в Дувре, – несколько надменно сказала она.

Должно быть, Кэрфорд предвидел такой упрек и приготовил на него ответ.

– Я охранял вас от опасности, известной мне, другой же не подозревал. Против более сильного противника приходится бороться хитростью; не имея возможности сопротивляться, приходится обманывать. Вы знаете мои намерения; вам я открыто говорил о них; герцогу Монмуту сказать этого я тогда не мог. Теперь же я попросил его помочь мне. Вы должны простить его, потому что сами виноваты в его вине против вас. Если бы я открыто шел против него тогда, то он был бы врагом моим и вашим, теперь же он – друг нам обоим. – Защита была довольно удачна, к тому же он не дал времени Барбаре заметить ее слабые места. – Ради Бога, – воскликнул он. – не будем тратить время, вспоминая прошлое. Может быть, я был виноват, но разве только в неумении исполнить свои планы, а не в дурном намерении, клянусь своей честью. Теперь же я поспешил сюда, чтобы защищать вас.

– Тогда я у вас в долгу, милорд! – нерешительно сказала Барбара, готовая поверить его искренности.

– Нет, – горячо сказал Кэрфорд, – вы не можете быть в долгу у меня. – Все, что я имею, принадлежит вам; я – ваш верный раб на всю жизнь.

Надо сказать, что в этих словах слышалось пылкое чувство, как бы невольно вырвавшееся из глубины души. Кто знает, может быть, в этом человеке, у которого честолюбие было главной целью жизни, все‑таки в глубине души скрывалась истинная любовь. Может быть, он был не так виновен, как казалось, будучи типичным представителем своего века, привыкшим приспособляться к окружающей среде.

– Ведь это – такая старая песня, моя любовь к вам, – продолжал он. – Вы уже дважды слышали о ней и во второй раз отнеслись к ней как‑будто благосклоннее. Могу ли я говорить о ней еще раз?

– Но теперь не время… – начала было Барбара.

– Каков бы ни был ваш ответ, я буду всегда вашим верным слугою. Моя рука и сердце всегда будут принадлежать вам, хотя бы ваши принадлежали другому.

– Такого нет. Я свободна… – тихо проговорила Барбара и, преодолев свое волнение, добавила: – Нет ничего подобного тому, что вы предполагаете, а мое расположение к вам не изменилось.

– Дай Бог мне когда‑нибудь услышать иной ответ, – сказал Кэрфорд, после недолгой паузы. – Я не хочу насиловать вашу волю теперь, но вы можете спокойно принять мои услуги, если не желаете принять мою любовь. Мисс Барбара! Вы поедете со мной?

– Ехать с вами? – переспросила она.

– Да, и с вашей матерью; мы втроем отправимся к лорду Кинтону в Корнуэльс. Клянусь вам, что все ваше опасение в бегстве.

– Моя мать слишком больна, чтобы ехать. Разве вы этого не знаете от отца?

– Я ведь его не видел, но я знаю от герцога Монмута и думал, что она уже поправилась.

– Она ехать не в состоянии; это невозможно.

– Де Фонтелль будет здесь завтра, – сказал он, подходя ближе, – если вы еще будете здесь. Может быть, есть кто‑нибудь другой, чью помощь вы предпочитаете моей?

Кэрфорд замолчал и пристально следил за Барбарой. Она сидела в нерешительности, сложив руки на коленях. Правда, был такой человек и недалеко, но обратиться к нему было нестерпимо для ее самолюбия. Мы расстались с нею в ссоре; хотя мы оба были равно не виноваты в ней, это меняло дело в ее глазах.

– Мистер Дэл здесь? – резко и неожиданно спросил Кэрфорд.

– Не знаю, где он; он проводил меня сюда, но с тех пор я ничего о нем не знаю.

– Может быть, он уехал?

– Не знаю, – повторила Барбара.

Тут Кэрфорд не сумел воспользоваться обстоятельствами самый удобный случай добиться благоприятного ответа от женщины – тот, когда она в ссоре с соперником и когда вся ее гордость готова во всеоружии восстать против него. Кэрфорд же произнес:

– По всей вероятности, иначе он не выказывал бы к вам такого равнодушия или даже невежливости.

