Текст книги "Приятель фаворитки"

Автор книги: Хоул Энтони

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

– Право, на этот раз я промахнулся, что, говорят, со мною не часто случается. Что же делать? Миром управляет Всевышний.

– Но через посредников, государь, – добавил я.

– А посредники не всегда исполняют Его волю, вы хотите сказать, мистер Дэл? Ну, на этот раз посредником оказались вы и исполнили свое дело исправно. Носите это на память обо мне! – и он протянул мне свой кинжал, рукоятка которого была осыпана драгоценными камнями.

Я низко поклонился, но не спустил пальца с курка.

– Полно! Я даю вам свое слово, – просто сказал Людовик.

Спокойное величие этой короткой фразы победило меня, и я отложил в сторону оружие.

– Я должен попрощаться с мисс Кинтон, – произнес король и, оборачиваясь к ней, продолжал: – Мадемуазель, жизнь долга и разнообразна. Дай Бог, чтобы вам не понадобилась помощь друзей, но, если что случится, вспомните, что у вас всегда будет верный друг, пока Людовик владеет троном Франции. Обратитесь к нему при помощи этого перстня и считайте его всегда своим покорнейшим слугою.

Он снял с пальца великолепное бриллиантовое кольцо и, опустившись на одно колено, взял руку Барбары, а затем, надев ей на палец кольцо, со вздохом поцеловал эту руку. После того он встал и, глядя на судно, сказал мне: «Гребите туда!» И я, державший в своих руках его жизнь, послушно взялся за весла и исполнил его приказание.

Скоро мы поровнялись с кораблем. С борта виднелись лицо Кольбера, у которого я увез его короля, и лицо лоцмана Томаса, у которого я увез его лодку. Около них находилось несколько изумленных лиц команды. Людовик не обратил на них внимания; жестом руки предупредив все вопросы, он обернулся ко мне и, улыбаясь, тихо сказал:

– Разведывайтесь, как сами знаете, с моим братом, сэр. Наша борьба была не шуточная, и я вовсе не расположен к великодушию.

– Я прошу ваше величество только вспомнить обо мне, как о честном человеке! – искренне ответил я.

– И как о храбром джентльмене, – добавил он и, взяв опять руку Барбары, тихо продолжал: – Я желал вам только добра, а вместо него причинил лишь зло. Прошу вас помнить первое и забыть второе, – и он еще раз рыцарски поцеловал ее руку.

Я улыбнулся на это оригинальное извинение, но Барбара не улыбалась. Она опустилась на колени и дважды поцеловала руку Людовика, не имея силы заговорить от волнения.

– Ведь я же простил вашего друга! – мягко сказал он, отодвигая свою руку. Я стоял в своей лодке с непокрытой головой. Он посмотрел на меня и резко произнес: – Все это должно остаться между вами и мною.

– Повинуюсь приказанию, в котором я не нуждался, – сдержанно ответил я.

– Прошу прощения! Наденьте шляпу: не надо мне этих внешних знаков уважения. Счастливого пути!

По его знаку, Кольбер подал ему руку. Ни одного вопроса, ни одного знака удивления не посмели выразить на корабле; только лоцман в недоумении таращил глаза на короля, не смея выразить свое негодование против похитителя его имущества.

– За лодку вам будет уплачено, – услышал я слова короля. – Поставьте все паруса и держите курс на Кале.

Никаких объяснений король не счел нужным дать и знаком отпустил всех окружающих; только Томас Лай не сразу повиновался королевскому жесту, но Кольбер взял его за руку и отвел на его место.

Паруса были поставлены, и судно двинулось. Король стоял на корме и, обнажив голову, низко поклонился Барбаре; но она не видела этого, ее лицо было закрыто руками. Я приподнял свою шляпу и сел на весла. Король улыбнулся, и мы обменялись с ним долгим взглядом, как два борца, померившиеся силой и сохранившие уважение друг к другу. Что‑нибудь да значило взять верх над королем Франции!

Я с сожалением провожал его взором: отказавшись служить ему в его любовных целях, я с восторгом служил бы ему в честном бою.

