Текст книги "Конкистадоры. История испанских завоеваний XV–XVI веков"

Автор книги: Хэммонд Иннес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Это было предсказано королями, которые управляли твоим городом, и теперь это свершилось. Ты вернулся к нам; ты спустился с неба. Отдохни теперь и вступи во владение своими королевскими домами. Добро пожаловать на вашу землю, господа мои!»

Для проживания испанцам выделили дворец Ашайакатля, отца Моктесумы. Он выходил тыльной частью на огромный теокали, а от собственного дворца Моктесумы был отделен только вольерами для птиц и храмом Тескатлипоки. Это было громадное здание сложной планировки, частью сокровищница, частью храм; когда-то оно использовалось как закрытая обитель для жриц. Там было множество залов, в одном из которых вполне могли разместиться полторы сотни человек. По существу, в этом здании было достаточно места для размещения всей испанской армии; в каждой комнате горели жаровни и были приготовлены постели из циновок, каждая под собственным навесом. Сюда Моктесума за руку привел Кортеса, ввел его в комнату, выходившую на главную площадь, и усадил на возвышении, на богатое сиденье, подобное трону, украшенное золотом и драгоценными камнями. Оставив его на некоторое время одного, Моктесума вскоре вернулся и преподнес ему в дар золото, серебро и шесть тысяч кусков «богатой хлопковой ткани, расшитой разными способами». Затем Моктесума сел на другом возвышении, и Кортес записал следующую необычайную речь:

«Мы давно знаем, из хроник наших предков, что и я, и те, кто населяет эту страну, являемся не потомками ее аборигенов, а потомками чужаков, прибывших в нее из очень отдаленных мест; и мы также знаем, что наша раса была приведена в здешние места властителем, чьими вассалами и были все прибывшие, а он возвратился после этого на родину. Через долгое время он вернулся, но времени прошло так много, что остававшиеся здесь женились на женщинах этой страны и завели много детей, и построили города, в которых и жили; поэтому, когда он захотел увести их с собой, они не захотели уезжать, и еще менее признали они в нем своего правителя, поэтому он уехал. И мы всегда знали, что его потомки вернутся, чтобы принять власть над этой страной и над нами как своими вассалами; и имея в виду направление, откуда, по вашим словам, вы прибыли, то есть сторону, где восходит солнце, и то, что вы рассказываете о своем великом господине или короле, который послал вас сюда, мы верим, и знаем наверняка, что он наш законный господин, особенно потому, что он, как вы говорите, уже много дней назад знал о нас. Следовательно, вы можете быть уверены, что мы будем повиноваться вам и считать вас представителями этого великого властителя, о котором вы рассказываете, что здесь у вас не будет недостатка в покорности, что по всей стране вы можете отдавать какие вам угодно приказания, потому что вам будут повиноваться и признавать, что все, что у нас есть, находится в вашем распоряжении».

Две приветственные речи Моктесумы имеют огромное значение. Они похожи, за исключением того, что в индейском варианте речи Моктесума облекает самого Кортеса в мантию Кецалькоатля. На самом же деле не имеет значения, Кортес ли это, или император Карл; суть в том, что, по крайней мере публично, Моктесума готов считать вторжение испанцев божественным вмешательством. Это означает, что его отношение к Кортесу – государственная политика.

Очень легко сейчас обвинять Моктесуму в малодушии и просто в трусости; такой подход означал бы непонимание того ужасающего бедствия, с которым столкнулся король мешиков. Как разумный правитель, он умел видеть дальше своих советников. Он понимал, что это не случайный, единичный отряд, что его народу угрожает сила, которую невозможно окончательно отразить. Поначалу он надеялся откупиться. Они жаждали золота, которое индейцы ценили только как материал, способный превратиться в замысловатую красоту драгоценностей. Когда же сделать этого не удалось, он попытался их запугать; в качестве последнего средства он, хотя и был против, согласился даже на внезапное нападение в Чолуле. Он даже предложил сделаться вассалом их императора. Фактически он перепробовал все дипломатические уловки, чтобы не допустить испанцев в Мехико. Когда же ни одна из них не помогла, он прибег к мифу о Кецалькоатле, примирившись, таким образом, с неизбежным.

