Текст книги "Афера Сатаны (ЛП)"
Автор книги: Х.Д. Карлтон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)
Глава 6
Мой пульс колотится от возбуждения, пока я стягиваю с себя окровавленную ночную рубашку и тапочки. Тимоти выходит из глубины дома, его великолепное тело выставлено напоказ. Он замирает, увидев Гэри и беспорядок, который я устроила. Затем его взгляд перемещается на меня, на мое обнаженное тело, покрытое кровью.
– Хочешь, чтобы я все убрал, Сибби? – спрашивает он, его глубокий голос пронизан волнением.
Я задорно улыбаюсь.
– Не сейчас.
Появляются Шакал и Мортис, их глаза наполнены голодом и пожирают все мое обнаженное тело. Шакал облизывает свои окровавленные губы, стремясь сделать то, о чем говорят его глаза. Он выглядит так, словно уже разорвал кого-то на части своими зубами, и теперь я хочу, чтобы он сделал то же самое со мной.
За ними входит Кронос, и хотя я не вижу его рта и глаз под протезами, его тело вибрирует от потребности.
Бейн возвращается в комнату последним. Он призрак этого дома – его никогда не видно, пока его присутствие не становится абсолютно необходимым.
Между моими бедрами собирается жар, когда мои мальчики собираются вокруг меня. Они жаждут меня, как и я их.
В углу кухни стоит богато украшенный деревянный обеденный стол, а на каждом стуле сидят манекены – их плоть содрана с лиц, рты открыты. В их руках зажата посуда, а посреди стола лежит еще один фальшивый труп, грудь которого разорвана на части. На тарелках, стоящих перед каждым манекеном-каннибалом, лежат части искусственного человека, готовые к употреблению.
Выдвинув один из стульев и отложив в сторону гротескный манекен, Мортис садится на стул. Он любит сперва понаблюдать, нежно поглаживая свой член, чтобы не кончить слишком быстро.
– Кронос, малыш, ты не мог бы убрать куда-нибудь этот труп? – спрашиваю я, указывая на распластанный манекен. Кронос внимает моей просьбе, выдвигает стулья и отодвигает их в сторону, а затем стаскивает манекен со стола.
От нетерпения я заползаю на стол, задницей к ним, выгибаю спину и прижимаюсь верхней половиной тела к прохладному дереву. Мои соски напрягаются, когда прохладное дерево прижимается к ним.
Тимоти хватает меня за бедра, притягивая к себе, так что мои колени неуверенно балансируют на краю. Затем он отворачивается от меня и опускается на пол, прижимаясь спиной к краю стола, а голову полностью опускает на стол, между моих ног. Потянувшись руками вверх, он снова хватает мои бедра и опускает меня на свое лицо, его длинный язык начинает облизывать всю мою киску.
У меня вырывается стон, и я закатываю глаза, когда его язык изучает меня. Шакал переступает через Тимоти, он крепко сжимает член в руке, направляя головку к моему входу. Я оглядываюсь на Шакала и улыбаюсь, глядя, как фальшивая кровь стекает из его рта на мою задницу. Его обгорелые пальцы размазывают кровь, смешивая искусственную с настоящей.
Он не разрывает зрительного контакта, погружаясь в меня, его желтые глаза горят желанием. У меня перехватывает дыхание, ощущения мгновенно вызывают дрожь. Шакал откидывает голову назад, из его горла вырывается долгий, но тихий стон. Он всегда такой тихий, но его присутствие – самое громкое.
Его подбородок опускается, соединяя свои глаза с моими вновь, пока он создает устойчивый ритм. Я остаюсь с открытым ртом, выпуская маленькие стоны, которые я не смогла бы остановить, даже если бы попыталась.
Кронос спешит к столу и становится передо мной на колени. Я поднимаю голову и тотчас открываю рот. Я успеваю увидеть его толстый, покрытый венами член, прежде чем он оказывается у меня во рту, едва не задушив меня своей длиной. Стону вокруг его члена, но мой рот слишком полон, чтобы звук мог вырваться наружу.
Именно так, как они и хотели.