Итак, мы очутились одни в открытом море. Загорелась заря, небо просветлело, и вдали смутно обрисовались очертания скал. Я повернул лодку, направив ее снова на родину. Барбара тихо сидела на корме, бледная и измученная всеми треволнениями этой ночи. Избавление от большой опасности точно ошеломило ее. Но, хотя она избавилась от де Перренкура, оставался герцог Монмут. Пока она не будет в безопасности около своего отца, я был ее единственной опорой, а я не смел показать и носа в Дувре. Эти мысли я оставил про себя; девушку надо было теперь утешить и ободрить.

– Мужайтесь, мисс Барбара! – сказал я. – Ведь теперь‑то уж нас не обвенчают в Кале.

– Мы должны благодарить Бога за свое спасение, Симон, – тихо ответила она.

Действительно, такое спасение было почти чудом: избежать свадьбы, предназначенной самим королем Людовиком, да еще с такой целью, было не шуткой.

– Конечно, мы могли бы бежать и после свадьбы, но это было бы уже не то, – улыбнулся я. – Да, это не устроило бы нас, – продолжал я шутить, – и создало бы неприятные осложнения… Не так ли?

– Поедете вы в Дувр? – не обращая внимания на мои слова, спросила Барбара.

– Как Бог даст! – несколько строптиво отозвался я. – Во всяком случае я правлю лодку к земле; последняя все‑таки надежнее моря, хотя и Дувр далеко не безопасен для вас, мисс Барбара.

– Я ничего не боюсь, пока вы со мною, Симон. Вы ведь не оставите меня, пока я не буду с отцом, не правда ли?

– Конечно, нет, – ответил я. – А где теперь лорд Кинтон?

– Он в Лондоне. Ведь даже король не сможет ничего сделать, когда я буду с отцом.

– Тогда скорее в Лондон, – решил я. – Видите вы берег?

– Вижу маленькую бухту на берегу и дуврский замок по левую руку.

– Пристанем к бухте, – сказал я, – а потом постараемся добраться до Лондона.

Вдруг у меня явилась нежданная мысль. Я сложил весла и достал свой кошелек, я увидел там одну‑единственную гинею; все мои деньги остались в чемодане на корабле французского короля, я позабыл и думать об этом. Что может быть ужаснее положения мужчины без гроша в кармане, да еще имеющего даму на своем попечении? Я почувствовал, что готов был заплакать с досады. Гинеи хватило бы на то, чтобы прокормиться нам до Лондона, но тогда пришлось бы идти пешком.

Взглянув на меня, Барбара увидела мое смущение и воскликнула:

– Что с вами, Симон?

«Может быть, у нее есть с собой деньги, – подумал я. – Придется попросить у нее».

Я протянул ей свою монету на ладони и произнес:

– Вот все, что у меня есть; король Людовик увез остальное.

– Я не подумала о деньгах, – сконфуженно проговорила Барбара. – У меня их тоже нет. Я отдала свой кошелек на хранение горничной, он тоже на корабле короля.

Вот было обидное положение. Все наши планы должны были рухнуть из‑за такой ничтожной вещи, как деньги! И все‑таки я был доволен, что их не было у нас обоих; все‑таки у меня была гинея, и я мог помочь своей спутнице. Мне было приятнее иметь эту одну монету, чем если бы у нее их была сотня.

У Барбары не было и этого утешения. Нужда в деньгах была новым затруднением и притом совершенно нежданным. До сих пор она имела все, что могла пожелать, никогда не думая о том, откуда это берется. Не иметь возможности нанять лошадей для нее было тем же, что не иметь куска хлеба.

– Что мы будем делать? – воскликнула она в большем отчаянии, чем от всех предыдущих тревог этой ночи.

У нас были с собой ценные вещи: кинжал короля Людовика и его бриллиантовый перстень. Однако к чему они нам, если мы не могли их продать? Предложить их в обмен на почтовую карету было бы странно и возбудило бы подозрение. Было сомнительно, чтобы даже в Дувре нашелся какой‑либо еврей, который согласился бы купить у меня кинжал, да и показаться туда днем для меня было опасно.

Взяв весла, я снова стал грести; берег был уже не больше, чем в двух милях расстояния. Солнце ярко светило, и маленькая бухта как будто манила нас. Но что значило все это для человека, имеющего одну гинею в кошельке?