Неизвестно, верил ли на самом деле Моктесума в древний миф или только использовал его как средство сохранить лицо, ведя в то же время свой народ единственно разумным, по его мнению, курсом. Инстинктивно и по религиозному воспитанию он был фаталистом. Принимая Кортеса как посланника Кецалькоатля, он избавлялся от необходимости оказывать ему сопротивление; и этот самообман поддерживался его внутренней логикой, предупреждавшей короля, что в сопротивлении нет будущего для его народа. Явление Кортеса, подобно извержению вулкана и другим могучим силам, угрожавшим миру мешиков и служившим основанием для их религиозных верований, должно быть, представлялось Моктесуме проявлением вселенского ритма. Фатализм предписывал ему верить, что приход испанцев является естественным продолжением мифологической истории его народа.

Можно допустить и еще одну причину, которая, по крайней мере теоретически, могла оказаться для него еще более важной. Поклонявшиеся Кецалькоатлю считали его богом познания. Моктесума был верховным жрецом архаичной, по существу языческой, религии. Возможно ли, что он, как все глубоко религиозные люди, искал для себя верховное божество? Не мог ли он увидеть в смиренных лицах этих суровых солдат, преклоняющих колени перед крестом и изображениями Богоматери с Младенцем, более высокую форму религии, чем поклонение сонму идолов, питающихся кровью сердец бесчисленных жертв? Мышление Моктесумы навсегда останется волнующей загадкой, мотивы его действий навсегда останутся сокрытыми от нас за индейской невозмутимостью и полным внутренним одиночеством этого всемогущего правителя. Только одно можно сказать наверняка: он распознал в Кортесе качества великого вождя и решил, что может обращаться с ним как с равным. Уступая мало-помалу всем требованиям Кортеса, Моктесума надеялся купить для своего народа безопасное будущее. Его оптимизм жалок, но он очень похож на оптимизм многих других лидеров, чьи страны оказались захвачены внезапным водоворотом событий.

«Я очень хорошо знаю, – продолжал Моктесума, – что люди Семпоалы и Тлашкалы наговорили тебе обо мне множество злых вещей. Не верь ничему, кроме того, что увидишь собственными глазами…» И он подчеркнул, что люди лгали, когда рассказывали, что стены его домов сделаны из золота и что он воображает себя богом. «Дома, которые ты видел, сделаны из штукатурки, камня и земли». И далее Кортес рассказывает: «Он поднял свои одеяния, показывая мне свое тело, и сказал: «Посмотри на меня, и ты увидишь, что я состою из плоти и костей, так же как ты и все прочие, и что я смертен и осязаем». Затем, коснувшись своих рук и тела ладонями: «Посмотри, как они лгали тебе! В самом деле правда, что у меня есть кое-какие вещи из золота, оставшиеся мне от предков. Все, чем я владею, ты можешь получить, когда захочешь!»

Очевидно, что это речь человека, принимающего Кортеса в качестве представителя более могущественного властителя, декларация доброй воли и просьба о сдержанности и понимании. И наконец заверение в мирных намерениях: «Здесь ты получишь все необходимое тебе и твоим людям и не будешь испытывать неудобств, ибо ты находишься в собственном доме и стране».

