Текст книги "Подземка"

Автор книги: Харуки Мураками

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Однако спустя время я смог убедить себя в том, что я спасен и все в порядке, и только после этого успокоился. Смог глубоко вздохнуть. Но произошло это не сразу.

Боль в глазах и в голове некоторое время не покидала. Все никак не могла полностью оставить меня в покое. Хотя и она постепенно, не торопясь отступила. Через три или четыре дня после выписки меня принимал у себя посол. Меня как бы выхаживали. Очень любезные люди!

После выписки я лишился сна. Три недели не спал по ночам. Боялся. Стоило мне уснуть, как непременно видел сон. Постоянно один и тот же. Кто-то приходит ко мне и огромным молотом бьет по голове. Вот так.

Странный сон. Сначала молот очень прочный и бьет больно. Но изо дня в день постепенно становится мягче. Постепенно сила ударов ослабевала. И под конец остается ощущение, будто меня бьют подушкой.

Но страх неизменен. Приходит их темноты незнакомый человек и бьет по голове. Невольно открываю глаза. И это повторяется много раз. Бесконечно. Мне страшно спать. Как усну – вижу этот сон. Поэтому всю ночь не выключаю свет. Боюсь темноты.

Три недели я не спал. Почти не сомкнул глаз. Для меня это было очень тяжко. Я продолжал преподавать, но от бессонницы временами мутнело в голове. В такой обстановке к нормальной жизни не вернуться.

Излечить это могло только время. Сейчас уже ничего не осталось. Все в порядке на все сто процентов. Никаких проблем. Дайдзёбу[66]66
  Дайдзёбу (яп.) – все хорошо, все в порядке.


[Закрыть]!

На телевидение попали кадры, где я лежу на платформе. Дошли они до Ирландии. Ночевавшая дома дочь, увидев эти новости, всполошилась, позвала мать. Говорит: мама, быстрее, с отцом в токийском метро случилась беда. Жена испугалась, слетела по лестнице вниз и уставилась в экран. Точно – я лежу на платформе. «Это не отец! » Вот так домашние узнали о происшествии раньше, чем сообщил им я. Многие прислали письма. Я благодарен всем за участие.

Токио считается одним из самых безопасных городов мира. Наверное, странно попасть здесь в подобную историю?

Именно так. Но я свое мнение не поменял. Токио действительно самый безопасный город в мире. Япония – прекрасная страна. Можно не боясь ходить по улицам. И это так. С тех пор я часто езжу в метро. Мне нисколько не страшно.

Послушайте, меня испугать нелегко. Поймите правильно. За свою жизнь до сих пор почти ничего не боялся. Выходя на старт очередной скачки, я каждый раз сталкиваюсь вплотную с опасностью. У меня получается не чувствовать страх. Вот такую жизнь я прожил. И характер изменить сложно. Возраст берет свое, но я его почти не чувствую. Может, опасность именно в этом?

Что-нибудь изменилось в вас после происшествия?

Да, я начал смотреть на себя более отстраненным взглядом. В повседневной жизни нас беспокоят разные вещи. Мы проникаемся ими до мелочей. И тут внезапно происходит нечто похожее. Как гром среди ясного неба. Мы, естественно, думаем: что это может быть? Почему оно происходит? Начинаем беспокоиться, что будет дальше. Но ведь это неизвестно, правда? Вся моя жизнь – это скачка. Сколько помню, я всегда был верхом. Я участвовал во многих крупных скачках, часто побеждал. Это было прекрасно. Сейчас учу молодых жокеев. Через общение с ними я будто сам сажусь на лошадь. Это тоже прекрасно. Такова моя нынешняя жизнь.

Стоит начать есть, как нестерпимо клонит в сон.

Сабуро Симада (62 года)

Родился седьмого числа седьмого месяца седьмого года Сёва[67]67
  Седьмой год эры Сева (1926-1989) – 1932 год по европейскому календарю.


[Закрыть]. Легко запоминающийся день рождения. Сплошные семерки. Похоже, он счастлив с самого рождения. «Это правда? » – спрашиваем мы. «Не то чтобы очень», – склоняет он набок голову в такой манере, будто говорит «в принципе, не жалуюсь».