– Что мы будем делать? – повторила Барбара. – Вам не к кому обратиться, Симон?

Мне казалось, что не к кому. Герцогу Букингэмскому я не мог довериться – он был союзником Монмута; Дарелл, называвший себя моим другом, был слугой Арлингтона, а довериться тому было мудрено. Кроме того, все это навело бы на мой след, а это было опасно.

– Так‑таки никого нет, Симон? – повторила Барбара.

Мне пришло в голову, что есть человек, который охотно и щедро помог бы мне. Если бы мне удалось благополучно и тайно добраться до известного дома в Дувре, там я мог достать денег хотя бы в силу нашего старого знакомства. Но захочет ли Барбара принять одолжение из этих рук? Сравнительно мало зная женщин, я не мог даже предположить, как она примет такое предложение, и все‑таки не смел сказать, на кого была моя единственная надежда в Дувре. Ввиду этого я старался придумать способ доставления ей этой помощи, не открывая ее источника, за что, право, совесть не особенно мучила бы меня.

– Я все думаю, к кому бы я мог обратиться и как быть, если бы таковой нашелся.

– Разве у вас нет никого, кому бы вы могли довериться? – спросила Барбара.

– А вы разделили бы это мое доверие и приняли бы услугу, принятую мной?

– Конечно! Ведь у меня нет выбора, – печально сказала она.

– Вы обещаете мне это?

– Да, – без колебания ответила она, что несколько смутило меня: мне стало стыдно за мою хитрость.

Мы уже были у берега, и киль лодки врезался в песок. Мы высадились в тени скал маленькой бухты. Вокруг все было пустынно; виднелся лишь один небольшой домик, стоявший недалеко от берега, на выступе скалы; он походил на рыбачью лачужку, но там, вероятно, возможно было добыть завтрак, на который пригодилась бы моя гинея. Я предложил Барбаре присесть и отдохнуть в защищенной со всех сторон расщелине скалы, пока я пойду попытать счастье в лачужке. Она согласилась не особенно охотно и следила за мной взглядом, когда я пошел по берегу, стараясь по возможности держаться в тени скал. Конечно, лучше было бы не рисковать такой прогулкой, но не стоило спасаться, чтобы умереть с голода.

Лачужка была недалеко, и я скоро подошел к ней. Было почти шесть часов, и ее обитатели, должно быть, уже встали. Интересно было бы знать, поехал ли герцог Монмут искать Барбару и меня в гостиницу «Веселый моряк» в Диле? Или он уже знал, что птичка вылетела из его ловушки, чтобы попасть в руки де Перренкура, который так рыцарски обошелся с ним? Это я не мог угадать. Я уже подошел к рыбачьей лачужке и вдруг остановился, пораженный удивлением и ужасом. При свете яркого утра я увидел у порога лачуги человеческий труп; его широко раскрытые глаза смотрели в небо, коричневый кафтан был весь в грязи, на груди зияла широкая рана, а рука сжимала рукоятку длинного ножа. Лицо трупа было мне хорошо знакомо, я его видел каждый день утром и вечером: это было лицо Джона Велла, моего слуги, раба Финеаса Тэта, из‑за которого он погиб теперь бесславной смертью.

Это зрелище вызвало во мне дрожь ужаса и заставило быть еще более осторожным. Ведь оба герцога были, хотя и против своей воли, посланы в погоню за этим человеком. Не по их ли вине он лежал теперь убитым? Может быть, он искал в этой лачужке убежище, а нашел в ней свою гибель? Мне было жаль Джона, хотя я сам чуть не сделался жертвой заговора, составленного им и Тэтом против короля. Теперь своею смертью он предостерегал меня, как бы в вознаграждение за сделанное мне зло. Я приподнял шляпу и, осторожно обойдя труп, подошел к открытому окну лачужки, находившемуся невысоко от земли. Внутри дома слышались голоса. Я приник к окну, прислушиваясь:

– Лучше бы этот каналья не сопротивлялся, – сказал один голос, – но он налетел на меня, как тигр; мне поневоле пришлось пустить в ход шпагу. Король будет доволен теперь.

– О, проклятие королю, хотя он и отец мне! Вы слышали, когда я вернулся со своих поисков по городу, ища вас или герцога Букингэмского… кстати, где он?