Даже если Кортес знал о Кецалькоатле и догадывался о смятении, овладевшем сознанием Моктесумы, он не мог считать такую полную и абсолютную покорность подлинной. Фраза «это твой дом» до сих пор, как и в те времена, в Испании служит приветствием гостеприимного хозяина. Кортес, должно быть, в этот момент чувствовал необходимость максимальной осторожности и сам находился в состоянии чрезвычайного нервного напряжения. Наконец он добрался до сердца цитадели мешиков, и единственной гарантией удержания города в своих руках могла быть сила испанской армии. Как только Моктесума покинул лагерь, Кортес занялся размещением артиллерии и организацией обороны жилищ. Он наставлял своих солдат помнить Чолулу и быть наблюдательными, бдительными и всегда готовыми к сражению.

Во втором письме императору Кортес не высказывает своих чувств, надежд и планов. Он пишет: «Так провел я шесть дней, хорошо снабжаемый всем необходимым и посещаемый многими властителями». Гомара и Берналь Диас сообщают не больше. И все же происходивший в эти несколько дней дипломатический процесс должен был определить направление будущих событий. Кортес ежедневно встречался с Моктесумой и сумел силой своей личности и поведением укрепить то доминирующее влияние, которое приобрел на короля мешиков еще на расстоянии. Кроме того, ему и его людям необходимо было увидеть и попытаться понять очень многое, по существу новый для себя образ жизни.

Поскольку разместили испанцев во дворце, выходившем тыльной частью к большому теокали Уицилопочтли, и наиважнейшие события в жизни мешиков происходили непосредственно возле них, испанские солдаты как бы занимали в этом театре жизни привилегированные места. Тем не менее они постоянно ходили вооруженными. Многое говорит о воспитанной в них командиром дисциплине тот факт, что не существует записей о каком-либо серьезном инциденте между испанскими солдатами и обитателями города, состоящего из более чем шестидесяти тысяч домов. Близость Большого храма и храма Тескатлипоки служила постоянным предупреждением. Описание самих идолов, лучше всего данное Тапиа, поражает воображение:

«Наверху были две комнаты высотой больше полутора пик, и там стоял главный бог всей этой земли. Он был изготовлен из всевозможных семян, смолотых и замешенных на крови девственных юношей и девушек. Их они убивали, вскрывая грудь и вынимая сердце, и оттуда брали кровь и замешивали на ней семена в массу толще человека и такую же высокую. Во время праздников они украшали эту фигуру такими же золотыми украшениями, какие надевали сами, одеваясь для великих праздников. Они оборачивали фигуру в очень тонкие покрывала, делая из нее тюк, затем с большим количеством церемоний готовили напиток и помещали его вместе с этой фигурой в комнату на вершине башни. Говорят, они также дают отведать этого напитка тому, кого избирают капитан-генералом, когда случается война или что-нибудь очень важное. Они помещают эти вещи между внешней стеной башни и еще одной, внутренней, стеной, не оставляя промежутков, так, чтобы казалось, что там ничего нет.

Снаружи пустотелой стены стояло два идола на больших каменных основаниях высотой в одну меру. Идолы эти были высотой почти в три меры, а обхватом с быка. Они были из полированного гранита, покрытого перламутром, то есть раковинами, в которых растут жемчужины. Поверх этого использовали клей в форме пасты, чтобы покрыть золотыми узорами и фигурками людей, змей, птиц и другими фигурками, выполненными из больших и малых кусочков бирюзы, изумрудов [жадеита] и аметистов, так что весь перламутр оказывался покрыт, кроме маленьких участков, которые оставлялись для того, чтобы создать узор из камней. На этих идолах были надеты толстые золотые змеи, а вместо ожерелий – десять или двенадцать человеческих сердец, сделанных из золота. Вместо лиц у них были золотые маски с зеркальными глазами, а у основания шеи висело еще одно лицо, похожее на человеческую голову без плоти.

Этому идолу прислуживало больше пяти тысяч человек, причем некоторые из них превосходили остальных как рангом, так и платьем. У них был свой верховный жрец, которому они преданно подчинялись и к которому Моктесума, так же как остальные властители, относился с большим почтением. Они бодро поднимались в полночь для жертвоприношения, которое состояло в пускании крови из языка, и рук, и бедер – иногда из одного места, иногда из другого – и смачивании в этой крови соломинок и подношении их перед громадным огнем из древесины дуба. Затем они шли в башню идола, чтобы курить ему благовония».