– Он сделал свое дело.

– Этого недостаточно; не следовало оставлять вас… – Кэрфорд воздержался от дальнейших упреков и договорил: – итак, что вы намерены предпринять?

– Что же я могу сделать? Но этот де Фонтелль не может же увезти меня насильно! – ответила Барбара.

– Да ведь у него есть полномочия от короля; кто может ему сопротивляться?

– Да хотя бы вы! – живо сказала Барбара. – Одна с вами я не могу и не хочу ехать, но вы мой… то есть вы готовы служить мне. Сопротивляйтесь же де Фонтеллю ради меня, хотя бы вопреки королевскому приказанию.

Смущенный Кэрфорд молчал: такого оборота дела он не ожидал, и ему это совершенно не нравилось. Это было для него слишком смело: король был заинтересован в этом деле, и плохо могло прийтись тому, кто стал бы открыто противиться его воле. Увезти Барбару втихомолку, сделав вид, что ничего не знаешь, было еще возможно, но встать лицом к лицу с неприятелем, – значило поставить все на одну карту. Кэрфорд молчал.

Барбара презрительно улыбнулась и спросила:

– Вы колеблетесь?

– Опасность слишком серьезна, – пробормотал он.

– Вы только что говорили о невежливости, милорд…

– Не обвините же вы меня в ней?

– О, нет! Отступить пред опасностью, притом ради любимой женщины – кажется, вы это дали мне понять, если не ошибаюсь? – это носит совсем другое название; гораздо легче извинить невежливость, чем это, милорд!

Кэрфорд побледнел от гнева. Его прямо назвали трусом и, конечно, могли тем легче обратиться к тому, кто трусом не был, хотя, может быть, был виновен в невежливости и равнодушии. Дорого бы я дал, чтобы видеть лицо этого лорда в ту минуту! Поневоле ему надо было выказать смелость – больше ему ничего не оставалось.

– Завтра вы убедитесь, как вы несправедливы ко мне! – воскликнул он. – Хотя бы мне пришлось поплатиться головою, я докажу вам это.

– Благодарю вас, милорд, – спокойно ответила Барбара, как будто это было вполне естественно, – я не сомневалась в вашем ответе.

– У вас не было к тому повода, – сказал он.

– Еще раз благодарю! – повторила она. – Становится темно, милорд; благодаря вам, я буду сегодня спать спокойно. Спокойной ночи! Простите, что я не могу оказать вам гостеприимства ввиду болезни матери. Если вы остановитесь в гостинице, к вам отнесутся со всем должным вниманием, и я могу легко послать туда к вам, когда будет надо.

Кэрфорд подошел к ней и, склонив колено, поцеловал ее руку, что было ему милостиво позволено.

– Я сделаю все на свете, чтобы получить свою награду! – пылко воскликнул он.

– Я прошу только то, что вы мне сами предложили, – холодно ответила Барбара. – Если это – что‑нибудь вроде договора, милорд…

– Нет, нет! – возразил Кэрфорд, снова схватывая ее руку, но она была быстро отдернута, и Барбара с поклоном прошла мимо, даже не оглянувшись ни разу.

Кэрфорд, не получив даже ночлега, ошибясь в расчете увезти свою даму и будучи замешан в рискованное предприятие, которое ему очень не нравилось, даже без надежды получить за то желанную награду, должен был искать убежища в гостинице, как ему посоветовала Барбара. Не одно крупное проклятье сорвалось с его губ, когда ему пришлось со своими слугами впотьмах тащиться в гостиницу и будить уже спавшего хозяина. Не скоро удалось добудиться того, после яростного стука в дверь. Наконец их впустили, а я пошел домой.

Должен сознаться, я следил за ними и не мог успокоиться, пока не увидел своими глазами, куда девался Кэрфорд; и, как оказалось, я поступил правильно. Следить за своим соперником со страстным чувством ревности и потом, вместо того, чтобы спокойно спать в своей удобной постели, бродить всю ночь под окнами своей возлюбленной – было вполне естественно, и меня поймет каждый, кто бывал сам в таком положении.