– Должно быть, давно в своей кровати, ваше высочество.

– Ленивая собака! Так вот когда я вернулся, то узнал, что она уехала с Людовиком. Пусть теперь король сам разыскивает своих заговорщиков. А кто поехал с ними?

– Вы удивитесь, ваше высочество, когда узнаете, что поехал Симон Дэл.

– Негодяй! Так это был он? Однако хорошо же он нас одурачил! Значит, он был на жалованье у Людовика и служил ему. Я перережу ему горло, если он попадется в мои руки.

– Прошу ваше высочество разрешить сделать это мне.

– Очень благодарен, лорд Кэрфорд! – шепнул я под окном.

– Теперь незачем ехать в Диль! – вскрикнул Монмут. – Ах, если бы этот негодяй был тут! Она уехала, Кэрфорд. Первая красавица при дворе! Она попала в лапы Людовика! Ах, если бы я был королем!

– На все судьба, ваше высочество, – почтительно сказал Кэрфорд.

– Она пропала для меня, – повторил герцог. – Ей‑Богу, если бы я знал это, то лучше, чем так потерять ее, женился бы на ней.

Эти слова заставили меня вздрогнуть. Барбара была так близко, что, если бы она слышала это? Я невольно схватился за рукоятку шпаги.

– Она ниже вашего высочества по положению. Вашей супругой могла быть… – Кэрфорд рассмеялся и добавил: – кого Бог даст.

– Хотя бы Анна Гайд! – воскликнул герцог. – Но я забыл: ведь эту вы наметили для себя.

– О, я всегда к услугам вашего высочества, – лукаво отозвался Кэрфорд.

Монмут рассмеялся. Должно быть, Кэрфорд получал немало, если спокойно выслушал этот смех, говоривший о нем то, что так любезно предложил Людовик мне.

– А мой отец очень рад, – продолжал герцог: – Кинтон уехала, но Керуайль осталась, а он так увлечен ею, что просил Нелл вернуться в Лондон сегодня же или завтра утром.

Оба рассмеялись: Монмут – над своим отцом, Кэрфорд – над своим королем.

– Что это такое? – вдруг насторожился герцог.

Его внимание было привлечено неосторожным восклицанием, вырвавшимся у меня при его словах; оно, хотя и слабо, но донеслось до их слуха. Я слышал, как звякнули их шпаги и шпоры, когда они вскочили. Я поспешил спрятаться за дом. К моему счастью, в эту минуту послышались другие шаги. Когда герцог и Кэрфорд подбежали к двери, в нее входил, должно быть, хозяин этой лачужки.

– Ах, это – рыбак! – сказал Кэрфорд. – Пойдемте, пусть он укажет нам ближний путь. Вы накормили лошадей?

– Да, милорд. Лошади накормлены и готовы, – ответил вошедший.

К своему большому облегчению, я услышал звук удалявшихся шагов. Я осторожно выглянул из‑за дома и следил за ушедшими, пока они не скрылись из вида. Тело Джона Велла продолжало лежать на том же месте, и я не поцеремонился обыскать его, думая найти денег. Однако его кошелек оказался более пустым, чем мой собственный. Тогда я вошел в дом, чтобы поискать уже не денег, но пищи. Здесь счастье более благоприятствовало мне: я нашел полусъеденный пирог и кружку эля. Около них лежало, очевидно, оставленная герцогом золотая монета. Искушение было дьявольски сильно. Я ведь мог возвратить ее потом хозяину лачужки, а две гинеи было уже не то, что одна. Однако я оставил соблазнительную монету на месте и унес только пирог и эль, считая, что герцогская монета с избытком покроет нанесенный мною убыток.

Я быстро направился к месту, где оставил Барбару. Обойдя скалу, служившую ей прикрытием, я остановился в недоумении: ее убежище было пусто. Но вслед затем я увидел ее внизу, на берегу моря. Поставив на камень пирог и эль, я всмотрелся и понял, в чем дело: белые ножки мелькали среди набегавших на прибрежный песок волн. Чтобы не смутить своей спутницы, я отвернулся и хотел заняться приготовлением завтрака, но она окликнула меня, говоря, как приятна прохладная вода. Она была спокойна и весела: шляпа снята, и волосы свободно развевались по ветру. Я радовался ее хорошему настроению, но сам не мог разделить его, так как был измучен треволнениями этой ночи. В ожидании ее, я сел на камень и, положив голову на руки, задумался.