Берналь Диас обращает особое внимание на то, что все детали – драгоценные камни в форме птиц, змей, животных, рыб и цветов, толстые змеи из золота, обвивающиеся вокруг пояса, и ожерелья из золотых колибри, и золотые маски с зеркальными глазами, и лицо мертвеца на затылке каждого идола – все эти детали имели свое символическое значение. Однако больше всего испанцев поразила, должно быть, «выставка» черепов, располагавшаяся на расстоянии броска камня от главных ворот большого храма. Устроена она была в форме амфитеатра, в котором черепа были установлены между камнями ряд за рядом, зубами наружу. В конце его стояли две башни, выстроенные полностью из строительного раствора и черепов, а в верхней части – более семидесяти высоких шестов, ощетинившихся штырями. «Эти штыри торчали наружу, и на каждый было насажено через виски по пять черепов». Всего насчитали сто тридцать шесть тысяч черепов, не включая черепа, послужившие строительным материалом для башен, которые сосчитать было невозможно.

Более привлекательными были рынки. Действовали они раз в пять дней, причем каждая община имела собственную торговую площадь. В двух главных районах, Теночтитлане и Тлателолько, рынки действовали постоянно; первый из них, окруженный аркадами, способен был вместить около ста тысяч человек. Как на арабском базаре, называемом сук, каждое ремесло, каждый вид торговли имели собственное место, причем наиболее объемные товары – строительные материалы, такие, как камень, глина, белила и лес, переработанный в доски, рамы, брусья, блоки и скамьи, – распространялись еще и на главные магистрали, являвшиеся продолжением трех больших дамб. Изобилие товаров на рынке отражало высокий уровень жизни мешиков и огромный климатический диапазон их владений, включавших более шестидесяти больших городов и их провинций. Хотя индейцы не знали гончарного круга, они изготавливали многообразную по размеру, цвету и виду глазури керамику. Для приготовления пищи использовали древесный уголь, и древесина также присутствовала в изобилии. Кремневыми ножами пользовались каменщики при тесании камня, а также ремесленники, работавшие по дереву, домохозяйки, охотники и воины, так что потребность в них всегда была очень велика. Кроме того, имелись топоры из бронзы, меди и олова. Как всегда в жарком климате на больших высотах, высоко ценилась и имела большое значение соль. Для изготовления тканей в основном использовали хлопок. Из хлопка делались накидки разных размеров, форм и цветов, плащи, рубахи, головные уборы, скатерти, салфетки, покрывала, даже платки. Кроме того, накидки изготавливались из волокон кактуса магуэй, пальмового волокна и шкур животных, в основном оленей, в изобилии водившихся по всей стране. Оленья кожа, выделанная и сыромятная, окрашенная растительными красками, продавалась и шла на сандалии, щиты, куртки, а в сочетании с деревом – на изготовление защитных доспехов.

Наиболее живописным оказался рынок, где торговали птицами и изделиями из перьев. Птиц продавали живыми, причем присутствовали все тропические разновидности мангровых зарослей и густых лесов побережья Мексиканского залива. Перьевая часть рынка выглядела еще более великолепно. Индейцы использовали султаны из перьев не только для украшения одежды и жилищ, но и во время церемониальных танцев, поэтому мастерство ремесленников, занимавшихся изготовлением таких изделий, достигло у них необычайной высоты. «Они могут сделать бабочку, какое– нибудь животное, дерево, розу, цветы, травы и скалы, все это из перьев и с такой верностью, что они кажутся живыми, естественными. Они так поглощены размещением, передвижением и поправлением этих перьев, рассматриванием их и с этой стороны, и с той, на солнце, в тени или в сумерках, что иногда они могут не есть весь день с утра до вечера. Короче говоря, они не выпустят из рук работы, пока не достигнут абсолютного совершенства».