До выхода на пенсию в 60 лет усердно проработал в фирме, специализирующейся на торговле болтами. Недавно отселились дети. Симада-сан уже давно планировал на новой ступени своей жизни, после выхода на пенсию, поселиться в новом доме за городом и спокойно проводить там свои дни. Однако из-за нехватки людей фирма обратилась к нему с просьбой поработать еще некоторое время, и он повторно стал ее служащим. Планы несколько смешались. И вот, при поездке на работу, он, к своему несчастью, подвергся зариновой атаке в метро.

Мы выслушали его часовой рассказ во время обеденного перерыва в складской комнате их фирмы на Ити-но-Хаси. Впечатлило, как напоследок он, вздохнув, обронил как бы в никуда: «В последнее время внезапно начинаешь ненавидеть разные вещи. Почему – сам не знаю, но одно за другим… »

Может, он просто устал от ежедневной двух-с-половиной-часовой езды на работу, стоя в переполненной электричке? Трудно судить, насколько инцидент с зарином повлиял на такую смену его настроения. Однако, основываясь на многочисленных историях пострадавших, можно сделать общий вывод – инцидент в какой-то степени причастен. Это мое предположение.

Мы продаем несколько десятков тысяч разных видов болтов. Ведем складской учет, а, получив заказ из провинции, отправляем товар. Занимается этой работой торговый центр фирмы, по сути – единый склад нашего предприятия. Представляете, сколько всего нужно держать в голове. Это очень скрупулезная работа. От новичков первое время толку нет. Ответственный за этот склад – мой старый приятель, это он меня попросил еще поработать. Выйдя в шестьдесят на пенсию, я спокойно жил в Цукубе, но приятелю отказать не смог и опять вышел на работу. До пенсии я работал не здесь, а в головном офисе на Тамати. Там тоже мне предлагали остаться, но я отказался. Уже подумываю, как бы оставить и эту работу (смеется).

После школы я работал на разных работах. Сначала в Токийском боулинг-центре. В 1952-53 годах это был единственный во всем Токио боулинг. Подавляющее большинство посетителей – живущие в стране американцы, военные. В те времена одна игра стоила 250-300 иен, и простые японцы не могли себе такого позволить. Можно сказать, атмосфера там была специфичная. Я сидел сзади и управлял механизмом. Это сейчас все автоматизировано, а тогда кегли выставляли вручную. Эта должность именовалась «мальчик на кеглях».

Платили неплохо. Когда набирали на работу, выстроилась длинная очередь желающих. Сейчас этого здания уже нет, а стояло рядом с полем регби в парке Гайэн. Вот перед ним очередь и змеилась. Дополнительный заработок? Иногда иностранцы засовывали в отверстие для пальцев шара мелкую купюру. Нечто вроде чаевых. Но это случалось редко. Тогдашняя Япония была еще бедной.

Поработав там два года, я ушел, надеясь открыть свое дело. Занялся разведением кур в Сагамия[68]68
  Сагамия – квартал одного из 23 районов Токио, Накано.


[Закрыть]. В те годы там были сплошные поля, и заниматься курами не представляло никакого труда. Я окончил старшую сельхозшколу, и мечтал заняться птицеводством. Держал около двухсот птиц, землю арендовал у одного старшего товарища, с которым и вел совместное хозяйство. Мы продавали яйца, но так и не разбогатели (смеется). Двести птиц – это было ничто. Тогда как минимум нужно было держать около тысячи кур. Через год я бросил и эту работу. Оставшихся птиц пустил на мясо.

Затем по знакомству дядьки поступил в эту фирму. Раньше в фирме был свой завод (сейчас его нет), и дядька был его директором. Сколько мне тогда было? 23 или 24. Пока холост. Женился я в 29. В фирме в основном занимался коммерцией. Объезжал на машине клиентов.