Язык Тимоти щёлкает по моему клитору, пока он сосёт и лижет. Я протягиваю руку вниз и дергаю за пучки его голубых волос, получая ответный стон, который вибрацией отдается в моей киске. Чистое блаженство исходит от места, где его язык ласкает узелок чувствительных нервов, и от места, где член Шакала входит и выходит из меня. В уголках моего рта скапливается слюна, а ноги дрожат от сильнейшего наслаждения, исходящего из моей сердцевины.
Бейн забирается на стол следующим, устраиваясь верхом на моем теле и твердо упираясь ногами в деревянную поверхность. Он медленно погружается в меня, а Шакал отстраняется, освобождая пространство для Бейна, который продолжает трахать меня. Шакал вытаскивает член ровно настолько, чтобы Бейн мог полностью погрузиться в меня, покрывая свой член моими соками. Он вынимает член, а Шакал вставляет свой обратно, вонзаясь в меня с новой силой.
Одной рукой Бейн хватает меня за бедро, а другой направляет свой член, пока его кончик не упирается в мое тугое отверстие. Я зажмуриваю глаза, дрожа от удовольствия и боли, которая, как я знаю, скоро наступит. Одним толчком Бейн полностью погружается в меня. Крик пробегает по члену Кроноса. Он дергается в моем рту, и из его горла вырывается придыхательный стон.
– Ты такая чертовски тугая, – бормочет Бейн, его слова пропитаны грехом. – Покрытая кровью, похожа на гребаную богиню смерти.
– Она и на вкус так хороша, – вздыхает Тимоти возле моего центра, практически впиваясь в меня своими губами.
Бейн не оставляет мне ни секунды на адаптацию. Его бедра врезаются в меня, толкая меня вперед и тем самым заставляя Шакала выскользнуть из моей киски. Боль охватывает мою задницу, огонь лижет края моего не такого уж запретного входа. Он медленно выходит и снова входит в меня. Он повторяет этот процесс, пока не отступает боль и на смену не приходит наслаждение. Когда я изгибаюсь навстречу Бейну, Шакал шлепает головкой своего члена по моему входу, поддразнивая меня.
Я откидываю голову назад достаточно, чтобы член Кроноса выскользнул из моего рта. На достаточное время, чтобы потребовать:
– Трахни меня, Шакал. Я так нуждаюсь в этом.
Шакал испускает гортанное рычание, соглашаясь и снова входит в меня. Его движения ускоряются, и мои мышцы превращаются в желе. Кронос обхватывает рукой мой затылок и толкает бедрами, разбухшая головка проскальзывает далеко в мое горло и выжимает кислород из моих легких. Я сосу и облизываю его налитую плоть, проводя языком вдоль толстой вены, пульсирующей у меня во рту. Слюна вытекает у меня изо рта, образуя лужу подо мной, но мне плевать.
Я смотрю на него, и сейчас как никогда мне хочется, чтобы протезы не закрывали его глаза и рот. Я хочу видеть его рот, приоткрытый от желания, и глаза, устремленные на меня, пока он смотрит, как я сосу его член.
Его покрытая венами рука сжимает мои волосы, а второй он ласкает мое лицо. Его пальцы с благоговением проводят по моей коже, выражая, что ему нравится то, что я делаю с ним единственным доступным ему способом.
Эйфория нарастает в моей киске, накапливается и бурлит, пока не переполняет все мое существо. Мой живот напрягается, становясь невероятно тугим, как резинка, которую слишком туго затянули. Язык Тимоти проводит по моему клитору идеальным образом, и я больше не могу сдерживаться.
Резинка лопается, и я падаю с обрыва. Мои глаза расширяются, когда сильное удовольствие прокатывается по моему телу, выбивая дыхание из легких. Я слепну, темнота застилает мое зрение, пока я плыву по волнам, накатывающим на меня. Моя киска бесконтрольно прижимается к лицу Тимоти, а Шакал и Бейн все интенсивнее погружаются в меня.
Я скорее чувствую, чем слышу, как Мортис забирается на стол. Он гладит меня по волосам и наклоняется, чтобы прошептать мне на ухо.