Такую же сосредоточенность и стремление к совершенству можно было наблюдать и на серебряном рынке. «Они могут отлить попугая, двигающего языком, головой и крыльями; обезьяну, которая двигает ногами и головой и держит в руке прялку так естественно, что она как будто вращается, или же яблоко, которое она будто бы ест».

Работу индейских ювелиров по золоту и серебру описывают как превосходящую по качеству изделия испанских мастеров, но в работе с драгоценными камнями дело обстояло не так, камни гранились достаточно грубо; изделия же индейских ремесленников из меди, свинца или бронзы ценились не особенно высоко.

Продуктовые рынки отличались величиной и разнообразием, поскольку индейцы готовы были «есть почти все, что живое: змей без головы и хвоста; маленьких не лающих собак, кастрированных и откормленных; кротов, сонь, мышей, червей, вшей». Мясом их обеспечивали олени, дикие овцы, зайцы, кролики, мускусные крысы, различная дичь. В рацион также включалась рыба из рек и озер, зерно, бобы, травы, самые разнообразные фрукты и овощи. В пищу использовались также обычные и ленточные водоросли, которые сетью вылавливали из озера, высушивали и продавали в виде своего рода лепешек, по виду напоминавших кирпичи, а по вкусу – сыр. По окружавшим рыночную площадь каналам подвозили полные каноэ человеческих экскрементов и продавали их для производства соли и выделки кож. Продавались всевозможные растительные краски, а также травы для пользования почти любой болезни. На базарах на всякий случай присутствовали не только цирюльники, но и врачи; кроме того, судьи и служители закона призваны были следить за правильностью мер продавцов. Можно было купить масло для приготовления пищи, сосновую смолу для факелов, изготовленную из коры бумагу под названием амаль, табак, медовую пасту и сласти вроде нуги, сиропов из пшеницы и даже из деревьев и других растений, пульке, алкогольный напиток, использовавшийся как в религиозных ритуалах, так и для увеселения, и вина различных сортов. Все покупки делались на основе прямого обмена, так как эквивалентом денег служили какао-бобы и гусиные перья, использовавшиеся как «кошельки» для золотого песка. Были на рынке и таверны, где подавали мясо и рыбу, запеченными, зажаренными в масле или в качестве начинки пирога, а также омлеты из яиц множества разных птиц.

В те первые шесть дней, когда свободные от службы солдаты могли свободно разглядывать местные достопримечательности, Кортес и его капитаны обменялись официальными визитами с Моктесумой и его приближенными. Разумно предположить, что в результате этих визитов страхи, заставлявшие Моктесуму так долго избегать встречи с Кортесом, более чем подтвердились; он начал понимать в полную меру представляемое испанским капитаном могущество и требования к нему и его народу, которых следовало ожидать от испанцев. Кортес также оказался в трудном положении. Привыкнув всегда держать ситуацию под контролем, он остро чувствовал опасность бездействия. Он достиг цели. Он в Мехико, его армия практически не пострадала. С ними обращаются как с победителями. Но все это можно было назвать победой без прочной основы. Их терпели в городе, развлекали как почетных гостей, и все же они по-прежнему, как и во время марша, зависели от доброй воли индейцев, зависели даже в своем пропитании. Тлашкаланских союзников испанцев также обеспечивали всем необходимым, а лошадей кормили вечнозеленой травой алькасерой, мукой и зерном и укладывали на подстилки из роз и других цветов, как будто они тоже были богами.

Всю неделю Моктесума вел себя безукоризненно, как хозяин, принимающий гостей. Он завалил Кортеса подарками, обращался с ним как с братом и почти равным ему по рангу человеком. Тем не менее он являлся абсолютным правителем, и Кортес очень хорошо знал, что любое изменение настроения, давление советников, собственные его страхи или единственный пустяковый инцидент – любая мелочь может привести к тому, что потенциальная ловушка захлопнется. Испанцы находились полностью во власти Моктесумы, и для Кортеса, который и сам был по натуре автократом, такое положение вскоре стало невыносимым.