Пока работал, жил в квартире микрорайона города Токородзава. Купил в Цукубе землю, построил там дом, и после выхода на пенсию перебрался в новое жилье. У меня двое детей. Оба выросли, создали семьи и теперь живут отдельно. Но на момент инцидента дочь еще жила с нами. У жены в Токио оставалась должность, она хотела еще поработать, и осталась с дочерью в Токородзаве. Тем временем я жил один в Цукубе. Если в доме не жить, он постепенно запустевает. Было ощущение, будто я в командировке. Жена приезжала в Цукубу по выходным, наводила порядок и стирала на всю неделю. Обедал я на работе, ужинал, где придется, и лишь завтрак умудрялся делать сам. В пятницу я ехал с работы в Токородзаву, ночевал там, а в субботу вез жену на машине в Цукубу. В воскресенье отвозил ее обратно. В понедельник ехал из Токородзавы на работу до Хироо. Вот в таком аномальном режиме некоторое время длилась наша жизнь. В мае прошлого года жена наконец-то перебралась в Цукубу.

В день происшествия я поехал на работу из квартиры в Токородзаве. 20 марта – единственный рабочий день среди вереницы выходных. Можно было и отдохнуть. Я бы не отказался провести его в Цукубе. Но так как я ездил из Токородзавы в Цукубу через работу, то решил и в тот день выйти. Жена, узнав об этом, возмутилась. Мол, мог бы и пропустить. Но особой разницы нет, поэтому я решил вернуться в Цукубу после работы.

Привычный маршрут: на линии Сэйбу до Икэбукуро, на Маруноути до Касумигасэки, и на Хибия до Хироо. На подъезде к Касумигасэки в вагоне раздалось сообщение: на линии Хибия происшествие с использованием химикатов. Все поезда стоят. Они однозначно сказали «химикаты», но какие именно, никто не знал.

Выйдя на Касумигасэки, я увидел, что многие звонят по телефону. Некоторые сообщали на работу, что опаздывают, другие выясняли, как лучше добираться дальше. Время – полдевятого. Особого столпотворения или паники нет. Все думали, как ехать дальше, раз линия Хибия встала.

Я тоже позвонил, говорю: дальше ехать не могу, поэтому сегодня на работу не приду. На что услышал: раз доехал до Касумигасэки, придумай, как добраться до офиса. Спросил у работника станции, тот говорит: линия Тиёда пока движется. Выходит, по линии Тиёда до станции Хибия, оттуда на линию Мита до Тамати, и дальше на городском автобусе. Работник станции выдал мне пересадочный талон.

По пути на платформу Тиёда нужно от начала и до конца пройти платформу линии Хибия. Я спускался на платформу Хибия вместе со специалистами из Управления полиции. Всего их было четверо или пятеро. Напряженности не чувствовалось. Ничем не напоминало серьезное происшествие. Полицейские шли, непринужденно болтая между собой. Они были в рабочих комбинезонах с темно-синими повязками на рукавах, даже без противогазов.

На платформе в направлении Кита-Сэндзю стоял пустой состав. Эксперты вошли в первый вагон. Пассажиров на платформе уже не было, но киоск по-прежнему работал, и в его окошке виднелась фигура продавщицы. Больше на этой платформе я никого не видел. Двери вагонов были распахнуты. Я быстро шел к платформе Тиёда.

Там тоже никакой сумятицы не наблюдалось. Поезда, как обычно, прибывали и отправлялись, людей почти не было. Только помню, что поезд до Ёёги-Уэхара на Касумигасэки не остановился. Не сбрасывая скорости, проследовал мимо. В другую сторону поезд остановился, и я сел в вагон.

В конечном итоге, я приехал на работу в десять тридцать. К тому времени из носа текли сопли. Я работал и пошучивал: неужели и у меня началась аллергия на пыльцу? Март – самый разгар сезона пыльцы. Вскоре я перестал видеть предметы на полках. То, что всегда различалось отчетливо, стало видно с трудом. Ну вот, теперь заболели глаза, не могу различить маркировку. Затем вышел на улицу – а вокруг все темное. Обращаюсь к коллегам: что, говорю, погода испортилась? – а они мне: с чего ты взял, погода прекрасная. Тут я понял, что-то не так.

В обеденный перерыв включил телевизор, и из новостей узнал обо всей шумихе. По совету коллег пошел в больницу Хироо. Как минимум насморк не унимается, сопли текут, не переставая, ручьем. Пока шел в больницу, все по дороге выглядело в пастельных тонах.