– Отчего вы так мрачны? – спросила девушка, подойдя ко мне.

– Как же иначе, мисс Барбара? – спросил я. – Наше положение не безопасно, и притом у нас нет ни одного пенса.

– Но от главной опасности мы избавились, – напомнила она.

– Да, в данную минуту.

– Ведь вас – то есть нас – не обвенчают сегодня! – рассмеялась она, но потом покраснела и отвернулась, вертя какой‑то камешек в руках.

– С Божьей помощью от этого мы избавились.

– Если вам удастся достать денег, будем мы в Лондоне через два дня? – помолчав, спросила она.

– К сожалению, этот путь возьмет, по крайней мере, три дня, если мы не поедем, как король или герцог Монмут, – ответил я.

– Вам нет надобности быть со мною все время. Проводите меня на дорогу и отправляйтесь, куда вам надо.

– За что мне такое наказание, – улыбнулся я.

– Вы были очень добры ко мне, Симон. Вы рисковали своей жизнью и свободой, чтобы спасти меня.

– Кто же поступил бы иначе? К тому же я обещал вашему отцу охранять вас.

Девушка ничего не ответила на это, а я, желая предупредить ее о положении дел, рассказал ей все, что произошло в рыбачьей лачужке, умолчав только об угрозах Монмута по моему адресу. Я повторил ей слова герцога: «Чем так потерять ее, я бы лучше на ней женился», – и заявление Кэрфорда, что он «всегда к услугам его высочества» и в этом, как во всяком другом деле.

– Я думаю, что герцог говорил искренне, – закончил я, – он действительно по уши влюблен в вас.

– А вы хорошо знаете, что значит быть влюбленным, не правда ли?

– Без сомнения, – спокойно ответил я, хотя нашел лишним этот намек. – Итак, легко может случиться, что я со временем поцелую руку герцогине Монмут.

– Вы думаете, что я этого желаю? – спросила Барбара.

– Какая же женщина отказалась бы от такой чести?

– Я этого не желаю, – горячо крикнула она, топнув ножкой по песку. – Слышите, Симон, я не хочу этого, его женой я не буду… Почему вы улыбаетесь? Вы не верите мне?

– Нельзя отказываться от того, что еще не предложено, – заметил я, хлебнув глоток эля из кружки.

Лицо Барбары вспыхнуло, а глаза сердито блеснули.

– Лучше бы вы не спасали меня! – гневно крикнула она.

– И нас обвенчали бы в Кале? – лукаво спросил я.

– Вы дерзки, Симон! А все‑таки женой герцога я не буду.

– И прекрасно! – сказал я, встав с места. – Нам нельзя идти в Дувр до наступления темноты. Что будем мы делать?

– Неужели придется провести здесь весь день? Так… вдвоем с вами?

– День провести придется, но можно провести его и не со мною. Я сойду вниз на берег и буду близко в случае надобности, а вы пока можете отдохнуть здесь на свободе, и притом совсем одна.

– Благодарю вас, Симон! – неожиданно кротко поблагодарила она.

Я сошел на берег и растянулся там на теплом песке. Я очень утомился и не спал в течение полутора суток; поэтому я скоро закрыл глаза, положив около себя заряженный пистолет, и заснул спокойным сном…

Солнце стояло уже высоко, когда я проснулся, зевнул и распрямил свои отдохнувшие члены. Мне послышался какой‑то шорох, и я схватился было за пистолет, но, оглянувшись, увидел только сидевшую недалеко от меня Барбару, которая задумчиво смотрела на море. Почувствовав мой взгляд, она оглянулась.

– Мне стало страшно там одной, – застенчиво сказала она.

– Увы, я, должно быть, храпел вместо того, чтобы быть на часах, – с сокрушенным видом воскликнул я.

– Нет, вы не храпели, – отозвалась она, – то есть в эти последние минуты, по крайней мере. Я только что подошла сюда. Я боюсь, что говорила не довольно дружелюбно с вами.