План Кортеса построить четыре бригантины, с помощью которых он мог бы доминировать над озером и защищать свои фланги в случае вынужденного отхода с боем по одной из дамб, был достаточно разумен и до некоторой степени отвечал на опасения, высказываемые его капитанами. Но Кортес не думал об эвакуации; кроме того, строительство кораблей потребовало бы времени. Именно в тот момент, когда он обдумывал план действий, его внимание было привлечено стеной в одной из комнат дворца Ашайакатля.

Испанцы искали наилучшее место для сооружения церкви с постоянным алтарем. На всем протяжении пути от побережья они неустанно пропагандировали христианскую веру. В небольших городах и селениях им даже удавалось обратить индейцев в христианство и уничтожить их идолов. Но в больших городах, таких, как Тлашкала и Чолула, максимум, что они были в состоянии сделать, – это воздвигнуть кресты. С момента прихода в Мехико Кортес неоднократно раскидывал перед Моктесумой тенета своей веры, но безрезультатно. Гомара утверждает, что мешики поклонялись более чем двум тысячам богов. Это преувеличение, тем не менее боги мешиков были очень многочисленны, и включение в их число еще одного казалось испанцам делом нестоящим. Для Моктесумы, однако, даже установка одного простого креста в пределах большого храма являлась святотатством и должна была навлечь на его народ гнев богов. С более практической точки зрения он, вероятно, начинал понимать, что Бог испанцев призван разрушить ритуально-социальную структуру общества, основу силы его народа. Он все же дал согласие на устройства испанцами церкви на месте их жительства и распорядился обеспечить их каменщиками и необходимыми материалами. В одной из комнат, которую испанцы рассматривали как возможное место для церкви, на одной из стен под слоем штукатурки и побелки просматривалась заложенная кирпичом дверь. Кортес велел одному из своих плотников взломать ее, можно предположить, больше из любопытства и скуки бездействия, нежели в надежде найти сокровища Ашайакатля, слух о которых уже дошел до испанцев.

То, что они увидели, превосходило мечты самого алчного из них. Открывшийся проем вел в несколько комнат, набитых ценностями, собранными отцом Моктесумы за двенадцать лет его правления, – идолы, изделия из перьев, украшения, драгоценные камни, серебро и огромное количество золота. Кортес разрешил своим людям зайти и посмотреть на эти сокровища. Берналь Диас пишет: «Зрелище всего этого богатства ошеломило нас. Будучи в то время юношей и никогда прежде не видя подобных богатств, я был убежден, что нигде в мире больше не может существовать такого хранилища». В этом он ошибся: в Перу охотников за золотом ожидали еще большие его запасы.

Кортес очень хорошо знал, что ничто так не вселяет храбрость в сердце испанского солдата, как перспектива богатой добычи. Он позволил им насладиться видом сокровищ, а затем велел снова заложить кирпичом и замазать штукатуркой дверной проем. На следующее утро тайно прибыли двое тлашкаланцев с тревожными новостями с побережья. Куальпопока, поставленный Моктесумой губернатор провинции Наутла, убил двоих испанцев, присланных к нему в качестве эмиссаров с требованием принять союзнические обязательства по отношению к императору. Провинция Наутла располагалась в районе реки Пануко, на который предъявлял притязания Франсиско де Гарай, губернатор Ямайки. Коннетабль Вера-Круса Хуан де Эскаланте немедленно отправился в карательную экспедицию с пятью десятками испанских солдат и десятью тысячами семпоальских ополченцев. В последовавшем сражении и Эскаланте, и его лошадь были убиты, и кроме того, еще шестеро испанских солдат. И теперь все индейцы прибрежных районов, и тотонаки, и мешики, вышли из-под контроля.