– Шшш, Сибби. Ты должна вести себя тихо, – негромко требует Мортис, вызывая дрожь от основания моей шеи до позвоночника. Я мычу вокруг члена Кроноса, в попытке заскулить.
Я ничего не должна. Если никто не слышал криков Гэри, то уж точно не услышит меня.
– Дайте мне залезть под нее, – говорит Мортис. Тимоти вылезает из-под меня, а Шакал и Бейн выскальзывают наружу. Мортис проскальзывает под меня, хватает меня за бедра и располагает по обе стороны от себя. Я позволяю члену Кроноса выскользнуть из моего рта, уже чувствуя себя такой невероятно пустой.
Мортис любит, когда я сверху. Это его любимая позиция, и я с удовольствием уступаю. Прикусив губу, чтобы сдержать широкую улыбку, я скольжу по головке члена Мортиса вверх и вниз своей влажной киской. Он низко стонет, его красные глаза сверкают темными обещаниями.
– Сядь на мой гребаный член, Сибби. Сейчас же.
Я охотно подчиняюсь. Направляя его кончик к своему отверстию, я опускаю бедра вниз. Не теряя времени, Кронос просовывает свой член в мой рот, не позволяя моему стону вырваться наружу. Шакал и Бейн возвращаются на свои места. Шакал медленно вводит свой член в мою киску наряду с членом Мортиса, заполняя меня так полно, что я едва могу дышать. Я никогда не привыкну к ощущению двух членов в одной дырочке – это чертовски приятно.
Как только Шакал занимает свою позицию, Бейн следует его примеру и снова погружается в мою задницу.
Я зажмуриваю глаза, так крепко, что вижу звезды.
– Я хочу почувствовать, как эта киска заливает меня твоими соками, – говорит Мортис, прежде чем поднять голову и втянуть яйца Кроноса в рот. Голова Кроноса откидывается назад, вены на его горле пульсируют, он едва сдерживает рычание, грозящее вырваться из его рта.
Одновременно все мои мужчины начинают трахать меня. Буравят меня своими членами до тех пор, пока я не пойму, где начинаются они и кончаюсь я.
– Блять, Тимми, – ворчит Шакал сзади меня. Я улыбаюсь Кроносу, зная, что Тимоти вставляет свой член прямо в задницу Шакала. Больше всего на свете я хочу посмотреть, как Тимоти трахает Шакала, но мне трудно остановиться и перестать сосать Кроносу.
Напряжение вновь начинает нарастать, пока мои приспешники неистово двигают бедрами. Звуки шлепков о кожу и тяжелое дыхание заполняют комнату. Руки отчаянно хватаются за меня, хотя кровь, покрывающая мое тело, мешает им крепко ухватиться. Эта мысль посылает новую волну удовольствия прямо в мою сердцевину.
Я теряю контроль над своим телом и прижимаюсь к Мортису. Кронос обхватывает рукой мое горло, удерживая мою голову поднятой, пока он трахает мой рот. Вены на его коже вздуваются, и вид его силы заставляет мои колени дрожать. Его рука сжимает мое горло все крепче и крепче, до тех пор, пока мое дыхание не перехватывает от его налитого члена, проникающего в мой рот.
Слезы наворачиваются на веки, и в глазах мелькают черные точки.
Мне нужно вдохнуть, но еще больше мне нужно кончить.
Толчки моих мужчин становятся небрежными и беспорядочными по мере того, как наши оргазмы нарастают. Кронос достигает своего пика первым, он стонет протяжно и низко, когда горячая сперма изливается из его члена. Мой рот наполняется, и он ослабляет давление на моем горле ровно настолько, чтобы мои щеки надулись. Мне приходится сосредоточиться на глотании.
Кронос выскальзывает, позволяя гортанным крикам из моего горла наконец-то быть услышанными. Я кончаю сильнее, чем когда-либо прежде, моя киска сжимает моих мужчин невероятно сильно. Я кричу и кричу, не заботясь о том, что меня услышат в соседних городах.
Шакал и Бейн следуют моему примеру несколькими секундами раньше Мортиса. Судя по громкому стону Тимоти, я предполагаю, что он тоже достиг своей разрядки.