Работу пришлось на месяц оставить. В больнице я провел лишь одну ночь. Показатели вернулись в норму, и мне разрешили выписаться. Однако наоборот – вернулся домой, и мне стало плохо. Начинаю есть, и прямо засыпаю за столом. И это утром за завтраком! Вроде только проснулся, хорошо выспался, однако опять клонит в сон. Короче, поем – и опять ложусь спать. Причем сплю по часу, по два и крепко. Хочется спать, аж невмоготу. Иначе не могу. Три раза в день поем, три раза сплю. Кажется – что я буду делать ночью? Так нет, ночью сплю тоже. Не знаю, что делаю дольше – бодрствую или сплю. Врач рекомендовал месяцок отдохнуть, и я последовал его совету. Через месяц ситуация несколько изменилась. Я смог вернуться на работу. Там тоже разрывались – не хватало рабочих рук.

Осложнений у меня не возникло. Пробелы в памяти? Да, память стала хуже, но это возрастное. Ничего не поделаешь. По-прежнему езжу на работу в переполненных вагонах. От станции Усику до самой Хироо два с половиной часа на ногах. Конечно, устаешь. Хочется избавить себя от этого. Особенно несколько месяцев после инцидента ездить в поездах было неприятно. Напрягался, оказываясь в вагоне: нет ли чего подозрительного?

После войны в Японии случались разные инциденты. «Объединенная Красная армия» угрожала суверенитету страны, но даже они не причиняли вреда простым людям. Газовая атака в метро была актом неспровоцированного насилия. Конечно, есть на что злиться. Ведь нынешний инцидент – самый зловещий.

Этот страх забыть невозможно.

Ёко Иидзука (24 года)

Она родом из Токио. Работает в крупном коммерческом банке. Любит спорт, поэтому может показаться экстравертивной, но сама говорит, что любит спокойствие. Не из тех, кто постоянно проводит время вне дома. И действительно, на первый взгляд – столичная девушка с хорошими манерами.

Но как вы сами поймете, прочитав это интервью, медлительной ее ни в коем случае назвать нельзя. Слушаешь ее рассказ – и улавливаешь твердость ее натуры. Такое впечатление, что, единожды решив, она не отступается. Однако вместе с тем легко ранима.

Беря эти интервью для книги, мы имели возможность не торопясь побеседовать с несколькими молодыми девушками, и меня удивило: хотя способы их мышления, стили жизни, сами характеры у всех отличались, насколько все они оказались проницательными. Конечно, численность опрошенных ограничена, и все это не более чем случайные встречи, но все же.

Думаю, им было неприятно рассказывать все это постороннему человеку. Их заставили вспомнить все, что они хотели бы забыть. Но как они и говорят, это интервью стало своеобразным отправным моментом, и мы будем молиться, чтобы все у них в дальнейшем двигалось в позитивную сторону.

Накануне 20 марта я была простужена, дней десять держалась высокая температура. Градусник упрямо показывал 39°, и ползти вниз никак не собирался. Кажется, я даже один день не ходила на работу, но точно не помню. У нас если кто и отдыхал, то не больше одного дня, и на следующий шел на работу с трясущимися коленками. Стоит кому-то пропустить работу, и бремя ложится на плечи других, но я не любила давать такой повод.

В тот день температура поднялась до 37°. Все ж ниже, чем раньше. Слабый жар, но кашель никак не давал покоя. Из-за температуры побаливали суставы. Я выпила горы лекарств. А потому, столкнувшись с зарином, не смогла разобраться с симптомами…

Правда, аппетит был хороший. По утрам я непременно плотно завтракаю. Пока не поем – голова не работает. Рассеянная. Поэтому просыпаюсь в полшестого, чтобы время было в запасе. Из дома выхожу около восьми, стало быть, у меня есть больше двух часов. Читаю книги, смотрю видео. Возвращаюсь домой вечером усталая, и ни на что сил нет.

Но в тот день у меня оставалась температура, а, как известно, лучшее средство от жара – сон. Поэтому проснулась на час позже – в полседьмого. 20 марта было для меня важным днем. Я как раз принимала одну серьезную работу. Поэтому с утра немного нервничала.

Я еду по линии Хибия и на Касумигасэки пересаживаюсь на Маруноути. Пересаживаться удобнее всего из первого вагона. Он, правда, переполнен, и я стараюсь садиться в последнюю дверь.