– Я об этом и не думал, – успокоил я ее.

– Вам это было безразлично?

Я встал и ответил ей церемонным поклоном: сон и отдых привели меня в хорошее расположение духа.

– Нет, – торжественно заявил я, – вы знаете, что я – ваш покорнейший слуга и принадлежу вам душой и телом. Все, чем я владею, ваше. Клянусь, я говорю истину. Смотрите! – Я вынул из кошелька драгоценную гинею и, преклонив колено, торжественно подал ее Барбаре на ладони руки. – Вот это – все, что я имею, и все это принадлежит вам.

– Мне? – переспросила она, глядя на блестящую монету.

– Безраздельно и от всей души.

Девушка осторожно взяла монету своими тонкими пальчиками и, прежде чем я понял, что она хочет сделать, высоко подняла ее над головой и бросила далеко от себя в голубые волны моря.

– Боже мой! – вскрикнул я.

– Ведь эта монета была моя? Я сделала с нею, что нашла нужным, – сказала Барбара.

VДОВОЛЬНО ГЛУПАЯ ВЫХОДКА

– Вот это чисто по‑женски, – сказал я: – Как только женщина убедится, что вещь действительно принадлежит ей, она немедленно готова ее бросить.

С этим упреком я отвернулся от своей спутницы, отошел туда, где еще лежали остатки пирога и стояла пустая кружка, и сел на камень. Барбара смотрела на то место, где скрылась в воде монета, и не обращала на меня никакого внимания.

Может быть, моя шутка была неуместна, а Барбара утомлена и расстроена, но все‑таки это не должно было быть причиной к тому, чтобы бросать в воду мою последнюю гинею. Во всяком случае за все, что я сделал для нее, я, право, не заслуживал такой выходки; она вывела меня из терпения.

День клонился к концу; я лежал теперь на песке, глядя на скалы пред собою, вспоминая прошлое, думая о будущем и время от времени снова досадуя на выходку Барбары. Я был готов служить ей, если это будет нужно, но идти навстречу ее новым капризам не имел никакого желания и решил держаться от нее подальше, и, казалось, она была очень довольна этим. Часа через два можно было уже направиться к Дувру.

– Симон, мне хочется есть! – донесся до меня тихий, жалобный голос Барбары, такой слабый, что если бы он был действительно таков, как казался, то, конечно, его обладательница не могла бы стоять на ногах около меня, а лежала бы чуть живая на песке.

Сознавая это, я не обратил на него никакого внимания и продолжал лежать, как бревно.

– Симон, мне очень хочется пить!

Я тихо поднялся и, раскланявшись, сказал:

– Там есть кусок пирога, но кружка пуста.

– Я не могу есть, не напившись, – пролепетала девушка.

– Мне не на что и негде купить питья.

– А воды? Нельзя ли достать воды, Симон? Но, право, мне жаль затруднять вас.

– Я пойду к дому и постараюсь найти воды.

– Но это опасно.

– Вам ничего не грозит.

– А вам?

– Я сам хочу пить и все равно пошел бы за водою.

Барбара помолчала, а потом заявила:

– Не надо! Моя жажда прошла.

– Хотите пирога?

– Нет, голод тоже прошел.

Я молча опустился снова на песок.

– Я пройдусь немного, – сказала она.

– Пожалуйста, только не ходите далеко, это может быть опасно.

Мисс Кинтон отвернулась и пошла по берегу. Как только она ушла, я вскочил и побежал к лачужке, захватив с собою кружку. Труп Джона все еще лежал на пороге, ни души не было кругом. В сенях я нашел кадку с водою, торопливо наполнил кружку и поспешил обратно. Пусть Барбара не жалуется на меня; я достал ей воды, несмотря на ее капризы; пусть она сама возьмет ее, когда вернется, ей, конечно, будет стыдно своего поведения.

Но где же она? Мне хотелось поскорее видеть свое торжество, и я нетерпеливо всматривался вдаль, затем встал и подошел к самому берегу. Барбары не было видно. Где же она?