Ощущение такое, словно в мой живот хлынули галлоны спермы. Мой живот раздувается от количества, и мне приходится скрежетать зубами от невероятной полноты.
И, словно рука, которую отрывают от куклы-марионетки, мы все падаем, наши тела вялые и дрожащие.
Моя голова запрокидывается в сторону, я ударяюсь щекой о костлявое плечо Мортиса. Кровь размазывается по моей щеке, но у меня нет сил беспокоиться об этом.
Я смотрю на Гэри. По крайней мере, на то, что от него осталось. Создается впечатление, что к его рту подсоединился мощный вакуум и выкачал из него жизнь.
Усталая улыбка появляется на моем лице, когда покой оседает глубоко внутри. Сегодня я совершила кое-что хорошее. Очередная злая душа, изгнана с этой планеты.
Мортис легонько касается моего плеча. С хрипом я скатываюсь с него. Он и ребята поднимаются и приступают к уборке беспорядка, устроенного мной. Тимоти смывает кровь, а Мортис выволакивает тело Гэри из дома. Шакал уходит, чтобы найти разбросанные части тела и прибраться наверху.
– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Бейн, его голос едва превышает шепот. Он говорит так, будто он призрак.
– Хорошо, – вздыхаю я.
– Завтра утром мы отправляемся в Сиэтл, штат Вашингтон. Я слышал слухи об этом городе.
Моя бровь взлетает.
– Какие слухи? – тихо спрашиваю я, наблюдая, как Шакал выходит из комнаты с рукой, полной пальцев.
– Там обосновалась крупная группировка педофилов. Много политиков и знаменитостей там околачиваются.
Мои глаза расширяются. У меня не укладывается в голове, что подобные вещи действительно существуют. Я не могу понять, как люди могут похищать и насиловать мальчиков и девочек. Маленьких невинных малышей и подростков. А потом продавать их и пытать самыми ужасными способами, которые только можно себе представить. Искры гнева вспыхивают, мой разум блуждает по всем тем ужасным вещам, которые они, вероятно, делают с этими бедными душами. Бедными, невинными душами. Только по-настоящему злобный человек может сделать что-то подобное с ребенком. С малышом.
Только демоны способны на такое.
– Я надеюсь, что некоторые из них появятся в «Афере Сатаны», – говорю я вслух. А затем, – А если их будет больше, чем один? – размышляю я. Удивительно, но такого еще не случалось. Сразу несколько злых душ проходящих через мой дом. – Как мне выбрать?
Бейн молчит какое-то время. Его костлявые белые пальцы скользят по моей коже, вызывая мурашки по плоти. Я дрожу от его прикосновений. Его пальцы пробегают по моему животу.
– Кто сказал, что ты должна выбирать? Убей их всех, Сибби.
Глава 7
В возрасте около восемнадцати лет
Потребовалось восемь дней, шестнадцать часов, двадцать четыре минуты и тринадцать секунд, чтобы мама вернулась.
Она вошла в нашу общую спальню, выглядя не хуже, чем обычно. Ее каштановые волосы небрежно ниспадали на плечи, грязные и спутанные. Ее мутные карие глаза были такими же безжизненными, как и всегда. Мама всегда была худой, но с годами ее тело становится все более хрупким, а кости изгибаются, словно она постепенно втягивается в себя.
Иногда я задаюсь вопросом, смотрела ли она на меня с любовью в глазах, когда я родилась. До того, как папа высосал ее жизненную силу. Как она выглядела до него ? Была ли она энергичной и полной жизни и любви ? Делала ли она все со страстью и пылом ?
Я хочу знать, какой она была до того, как позволила кому-то разрушить ее до основания.
– Мамочка! – задыхаюсь я, бросаясь к ней и несильно обнимая.
Я давно научилась не обнимать ее слишком крепко. Это причиняет ей боль.
Облегчение проникает в меня с такой силой, что мне требуется все, что у меня есть, чтобы не рухнуть от его силы.
– Я в порядке, милая, – безразлично говорит она, похлопывая меня по спине, прежде чем отстраниться. Она проходит мимо меня, ее ноги скользят по полу, пока она идет.