Но в тот день я еще спускалась с лестницы, когда поезд уже подошел. Села во вторую дверь, которая посредине. В конец вагона пройти не удалось. Я прошла немного вглубь и стояла между второй и третьей дверью.

Нет, за поручни я не держусь. Они грязные. Стою так. Родители с детства приучили, что поручни – грязные и держаться за них нельзя.

Видимо, так и есть. Мне, правда, никто об этом не говорил, вот и не обращал внимания. Но разве удобно стоять, не держась?

У меня ноги натренированные. Теннис. Езжу на работу на каблуках, но на ногах стою крепко.

Поезд до зоопарка Тобу отправлялся в 8:03. Я всегда сажусь в него. На платформе всегда стою на одном месте, поэтому в вагоне вижу примерно одни и те же лица. В тот день многие кашляли. Подъезжая к Роппонги, подумала: в мире свирепствует грипп. Не дай бог подхвачу опять. Тогда я вынула платок и прижала ко рту.

Вдруг, стоило поезду остановиться на Роппонги, из первого вагона выскочили человек пять и побежали вперед к станционному работнику, что-то ему крича. На Роппонги в голове поезда всегда дежурит работник, и они ринулись к нему, словно только и ждали, когда откроются двери. Увидев это, я подумала: что-то неладно. Те люди обратились к работнику так, словно что-то от него требовали. Поезд наконец тронулся, но с небольшим опозданием. Отправиться-то он отправился… вот только что произошло, я так и не поняла.

За тот промежуток, пока поезд ехал от Роппонги до Камиятё, сосед внезапно закричал: глаза не видят. Некоторые упали, человек слева от меня, в смысле сзади от меня по ходу поезда, покачиваясь, осел. Этого оказалось достаточно, чтобы в вагоне началась паника. Один мужчина закричал: опасность! Скорее откройте окна. Живее, а то они умрут.

Одно за другим открыли окна. Когда поезд остановился на Камиятё, несколько человек закричало: лучше всем выйти. Выходите!

Я, так ничего и не понимая, тоже решила, что лучше выйти. Человек, жаловавшийся на глаза, тоже вышел, но сразу же распластался на платформе. Какой-то мужчина подошел к окну машиниста и постучал. На платформе станции Камиятё работники дежурят в хвосте состава, поэтому он сообщил о странностях машинисту.

Пакет с зарином лежал около третьей двери первого вагона. Дверь, через которую я постоянно сажусь. Я увидела пакет, когда все вышли из вагона – четырехугольный полиэтиленовый мешок. Жидкость из него вытекла и образовала лужу. Помню, я подумала, глядя на пакет: так вот в чем причина. Но пока все не вышли, его видно не было. И это естественно – вагон был переполнен.

Сидевший перед пакетом мужчина умер, да? Когда поезд подошел к платформе Камиятё, у него изо рта шла пена. Мужчина был без сознания. Окружающие вынесли его на платформу. Там вышли все пассажиры первого вагона.

Несколько человек лежало на платформе. Не то чтобы много, но были. Основная масса пассажиров сидела на корточках или опиралась на стену. Кто-то спросил меня, все ли в порядке? Смотрю – тот человек, который в поезде жаловался на глаза.

Да, ситуация не из простых, но, по правде говоря, тогда никто не подозревал масштабы катастрофы. Еще бы, все знают, что Япония – страна безопасная. Ни тебе пистолетов, ни террористов. Мне ни разу не было страшно на улице. Поэтому мыслей вроде грозящей опасности, когда необходимо делать ноги, попросту нет. Согласна – бывает, идешь по улице, а кому-то стало плохо. В такой ситуации подойдешь, спросишь: вам плохо? Примерно так же было и теперь. На платформе пассажиры поддерживали друг друга и старались помочь.

Не успела я сесть в вагон, как почувствовала что-то необычное. Запах ацетона или жидкости для снятия лака. Он прямо ударил в нос. Но дышать при этом было не тяжело, плохо мне не стало. Ни на Роппонги, ни на Камиятё. Видимо, потому, что я зажимала рот платком, и воздух вагона почти не вдыхала. Но если подумать, то я подходила к лежавшим на платформе пассажирам, прикасалась к их одежде, вот у меня и возникла реакция на глаза.