Реакция Кортеса на эти новости была немедленной и однозначной. Взяв с собой пятерых из своих капитанов, включая Хуана Веласкеса де Леона, и обоих переводчиков – донью Марину и Агилара, всего около тридцати наиболее доверенных спутников, он сразу же отправился к Моктесуме. Нет никаких сомнений в том, что он и до этого обдумывал идею захватить персону короля и держать его в качестве заложника как гарантию покорности его вождей и воинов. Беспорядки на побережье и донесение о том, что Куальпопока действовал по прямому приказанию Моктесумы, предоставили ему нужный для этого предлог. Гомара пишет, что они вошли в покои Моктесумы, спрятав оружие. Диас утверждает, что не было никакой попытки скрыть оружие, поскольку испанцы и так всегда ходили вооруженными и только снимали шлемы в присутствии Моктесумы; он пишет также, что они предупредили короля о своем приходе, так что тот, будучи осведомлен о событиях на побережье, уже ожидал неприятного разговора.

Говорят, что Моктесума, стремившийся к примирению, дал Кортесу еще драгоценностей и предложил одну из своих дочерей. Кортес держал себя вежливо, но холодно. «Моктесума, – сказал он, в изложении Диаса, – я поражен, что ты, доблестный правитель, объявлявший себя нашим другом, мог приказать своим капитанам, служащим на побережье возле Ташпана, поднять оружие против моих испанцев. Я поражен также их наглостью – они грабят города, которые держит и защищает наш король и господин, и требуют от них индейцев и индианок для принесения в жертву, кроме того, они осмелились убить испанца [Эскаланте] и лошадь». Он еще раз припомнил ему попытку устроить засаду в Чолуле, обвинил Моктесуму в подстрекательстве его военных вождей и вассалов к убийству испанцев, а затем резко потребовал, чтобы Моктесума сопровождал его в испанский лагерь.

Оказавшись лицом к лицу с этой маленькой группой бородатых вооруженных людей суровой внешности, Моктесума не только предложил отозвать Куальпопоку и его офицеров из Наутлы, расследовать происшествие и, если необходимо, подвергнуть их наказанию, но даже пообещал направить туда нескольких вождей с печатью бога войны, маленькой каменной фигуркой, которую он носил на руке, для обеспечения выполнения приказа. Однако Кортес продолжал настаивать, вежливо, но твердо, чтобы Моктесума сопровождал его. «Я горячо умолял его, – пишет Кортес, – не огорчаться по этому поводу, потому что он не окажется пленником, но будет иметь полную свободу; что я не буду чинить препятствий исполнению его приказов и предъявлять притязания на его владения, и что он может выбрать любую комнату, какую ему угодно, во дворце, где жил я, где он и останется, к его удовольствию, уверенный, что ему не придется терпеть никаких помех или неудобств, напротив того, кроме его собственных служителей, и спутники мои будут также подчиняться его приказаниям».

Безусловно, Кортес шел по лезвию бритвы. Стоило Моктесуме крикнуть, и в комнату ворвалась бы его гвардия; весь город поднялся бы с оружием, и в этом случае ни один испанец не ушел бы живым. После целого часа препирательств Моктесума по-прежнему отказывался покинуть дворец, и Хуан Веласкес начал проявлять нетерпение. «Какой прок во всех этих словах? Или мы его забираем, или убиваем». Донья Марина не стала этого переводить, вместо этого она посоветовала Моктесуме подчиниться воле испанцев. «Я знаю, что они будут обращаться с тобой с почестями, подобающими такому великому правителю, как ты. Но если ты останешься здесь, ты умрешь».