Поднимала ли она ноги, когда ходила перед папой ?
– Что с тобой случилось ? – спрашиваю я, следуя за ней, как потерянный щенок.
Она смотрит на меня, но ее взгляд то и дело мечется, никогда не задерживаясь на одном месте дольше секунды. Она никогда не смотрит прямо на меня. Еще одна вещь, которая меняется с годами – кажется, ей все труднее и труднее встретиться со мной взглядом.
– Я была в одном из других домов, – отвечает она.
Папа создал небольшой комплекс для размещения членов Церкви. Он был выходцем из старинного богатого рода, поэтому он купил сто акров земли и построил десять больших домов, выстроенных в форме квадрата. Раз в месяц он назначает пару доверенных служителей Церкви выходить за пределы комплекса и покупать все необходимое.
В остальное время никому из нас не разрешается покидать территорию. Особенно без его разрешения. Каждый день мы ходим в школу с одним учителем, а потом занимаемся работой по дому, чтобы хоть как-то себя занять.
Когда у мужчины восемнадцать детей, и еще пятеро на подходе, очень важно установить какой-то закон и порядок в доме. Папа делает все возможное, чтобы находиться в домах одинаковое время, но даже один день, проведенный в моем доме, – это слишком много.
Я никогда не выходила за пределы территории. Даже не видела, как выглядит остальной мир. Когда-нибудь я уговорю маму покинуть это место вместе со мной, но в первый и последний раз, когда я заговорила об этом, она шлепнула меня по губам и сказала, чтобы я больше никогда не произносила этих слов.
Я послушалась, но исключительно потому, что ужас в ее глазах напугал меня и заставил замолчать.
Но гораздо больше меня пугает то, что если я буду ждать и дальше, то мамы уже не будет рядом, чтобы убежать от папы.
– Почему ? – шепотом спрашиваю я.
– Сибби, милая, не будь такой эмоциональной. Леонард хотел, чтобы я помогла с некоторыми делами в одном из домов, и я помогла. Тебе было хорошо здесь, не так ли ?
Она садится на двухместную кровать, прямо напротив моей. Нашу церковь посещают более шестидесяти человек, поэтому мы все вынуждены жить в общих комнатах. Мне повезло, что я живу в одной комнате с мамой. Хотя папа, конечно, все время угрожает мне этим. Он постоянно грозится забрать ее, но так и не доводит дело до конца.
Возможно, это связано с тем, что он знает, что мама – единственная в этой церкви, кто имеет хоть какой-то контроль надо мной. А папа полностью контролирует ее. Это похоже на карточный домик, если я облажаюсь, то и она падет следом.
А я часто лажаю.
Мне кажется, я убиваю свою мать.
– Думаю, да, – шепчу я. – Папа тебя не обижал ?
Она вздыхает, усталая и измученная.
– Не задавай таких вопросов, Сибби. Леонард не плохой человек, он просто делает для нас все, что в его силах. На его плечах лежит большая ответственность.
Она лжет. Она даже не верит словам, вылетающим из ее собственного рта.
Прежде чем я успеваю остановить это, мои губы кривятся в отвращении. Единственное, в чем он преуспел, так это в том, что принуждает людей садиться на его член и делает мою жизнь несчастной.
Очевидно, что он делает несчастной и ее жизнь.
Мама бездумно зачёсывает волосы назад, просто чтобы убрать их с глаз. Но это небольшое движение перевернуло мою жизнь с ног на голову.
Вокруг ее шеи – глубокие синяки от рук. На ней гольф, что не является для нее чем-то необычным, особенно зимой в Огайо. Но ее свитер сильно растянулся и обнажает ложь, сказанную мне мамой.
Он действительно сделал ей больно.
Эти синяки не просто синие, они почти черные. Как долго и сильно нужно сжимать горло женщины, чтобы оно приобрело такой оттенок?
Мои глаза округляются, а с губ срывается вздох. Ее карие глаза встречаются с моими и слегка расширяются. Она быстро поправляет волосы, чтобы скрыть синяк. Но она знала, что невозможно скрыть то, что я уже увидела.
Ее лицо падает, а глаза вновь начинают перемещаться.