Следующий поезд уже вышел с предыдущей станции, поэтому высадили пассажиров лишь первого вагона, и состав тронулся дальше – на Касумигасэки его собирались поставить на запасный путь. У меня в голове вертелось: на работу опаздывать нельзя. Я обычно выхожу с запасом, поэтому время еще есть. Но приходить впритык не хотелось, и я начала беспокоиться. Бросать людей нехорошо, но этот день очень важен для меня, в такой нельзя опаздывать.

Потом я решила удалиться от пакета как можно дальше и отошла назад. Села в четвертый вагон и доехала до Касумигасэки. Но там на пересадке в глазах потемнело. Тело вялое. Подумала: может, из-за простуды и лекарств? Поэтому особого значения не придала. Выхожу ненадолго на улицу, а небо – темное. Черно-белое, или даже коричневое. Как на старой фотографии. Странно, сегодня должен быть ясный день, слегка засомневалась я.

На работу я приехала на грани опоздания. Как бы проскользнула в последний момент. Спешно переоделась и принялась за работу. Однако странное дело – в полдесятого, когда я уже приняла работу, мне стало хуже. Сначала зрение перестало фокусироваться – не могу прочесть написанное. Потом затошнило. Когда угодно, но только не сегодня! И я терпела. Но как бы ни старалась, услышанное влетало в одно и вылетало в другое ухо. Ничего не могу понять. Только делаю вид, что слушаю, и киваю. Состояние ужасное, тело покрыто холодным потом, сильная тошнота, ничего не различаю. Нет, в конечном итоге меня так и не вырвало, просто мутило.

В двенадцатом часу все пошли обедать. Мне было не до еды. Я отказалась, а сама пошла в наш медпункт. И лишь там поняла, что дело в зарине. Говорят, вещь серьезная. Поэтому я сразу отправилась в больницу[69]69
  Нельзя сказать, что последующее восстановление г-жи Иидзука проходило успешно. С неделю не видели глаза, оставались тошнота и бессилие. Долго длилась головная боль. Но работу она не пропустила ни на один день. Было тяжко, но она чувствовала ответственность, и шла в офис. Спустя год после инцидента у нее по-прежнему сохранилась повышенная утомляемость. С тех пор она не может играть в теннис. Начинает двигаться, и появляется одышка. Поднимается по лестнице – опять одышка. Эта симптомы притупились, но сохраняются до сих пор. – Прим. автора.


[Закрыть].

Я и раньше была домоседкой, а в последнее время на выходные из дома почти не выхожу. Стоит выйти – сразу устаю. Мне хватает поездок на работу в будние дни. Возвращаюсь домой уставшая до смерти. На работе после трех часов дня чувствую, что силы на исходе. Себя ведь не обманешь. Прямо руки опускаются. Раньше такого не было. Началось после инцидента и длится до сих пор.

Может, в этом есть какой-нибудь психологический фактор. Я пыталась забыть увиденное. Но этот страх не забывается, сколько ни пытайся. Осознание собственного ущерба останется на всю жизнь. Мне даже стало казаться, чем больше пытаешься забыть, тем явственней оно стоит перед глазами. Поэтому задумываюсь, смогу ли психологически контролировать свое настроение.

Думаю, психологически контролировать себя в одиночку очень сложно…

Да. Бывает, когда все выглядит объективно, а бывает, когда, сталкиваясь с чем-то лицом к лицу, теряешь себя. Вот какие волны бьются во мне самой. Мне это понятно. В какой-то момент в голове вдруг пролетают воспоминания о происшествии. И такое ощущение, будто что-то засело внутри.

Часто вижу сны. Сразу после инцидента их почти не было. Но в последнее время участились. Всплывают события того дня, сцены увиденного. Я отчетливо помню, что тогда произошло. Вдруг открываю глаза. Посреди ночи. Бр-р-р, страшно.