Хотя когда‑то, в этом же самом парке, я мечтал о другой, но ведь в сердце бывают свои резолюции, как и во всяком государстве, а после дней смуты прежний властелин возвращается обратно. Много было приверженцев у короля Карла, которые, однако, не были против Кромвеля в свое время. Поэтому я не вспомню злом узурпатора своего сердца, хотя истинная его королева и должна была вернуться на свой престол снова.

«Однако Кэрфорд все‑таки не получит ее, – решил я. – Теперь мне приходилось держаться в стороне, пока другой штурмовал крепость, на которой я жаждал поднять свой флаг, но победы я ему не уступлю. Ссору затеять нетрудно, и для этого нет надобности назвать ее причину. Мы можем поспорить из‑за несогласия политических взглядов, из‑за карточного хода, из‑за покроя платья – в предлогах недостатка не будет».

Мне стоило большого труда не вызвать его сейчас же, хотя бы за вторжение в мою родную деревню, но благоразумие взяло верх. Враг скрылся за дверью гостиницы, а я пошел к дому, чтобы с рассветом быть снова на своем посту.

Мне пришлось проходить мимо дверей пастора. Он стоял у своего порога и курил длинную трубку, что позволял себе только по вечерам. Не желая расспросов, я хотел проскользнуть мимо, но он заметил и окликнул меня:

– Куда вы, Симон?

– В постель!

– Отлично. А откуда?

– С прогулки!

Его глаза встретились с моими; он разогнал рукою дым от своей трубки и продолжал:

– Любовь, Симон, это – девственная немощь духа. Она открывает смертному рай на земле.

– Вы заимствуете свои мысли от поэтов.

– Нет, это они заимствовали их от меня, да и от каждого, у кого есть сердце в груди. Что это, Симон, вы уже покидаете меня?

– Уже поздно, и не время заниматься поэзией.

– Должно быть, вы уже достаточно занимались ею сегодня, – улыбнулся пастор. – Стойте! Что это такое?

На дороге послышался стук лошадиных подков, и минуту спустя из темноты вынырнули фигуры двух всадников. Сам не зная почему, я поспешил скрыться за дверью пасторского дома. Мои нервы были напряжены, и я вследствие приезда Кэрфорда не удивляясь ждал дальнейших событий. Пастор вышел на дорогу и стал всматриваться в подъезжавших незнакомцев.

– Как называется это место? – спросил ближайший всадник.

Громкий голос с иностранным акцентом заставил меня вздрогнуть.

– Это – деревня Гатчстид, к вашим услугам, – ответил пастор.

– Есть здесь гостиница?

– На расстоянии полумили отсюда есть очень порядочная.

– Благодарю вас!

Больше я не мог сдержать себя и, оттолкнув пастора, выбежал на дорогу. Всадники тихим шагом направились к гостинице.

– Спокойной ночи! – крикнул пастор им или мне, или кому – уж я не знаю, и скрылся за своими дверями.

Я был в высшей степени взволнован: там, в гостинице, был Кэрфорд, а здесь, на дороге, – тот самый господин, которого так удивило мое знание французского языка в гостинице Кэнтербери… Кэрфорд и де Фонтелль! Зачем оба они здесь? Как друзья или как враги? Если как друзья, то врагом буду я, если как враги, то в их борьбу вмешаюсь и я. Я не понимал такого странного совпадения, а мои предположения заставили меня громко, хотя бессознательно рассмеяться.

– Что это такое? – обернувшись в седле, спросил по‑французски де Фонтелль своего слугу.

– Кто‑то смеется. Какой странный смех! – робко ответил тот.

Я отступил в тень изгороди, когда де Фонтелль обернулся, но его смущение и суеверный страх слуги дали мне мысль подшутить над ними. Я рассмеялся еще громче.

– Господи, спаси нас! – вскрикнул слуга, набожно перекрестившись.

– Это – какой‑нибудь сумасшедший, вырвавшийся на волю, – недовольно отозвался де Фонтелль. – Поедем дальше.

Сознаюсь, это была мальчишеская выходка, но я не мог противиться искушению; приложив руки ко рту, я крикнул во все горло: «Он идет!». Проклятие послышалось со стороны де Фонтелля. Я отбежал на середину дороги и снова засмеялся. Француз придержал лошадь и не двигался с места. Может быть, он вспоминал.