Гора эмоций поднимается на поверхность – столь большая, что я боюсь, что никогда не смогу вырваться из них. Ярость. Так много ярости. Чистая, абсолютная боль в сердце. Чувство вины, месть, печаль. Все эмоции, которые когда-либо испытывал человек, бушуют в моей груди и кровоточат в моем сердце.
В это мгновение я лишилась части красного цвета из своего сердца, его заменила глубокая, глубокая, бездонная чернота. Я чувствую себя такой, такой черной.
– Почему ты солгала ? – умоляюще произношу я, мои губы дрожат. Всхлип подкатывает к горлу, и слезы уже не остановить. Я никогда не считала, что слезы – это слабость перед мамой. Не тогда, когда это все, что она когда-либо давала мне.
Это негласное согласие. Плакать друг перед другом – это нормально. Но никогда ни перед кем другим.
– Малыш… – она запнулась, теряясь в словах. – Это не твоя вина, Сибель. Ты ведь знаешь, что это не так.
– Тогда почему он это сделал? – огрызаюсь я, разъяренная насилием над ней. Насилием надо мной. Насилием над всем этим гребаным сообществом. Мы все подвергаемся насилию в той или иной форме, все по вине одного и того же проклятого человека – нет. Дьявола. Самого гребаного Сатаны.
Она смотрит на свои колени, дрожь пробегает по ее ловким пальцам. Это те самые пальцы, которые утирали многочисленные слезы, убирали волосы с моего лица, помогали мне подняться после падения. Она и сама была еще ребенком, когда родила меня, и даже близко не достигла той зрелости, которая должна была быть у матери ребенка.
Она не идеальна, но она лучшая мать, о которой я могла бы попросить, учитывая хрупкость ее рассудка. Ее разум распадается на части прямо на моих глазах. Это длится уже восемнадцать долгих лет, и она так близка к тому, чтобы сломаться. Я чувствую это в своих костях, и это знание посылает новую порцию паники в мою кровь. Она сжимает мои легкие, как питон, медленно, но верно отправляя меня в раннюю могилу.
– Почему он делает все это здесь ? – шепчет она себе под нос. Эти слова не предназначались для меня, но я все равно их услышала.
– Давай уйдем, – тихо, умоляюще говорю я. – Пожалуйста, мамочка. Ты знаешь, что он злой. Ты знаешь это. Мы можем убежать вместе и начать новую жизнь вдали от него. Там, где он никогда нас не найдет.
По ее щеке скатывается слеза. Она быстро вытирает ее, словно ее там и не было.
– Я не могу, – говорит она, ее голос ломается. Из ее рта вырывается рыдание. Она тут же прикрывает рот рукой, заглушая звук.
Но вы не можете заглушить сердечную боль. Она громкая и болезненная. Даже когда вы скорбите и исцеляетесь, она остается на заднем плане, возвращаясь в вашу жизнь как раз тогда, когда вы думаете, что преодолели ее.
Мама хорошо знакома с сердечной болью; она испытывала ее с того момента, как лишилась собственной жизни. Теперь она всего лишь оболочка женщины, а ее душа готова найти что-то получше.
Новые слезы текут по моим щекам. Отчаяние поднимается на поверхность. Потому что я не хочу, чтобы мама оставляла меня. Я хочу, чтобы мы уехали отсюда.
Я хочу, чтобы она нашла это что-то получше со мной. Вместе.
Поднявшись, я бросаюсь к ней и сажусь рядом. Как только я заключаю ее в объятия, она полностью выходит из себя. Она рассыпается на мелкие кусочки в моих руках. Я хочу поднять эти кусочки, но они, как песок, ускользают сквозь пальцы.
Поэтому я делаю единственное, на что способна прямо сейчас. Держу ее. Утешаю ее. Люблю ее.
Она выпускает на свет почти два десятилетия травм, насилия и печали. Она плачет так сильно, что иногда ей требуется целая минута, чтобы восстановить дыхание. Снова и снова, пока от нее ничего не остается.