Но не только во сне – бывает, я остолбеваю, оказавшись в узком месте. Особенно под землей, будь то метро или подземный этаж универмага. Пытаюсь сесть в поезд, а ноги не движутся. Началось это с февраля нынешнего года. Почти через год после происшествия. В такие минуты сознаешь, что людям этого не понять. Коллеги и знакомые обо мне беспокоятся, домашние заботятся. Но даже им не понять истинного страха. Впрочем, я не жду, чтобы они понимали.

Однако поддержка начальства, семьи, друзей значит для меня очень много. Я в этом уверена. Также я понимаю, что многим пострадавшим куда тяжелее, чем мне.

Мои родители были против того, чтобы я давала это интервью. Они беспокоились, что я опять вспомню все то, что начала забывать. Но я решилась и считаю вашу просьбу об интервью неким рубежом, который необходимо преодолеть. Нельзя хандрить до бесконечности!

Первое, что пришло в голову, – так, сегодня я в школу не попадаю.

Юскэ Такэда (15 лет)

Юскэ Такэда едва перешел во второй класс старшей школы. На интервью пришел вместе с мамой. Ростом он будет повыше родительницы, но на лице еще остается детская пухлость. Думаю, все станет понятно, если я скажу, что это столичный мальчуган из частной старшей школы. Вроде бы всем интересуется, но ничем – всерьез. Сразу видно: воспитывался в спокойной семье, был окружен любовью и заботой родителей.

На вопросы отвечал не стесняясь и не лукавя, откровенно, спокойно и легко. Сидевшая рядом мать, наоборот, выглядела более скованной. Не знаю, можно ли назвать Юскэ типичным современным школьником, но разговаривать с ним было интересно. Признаться, нечасто удается поговорить с молодым поколением.

Родился в Токио, сейчас живет в районе Хироо. Есть младший брат. Он мечтает в будущем стать полицейским. Почему именно полицейским, для матери тоже остается секретом, но он давно подумывает об этой профессии, увлеченно смотрит все телевизионные программы, где показывают работу полиции. С детских лет, стоит сойти с рельсов поезду, как от телеэкрана его не оторвать: следит за осмотром местности или продвижением спасательных работ. Но к нынешней «катастрофе катастроф» – зариновой атаке в метро – на удивление равнодушен. Несмотря на то, что реально пострадал сам…

В школе занимается дзюдо. Среди увлечений – музыка и большой макет железной дороги. В этом его вкусы совпадают с отцовскими. Так они и забавляются на пару.

Ближайшая мечта – дождаться восемнадцатилетия и получить водительские права. Очень любит машины. И сейчас, как выдается свободная минута, драит и полирует семейный автомобиль. Но перед экзаменом на права его ждут вступительные экзамены в институт. Приходится три раза в неделю ходить к репетитору.

На день инцидента я учился в средней школе при институте, она располагается в пятнадцати минутах ходьбы от станции Огикубо. Сейчас стал старшеклассником, автоматически перешел из средней школы в старшую, но езжу в то же место. В принципе, со станции можно добираться на автобусе, но учителя рекомендуют ходить пешком. Это не обязательно, но я, как правило, хожу.

Занятия летом и зимой начинаются в разное время. Летом в 8:35, зимой – в 8:55, но тот день был особенным, и время прихода в школу сместили. Через два дня выпускной[70]70
  Учебный год в японских школах начинается в апреле.


[Закрыть], и у нас устраивали репетицию. Можно было прийти немного позже. Немного – это на пять минут.

Из дома я вышел около восьми с тем расчетом, чтобы в девять быть на месте. На дорогу в одну сторону, включая метро, у меня уходит около часа. От порога дома до входа в метро требуется не больше пяти минут. Очень близко, да? По линии Хибия я доезжал до Касумигасэки, и там пересаживался на Маруноути.

После происшествия я перестал пользоваться Маруноути, а стал ездить на поезде «Джей-ар» с пересадкой на Эбису. Нет, не из-за зарина. Просто так быстрее. Достаточно сорока пяти минут. Из-за чего в последнее время, наоборот, стал опаздывать. Тяжело просыпаться, когда знаешь, что время в запасе еще есть. Поступив в старшую школу, засиживаться по вечерам за учебниками… такого нет (смеется).

Окончание средней школы, ха! На самом деле мы все вместе лишь перешли в соседнее здание – и никаких эмоций. Всех делов – только поприсутствовать на церемонии.