Мною овладел внезапный страх. Что опять за новые штуки? Не сбежала же она от меня! Такую глупость она не могла сделать. Однако где же она? Удивленное восклицание сорвалось с моих губ: я увидел Барбару, но не на берегу, а на море. На расстоянии двенадцати‑пятнадцати ярдов от берега я увидел нашу лодку. Барбара сидела на веслах и гребла изо всей силы от берега, в море. Я бросился вниз, забыв пирог и воду и громко крича ее имя. Она не обращала внимания; лодка была тяжела, но девушка, хотя и с заметным усилием, все‑таки двигала ее вперед. Я звал и кричал ей напрасно. Что за новая фантазия? Я видел улыбку на ее лице, и вовсе не хотел стоять дураком на берегу.

– Вернитесь! – кричал я. – Вернитесь!

Лодка уплывала. Я был уже по колени в воде и слышал громкий смех Барбары. С проклятием отбросив свою шпагу на берег, я кинулся вперед. Когда вода поднялась мне до горла, я поплыл. Лодка медленно, но безостановочно двигалась дальше. Догнать ее я не мог, хотя плыл изо всех сил. Барбара перестала даже смотреть на меня и глядела теперь в небо. Неужели она серьезно решила оставить меня? Я позвал ее еще раз. Теперь она ответила:

– Отправляйтесь назад! Я поеду одна!

– Нет, вы не поедете, – яростно ответил я, напрягая силы.

Бросить меня и идти навстречу всякой опасности лишь потому, что я не кинулся по первому слову исполнять ее желание, как хорошо обученная обезьяна! Ну, я ее поймаю и верну обратно.

Но поймать девушку я не мог. Лучшему пловцу не тягаться с веслами; к тому же она много опередила меня. Она настойчиво продолжала грести, я же продолжал тянуться за лодкой. Мне оставалось или утонуть, или покориться и вернуться на берег. И это вместо ожидаемого торжества над Барбарой! Судьба наказывала меня за тщеславное желание. Какой мужчина был бы способен на подобную нелепую выходку!

Однако мне не хотелось признать себя побежденным; у меня был еще один ход, и я весело улыбнулся, когда он пришел мне в голову. Оглянувшись через плечо, я увидел, что был уже на расстоянии полумили от берега. Женщины сострадательны и легко поддаются укорам совести. Расстояние между мной и лодкой не уменьшалось ни на дюйм, ее нос был направлен к французскому берегу.

– Стойте! Стойте! – громко крикнул я.

Никакого ответа не последовало, лодка двигалась вперед. Стройная фигура наклонялась взад и вперед, весла мелькали над водою. Ну что же, надо поставить свою последнюю карту – больше мне ничего не оставалось делать.

– Помогите! Помогите! – отчаянно закричал я, подняв руки высоко над головою.

Вслед за этим, набрав побольше воздуха, я, как камень, глубоко погрузился в воду и оставался там так долго, как только мог вынести. Потом, проплыв несколько времени под водою, я вынырнул на поверхность и, отбросив мокрые пряди волос со своего лица, глубоко перевел дыхание. Я едва удержался от громкого восклицания. Лодка была повернута обратно, и Барбара отчаянно гребла к тому месту, где я скрылся под водою. Она проплыла мимо меня, совершенно не заметив меня и, когда добралась до того места, где я опустился под воду, с отчаянием выпустила весла из рук.

– Помогите! Помогите! – еще раз крикнул я и, дав ей себя заметить, снова погрузился в воду, но на этот раз ненадолго.

Вынырнув, я увидел Барбару около себя: она дышала тяжело и всхлипывала, едва владея веслами. Я ухватился за борт лодки, она громко вскрикнула и выпустила весла из рук. Задыхаясь, я взобрался через борт в лодку.

– Вы живы! – вскрикнула она, закрыв лицо руками.

Оба мы точно обезумели от радости, но это было приятное безумие. Наша лодка стояла неподвижно, и заходящее солнце золотило последними лучами темные волосы Барбары, освещая и мою вымокшую насквозь непривлекательную особу.

Отряхиваясь от потоков, струившихся по моему платью, я постарался придать своему голосу строгое и холодное выражение.

– Довольно глупая выходка, мисс Барбара! – сказал я.

Вместо ответа она с бледным, взволнованным лицом протянула ко мне руки.

– Симон, Симон! Вы могли утонуть. Из‑за меня, из‑за моей глупости! Если бы с вами случилось несчастье, я не перенесла бы этого.