Я плачу вместе с ней, крепче прижимаясь к ней. Ощущая ее кожу на своей. Теплую и мягкую. Мне отчаянно хочется чувствовать ее кожу, поэтому я держу ее за руку, пока она использует другую, чтобы заглушить свою боль.
Медленно, она приходит в себя. Она находит свои кусочки и возвращает обратно в себя. Они все еще разбиты, но, по крайней мере, больше не валяются у ее ног.
Вытерев слезы и сопли из носа салфеткой, лежащей на тумбочке, она снова выпрямляется и прочищает горло.
– Ты не должна была этого видеть, – говорит она, ее голос ровный, но измученный.
– Ты не должна была нести наказание за мои ошибки, – возражаю я.
Она качает головой.
– Я здесь из-за своих собственных ошибок. Ты здесь из-за моих ошибок, Сибель.
Качая головой, я открываю рот, чтобы возразить, но она поднимает руку, останавливая меня. Руку, которая выглядит так, словно принадлежит восьмидесятилетней женщине, а не двадцатидевятилетней.
– Скоро все будет хорошо, Сибби. Ты сильнее меня. Вот почему ты единственная, кто способен противостоять Леонарду. В тебе есть огонь, которого у меня попросту нет.
Она делает паузу и глубоко вдыхает, как будто собираясь с силами для того, что собирается сказать дальше.
– Именно поэтому ты единственная, кто способен остановить его.
Мои глаза расширяются, и я с недоверием смотрю на нее. Она не может говорить то, о чем я думаю. Она собирается с силами и наклоняется к своей тумбочке. Она достает красивый нож. Рукоятка красивого розового цвета, дерево вырезано вручную и богато украшено.
Он такой... красивый.
Я не знаю, откуда он взялся и как давно он у нее, но это уже не важно. Сейчас она дарит его мне. И я не знаю, как к этому относиться.
Она протягивает мне нож. Когда я собираюсь взять его у нее, она упирается и пристально смотрит мне в глаза.
– Ты понимаешь, что я говорю ? – спрашивает она, опуская вторую руку на мое бедро и сжимая его.
Я отрывисто киваю головой.
– Хорошая девочка, – говорит она, похлопывая меня по бедру и отдавая мне в руки лезвие. – Теперь давай ложиться спать.
Странное, всепоглощающее чувство охватывает меня. Не думая, я обнимаю маму и крепко прижимаю к себе. В этот момент я понимаю, что если не сделаю этого, она ускользнет от меня. Она обнимает меня в ответ так же крепко, не произнося ни слова жалобы.
– Я люблю тебя, мамочка, – шепчу я ей на ухо.
Она несколько раз сглатывает, прежде чем ей удается произнести:
– Я тоже тебя люблю, сладкая девочка. Ты добьешься больших успехов в жизни, я просто знаю это.
После этого я оставляю ее в покое, но не свожу с нее глаз. Я лежу без сна всю ночь, наблюдая за ее неподвижной фигурой, сжимая в руке свой новый красивый нож. Почти не моргая, не отрывая от нее глаз ни на секунду. Она даже не шевелится на своем месте. И именно тогда она, в конечном счете, ускользает.
Рано утром, когда я отвожу от нее взгляд, я смотрю на ее будильник и наблюдаю, как он громко звонит. Но она не шевелится. Она вообще не двигается.
Чего я не знала, так это того, что перед тем, как прийти в нашу комнату, она приняла яд. Я нашла рицин на стойке в ванной после того, как поняла, что она мертва – она даже не пыталась скрыть то, что сделала. Единственные люди, которые могли достать рицин для нее, это доверенные люди, которые выходят каждый месяц. Когда папа узнал, что кто-то предал его, он даже не пытался выяснить, кто же из них раздобыл для нее яд.
Он убил их всех.
И я была рада этому. Никто из этих людей не был чистым. И один из них позволил маме бросить меня здесь одну. И я ненавижу их за это.
Я никогда не узнаю, когда именно она испустила последний вздох. Я никогда не узнаю, почему она решила покончить с собой, а не сбежать со мной.
Или почему смерть была более привлекательной, чем жизнь со мной.
Но больнее всего – осознавать, что я провела всю ночь, уставившись на мертвое тело матери, и даже не осознавала этого.