– «Он идет!» – снова гаркнул я и побежал с громким смехом по дороге.

Де Фонтелль не преследовал меня, и я добежал до своего дома и, задыхаясь от быстрого бега, с торжеством воскликнул:

– Теперь‑то уж я буду нужен ей!

Через несколько минут я был в постели.

IXЗАМЫСЕЛ КЭРФОРДА

Я, конечно, не берусь обсуждать поведение великих мира сего. Такого намерения я не имел, рассказывая свою скромную историю: их будет судить История. Многие говорили, что герцогиня Орлеанская привезла с собою Луизу де Керуайль в Дувр с намерением вызвать именно то, что действительно случилось. Сам я думаю, что она действовала неумышленно или под влиянием чужих советов, может быть, из‑за государственных соображений. В равной степени не думаю я, чтобы она желала причинить зло Барбаре Кинтон, к которой была привязана, и в таком смысле я принимаю письмо, посланное с де Фонтеллем в Гатчстид. В нем герцогиня осторожно говорила о том, что произошло, жаловалась на коварство мужчин и на свою недальновидность; что теперь, будучи предупреждена, будет осторожнее и сумеет оградить как свою честь, так и честь тех, которые доверяются ей. Она написала, что де Перренкур (как и герцог Монмут) сам раскаивается, сожалеет о происшедшем и поклялся не беспокоить ее друзей. Поэтому она просит милую мисс Кинтон, которую так любит, вернуться, ехать с нею вместе во Францию и быть там до приезда герцогини Йоркской и еще дольше, если она того пожелает и если ей позволит отец.

Так гласило письмо; казалось, оно было искренне, и все‑таки я опасался довериться ему. Если даже герцогиня была искренна, то насколько она могла противодействовать де Перренкуру? Он раскаивается и сожалеет – наверное о том, что выпустил Барбару из рук, и перестанет это делать, как только она снова окажется в его власти.

Каково бы ни было содержание письма, де Фонтелль, храбрый и честный, считал свое поручение почетным. В Дувре он не был и ничего из происходившего там не знал. Он приехал в Гатчстид открыто и верил, что приглашение делает большую честь той, кому пишет герцогиня, желающая ее общества и сумеющая хорошо вознаградить за него. Де Фонтелль знал и видел не больше этого, но подозревал, что оборотная сторона его поручения могла быть иною и что ее можно поставить в упрек человеку высокой чести. Моя ребяческая выходка на дороге – крик: «Он идет!» – ничего не сказала ему. Припоминая то, что ему напомнили мои слова, он, вероятно, отнес их к какому‑нибудь недоброжелателю короля, не сочувствующему его действиям, но отнюдь не счел эта приключение чем‑нибудь относящимся к его настоящему поручению. Поэтому, узнав о присутствии в гостинице джентльмена, побывавшего в Манор‑хаузе (Кэрфорд не назвал своего имени), он ничуть не удивился, не имея повода бояться кого‑нибудь или скрывать свой приезд.

Утром он любезно и непринужденно представился Барбаре. Она приняла его одна в большой комнате, выходившей на террасу. С изящным поклоном де Фонтелль объяснил ей причину своего приезда и подал письмо герцогини, прибавив, что надеется, что мисс Кинтон даст ему возможность исполнить доверенное ему поручение до конца. Потом он, крутя свои красивые усы, стал спокойно ждать, пока Барбара читала письмо.

Женщины вообще не умеют отделить человека от передаваемого им неприятного поручения, не обращая даже внимания на то, известно ли оно ему. Барбара прочитала письмо раз и два, потом, ни слова не говоря де Фонтеллю, даже не предложив ему сесть, позвала слугу и послала его в гостиницу за лордом Кэрфордом, приказав попросить его прийти к ней. Она говорила тихо, и француз не слыхал ее слов. Когда слуга ушел, Барбара подошла к окну и молча стала смотреть в него. Сконфуженный де Фонтелль не осмеливался заговорить первым; вид Барбары вовсе не поощрял к этому: она стояла с краской на лице и негодующим взглядом.