– А между тем вы бежали и от меня.

– Я никогда не думала, что вы погонитесь за мной, не предполагала, что вы захотите рисковать жизнью. – Ее взгляд упал на мое насквозь мокрое платье. Она быстро схватила свой плащ, лежавший около на скамье лодки, и протянула его мне. – Завернитесь в это!

– Благодарю, я согреюсь на веслах, – отозвался я. – Пожалуйста, объясните мне, что означала эта ваша шутка?

– Ничего, ничего. Простите ли вы меня, Симон? Как я испугалась, когда вы скрылись под водою! В эту минуту я дала обет, что если вы будете спасены, то… – но она сразу умолкла.

– Моя смерть была бы на вашей совести? – спросил я.

– О, на всю жизнь!

– Тогда я очень рад, что не утонул, – сказал я.

– Довольно того, что вы были в опасности, – тихо отозвалась она.

– Дай Бог мне никогда не испытывать большей, – лукаво пожелал я. – Ну, мисс Барбара, мы квиты: око за око. Думаю, что ваше намерение бросить меня было не серьезнее моей опасности утонуть.

Она с удивлением подняла на меня глаза.

– Я совершенно серьезно была намерена бросить вас, – сказала она.

– А почему?

– Потому что я тяготила вас.

– Однако вы соглашались принять мою помощь?

– Да, пока она была добровольной. Но вы рассердились на меня за…

– За свою гинею. Ведь она была у меня последней.

– Да, за гинею; хотя это была глупость, но я не могла остаться там, где мое присутствие было неприятно.

– И вы хотели попытать счастья одна?

– Это лучше, чем с защитником, который не желает этого.

– А я между тем был готов ради этого на все, даже на то, чтобы утонуть, – рассмеялся я.

– Так это была хитрость? Шутка?

– Конечно… такая же, как и ваша. Похож ли я на человека, способного утонуть на расстоянии полумили от берега, на мелком месте? – и я снова рассмеялся.

Девушка наклонилась ко мне и снова спросила повелительным тоном:

– Говорите правду. Были вы в опасности?

– Ни крошечки, – доверчиво ответил я. – Но ведь вы не хотели ждать меня.

– Так то была хитрость? – настойчиво допрашивала Барбара.

– Увенчавшаяся, как видите, успехом.

– Все – хитрость?

– Насквозь! – невозмутимо подтвердил я.

Ее лицо приняло холодное, жесткое выражение. Я ждал, что она заговорит, но напрасно; она взяла свой плащ, завернулась в него и отодвинулась на корму лодки. Я занял ее место и взялся за весла.

– Что вам угодно делать теперь? – спросил я.

– Что хотите, – резко ответила она.

– Выбора у нас мало, – таким же тоном ответил я. – Впереди берег, но он оказался нам не особенно приятен; позади – Кале, куда мы явиться не можем. Направиться в Дувр? Уже темнеет, и, плывя тихим ходом, мы будем в городе, когда уже будет темно.

– Куда хотите… мне все равно, – холодно повторила Барбара, так плотно завернувшись в плащ, что остались видны только глаза.

В сущности, мне хотелось попросить у нее прощения, но упрямство взяло верх, и я погнал лодку в Дувр.

Я греб уже с полчаса; наконец сквозь наступивший сумрак пред нами появились огни Дувра. Мое настроение смягчилось, я остановился отдохнуть и, подняв весла, обратился к Барбаре.

– И все‑таки я должен поблагодарить вас. Будь я в опасности, вы спасли бы меня.

Ответа не последовало.

– Я видел, что вы были напуганы моей мнимой опасностью, – настаивал я.

– Я не дала бы и собаке утонуть на своих глазах, – холодно и спокойно прозвучал голос девушки, – это зрелище тяжело действует на нервы.

Я молча склонил голову и снова взялся за весла. Попытка с моей стороны была сделана; не встретив успеха, я больше не желал повторять ее. Я продолжал медленно грести, ожидая наступления полной темноты. Наступила ночь, туманная и холодная. Мне было холодно в мокрой одежде, но я не хотел показать это той неподвижной статуе, которая находилась на корме, закутанная в плащ, с закрытыми глазами и неподвижным лицом.