Итак, в восемь я вышел из дома. По пути на станцию вспомнил, что забыл заявку на учебники и деньги на них. Где-то на полпути от дома. Делать нечего – сразу вернулся обратно. Вообще-то я редко что забываю…

Но времени оставалось в обрез. Поезда линии Хибия ходят с интервалом в 3-4 минуты. Поэтому один поезд пришлось пропустить. Обычно вагоны не переполнены. Сесть не сядешь, но за поручни держатся стоя лишь несколько человек.

В тот день в поезде я обратил внимание, как много людей кашляет. Причем закашляли не сразу, а на подъезде к Роппонги. Помню, подумал: странный сегодня день.

Обычно я вхожу в самую дальнюю дверь второго вагона. Оттуда удобно пересаживаться. Но в тот день поезд подошел сразу, едва я оказался на станции, пришлось сесть во вторую дверь – как раз в середине вагона. Я рассеянно стоял около двери. Показалось – как-то душно, не так, как всегда. Хотя дышалось, в общем, нормально. Парадокс: вроде что-то мешает вдыхать, но дышишь при этом как обычно. Запахов никаких не ощущалось.

Прибыв на станцию Камиятё, поезд некоторое время стоял. Я подумал: с чего бы это, – и тут раздалось объявление: на станции Хаттёбори произошел взрыв. Придется здесь некоторое время подождать.

Раз взрыв, значит, поезд никуда не поедет, сообразил я и хотел прочесть объявление на табло вагона, как внезапно в глазах потемнело. Тогда я внимания не обратил.

Нужно было позвонить домой с телефона-автомата на платформе, но к нему тянулась длинная очередь. Я размышлял, что делать, а тем временем раздалось новое объявление: на этой станции пассажирам стало плохо. Здесь находится злокачественный чужеродный предмет, поэтому просьба эвакуироваться на поверхность.

Что вы представили себе, услышав фразу «злокачественный чужеродный предмет»?

Что бы это могло быть? Особого значения не придал. По сути своей я – оптимист (смеется). Первое, что пришло в голову: сегодня я в школу не попадаю. Метро встало – это причина.

Но поезд не стоял. Лишь высадили пассажиров первого вагона, и состав потянулся в тоннель к следующей станции. Объявили: просьба в первый вагон не садиться. Сзади подъезжает следующий состав. Поэтому все садились, начиная со второго вагона и дальше. Но если бы я доехал до Касумигасэки, пришлось бы пересаживаться на Маруноути. Ехать в школу мне не хотелось, и я вышел из вагона и остался на платформе.

Чтобы позвонить, я вышел из станции и поднялся наверх. Рядом с выходом стояли телефонные будки. Оттуда я дозвонился домой. Поднимаясь по лестнице, я видел, как некоторые люди сидели на корточках, закрыв рот носовыми платками. Вот когда я подумал: похоже, из-за «злокачественного чужеродного предмета».

Мне по-прежнему было тяжело дышать, но, поднимаясь наверх, я напрочь забыл о своем состоянии. Меня больше занимала мысль о прогуле (смеется). Но вскоре после звонка домой мне внезапно стало плохо. Даже затошнило. В глазах было темно. Я на этой станции не бывал ни разу, поэтому окружающий пейзаж был незнаком. Когда я вернулся домой, в глазах было темно – видимо, уже тогда поле моего зрения сузилось.

Мама: Первый раз он позвонил и сказал, что на Хаттёбори произошел взрыв, и метро встало. Я ему: жди там, я позвоню в школу, а ты перезвони позже. Я помнила, что в тот день была репетиция выпускного и сбор денег за учебники. Положив трубку, я позвонила в школу. Там ничего не знали, но попросили, если ребенок в состоянии, пусть пересядет на другой поезд и приезжает – репетицию лучше проводить в полном составе. Затем сын позвонил во второй раз. Я говорю: учитель просит, поэтому будь добр, поезжай в школу. А он уже отвечает, что плохо себя чувствует. Я как раз смотрела телевизор, шла передача «Бодрое утро», там уже вовсю устроили шумиху насчет происшествия в метро. Обнаружили какой-то яд, и я разрешила сыну вернуться домой.