Моктесума подчинился. Но не прежде, чем сделал последнюю попытку избегнуть этого унижения. Он предложил в качестве заложников своих законных детей, сына и двух дочерей. Он был королем почти восемнадцать лет, он являлся абсолютным властителем над всеми людьми его мира, и за все это время ни один человек не осмелился взглянуть ему прямо в лицо. Он был одновременно диктатором и религиозным лидером. Привычка к абсолютной власти, присущая такому высокому положению, должна была неизбежно вызвать возмущение, когда сам этот человек внезапно подвергся угрозе физического насилия. Но его воля к сопротивлению уже в течение долгого времени медленно сходила на нет. Неудержимое продвижение этих теуле из-за моря стало частью некромантского кошмара его верований.

И все же невозможно не признать, что, окажись он перед лицом любого другого человека, кроме самого Кортеса, он не отдался бы лично в его власть. Только личный магнетизм и целеустремленность этого человека держали его в повиновении, как это происходило и с его собственными людьми, и со всеми индейскими вождями в городах, через которые проходило его войско. Моктесума пытался проводить политику умиротворения, но теперь он, должно быть, убедился, что дорога уступок длинна и ведет в конце концов к поражению. Стоит ему добровольно перенести свое жилище в испанский лагерь, оправдывая себя, без сомнения, высокой целью – спасти свой народ от полного уничтожения, – и для него уже не будет пути назад. Этот единственный шаг превращал короля в безвольное орудие в руках завоевателей.

По приказанию Кортеса с Моктесумой обращались с максимально возможным почтением, принимая все меры к тому, чтобы по крайней мере внешне он был бы пленником не больше, чем в собственном дворце. Однако невозможно скрыть захват правителя в центре его столичного города. В отведенных ему покоях он по-прежнему являлся великим властителем. Но при каждом выходе за пределы лагеря, для выполнения ли религиозных ритуалов, или на охоту, его теперь всегда сопровождал эскорт вооруженных испанцев.

Дней через двадцать Куальпопока прибыл в Мехико с сыном и пятнадцатью представителями знати. Невероятно, но он подчинился вызову и печати Уицилопочтли, хотя, должно быть, знал, что произошло с его королем и господином. Он прибыл в город в богато украшенных носилках на плечах своих слуг и вассалов. Моктесума встретился с ним, а затем передал его, вместе с сыном и свитой, Кортесу на суд. Нет никаких записей, свидетельствующих о том, как Кортесу удалось склонить его к этому малодушному отказу от своего права вершить суд. Мы также не в состоянии судить, действовал ли Куальпопока по приказанию Моктесумы или нет, когда противодействовал продвижению испанцев в провинцию Тушпан. Но мы знаем наверняка, что это малодушное предательство по отношению к подданному, мгновенно прибежавшему, как пес, на зов хозяина, было роковым для его диктаторской власти. Возможно, он до сих пор не осознавал до конца всей жестокости людей, с которыми имел дело. Весь месяц, что Кортес провел в Мехико, он держал себя в жесткой узде. Внешне он поддерживал с Моктесумой добрые отношения, всегда был дружелюбен, часто шутил, был вежлив и даже проявлял сочувствие. Законник в нем смягчал требования целесообразности соображениями дипломатии. Теперь же глаза Моктесумы внезапно раскрылись и на другую сторону характера этого человека. Куальпопока, его сын и свитские были сразу же подвергнуты допросу. Гомара однозначно утверждает, что после того, как Кортес встретился с ними, «их допросили еще более сурово». А поскольку в результате этого последующего допроса от них были получены признания в том, что действовали они по прямому приказанию Моктесумы, разумно предположить, что Кортес позаимствовал методы допроса у инквизиции: что их пытали. Жестокий же приговор определенно позаимствован у Святой палаты. Кортес приказал сжечь их живыми у столба, публично, на большой площади. После этого он объявил Моктесуме, что он изобличен, и приказал заковать его в цепи. Желая подвергнуть его дополнительному унижению и понадежнее довести до его сознания преподанный урок, Кортес установил столбы и кучи дров рядом с покоями Моктесумы.