Текст книги "Ромовый дневник"

Автор книги: Хантер С. Томпсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Всю поездку я провел в полубессознательном состоянии, а когда машина наконец остановилась, выглянул наружу и увидел солидную толпу, злобно воющую на тротуаре. Я четко знал, что еще одного избиения мне не пережить; когда меня попытались вытянуть наружу, я отчаянно цеплялся за спинку сиденья, пока один из полицейских не треснул меня по руке дубинкой.

К моему удивлению, толпа не сделала никакой попытки нас атаковать. Нас протолкали вверх по лестнице, затем мимо кучки угрюмых полицейских у двери – и наконец завели в маленькую комнатушку без окон, где велели сесть на скамью.

– Боже милостивый, – вымолвил Йемон. – Это же бред какой-то. Надо с кем-то связаться.

– Нас упекут в Ла-Принцесу, – простонал Сала. – Теперь эти ублюдки точно нас достали. Это конец.

– Они должны дать нам телефон, – заметил я. – Я позвоню Лоттерману.

Йемон фыркнул.

– Для меня он ни черта не сделает. Блин, он же так хотел, чтобы меня посадили.

– У него не будет выбора, – возразил я. – Он не может допустить, чтобы меня и Салу посадили.

Йемон воспринял это скептически.

– Ч-черт… не могу придумать, кому бы еще позвонить.

Сала снова застонал и потер голову.

– Господи, вот будет счастье, если мы выберемся отсюда живыми.

– Мы еще легко отделались, – отозвался Йемон, осторожно ощупывая зубы. – Когда вся эта заваруха началась, я подумал, совсем труба.

Сала покачал головой.

– До чего гнусный народец, – пробормотал он. – Я толкнул того полицейского, и тут кто-то сзади ка-ак треснет меня кокосовым орехом – чуть шею не сломал.

Дверь открылась, и появился начальник. Улыбался он так, словно ничего не случилось.

– Ну как, порядок? – поинтересовался он, с любопытством нас разглядывая.

Йемон пристально на него посмотрел.

– Нам бы позвонить, – сказал он.

Полицейский покачал головой.

– Ваши фамилии? – спросил он, вытаскивая небольшой блокнотик.

– Если вам не трудно, – уперся Йемон. – Думаю, у нас есть право позвонить.

Полицейский показал ему средний палец.

– Я же сказал – нет! – проорал он. – В темпе – ваши фамилии!

Мы сказали.

– Где живете? – спросил он.

– Проклятье, да здесь мы живем! – рявкнул Сала. – Я работаю в «Дейли Ньюс» и уже больше года на этом вонючем куске скалы живу! – Он дрожал от ярости, и полицейский вроде бы пришел в легкое замешательство. – Мой адрес – Кал-Ле-Тетуан, 409, – продолжил Сала, – и я немедленно хочу видеть адвоката.

Полицейский немного подумал.

– Значит, в «Дейли Ньюс» работаете?

– Вот именно, черт возьми, – отозвался Сала. Полицейский оглядел нас и изобразил на физиономии подлую улыбочку.

– Крутые парни, – проговорил он. – Крутые янки-журналисты.

Какое-то время все молчали, а затем Йемон снова попросил дать нам позвонить.

– Послушайте, – сказал он. – Никто тут крутого из себя не строит. Вы только что чуть дух из нас не вышибли, а теперь нам нужен адвокат – разве мы многого просим?

Полицейский снова улыбнулся.

– Ну-ну, крутые парни.

– Да что еще за яйца с этими «крутыми парнями»! – воскликнул Сала. – Где тут, черт возьми, телефон?

Он начал вставать со скамьи, но не успел даже распрямиться, как полицейский быстро шагнул вперед и свирепо двинул его по шее. Сала упал на колени, и полицейский навесил ему еще и по ребрам. В комнату, словно по сигналу, ворвались еще трое полицейских. Двое из них схватили Йемона, заламывая ему руки за спину, а третий сшиб меня со скамьи и встал надо мной с занесенной над головой дубинкой. Я отлично знал, что ему страшно хочется меня треснуть, и замер, не желая давать ему повод. После долгой паузы начальник заорал:

– Вот так-то, крутые парни! А теперь идем. – Меня оторвали от пола, а потом всех нас в темпе вальса погнали по коридору, больно выворачивая руки за спину.

В конце коридора оказалась большая комната, полная людей и полицейских. Еще там была куча столов. За одним из столов в центре комнаты сидел Моберг. Он что-то писал в блокноте.

– Моберг! – заорал я, заботясь не о том, что меня принялись колошматить, а о том, чтобы привлечь его внимание. – Позвони Лоттерману! Добудь адвоката!

Услышав фамилию Моберга, Сала поднял голову и с болью и яростью завопил:

– Швед! Ради Христа кому-нибудь позвони! Нас тут убивают!

Дальше нас на полном ходу протолкали через комнату, и я едва успел еще раз увидеть Моберга, прежде чем мы оказались в другом коридоре. Полицейские не обращали никакого внимания на наши крики – очевидно, они привыкли к тому, что люди вопят, когда их куда-то волокут. Единственная надежда оставалась на то, что Моберг не был слишком пьян, чтобы меня не узнать.

Следующие шесть часов мы провели в крошечной бетонной камере с двумя десятками пуэрториканцев. Сесть мы не могли, ибо сотоварищи наши обмочили буквально весь пол, – поэтому мы просто стояли в центре помещения, раздавая всем сигареты, будто представители Красного Креста. На вид это был воистину угрожающий сброд. Некоторые были пьяны, а другие, похоже, совсем без ума. Я чувствовал относительную безопасность, пока мы могли подкармливать их сигаретами, но всерьез задумывался, что будет, когда сигареты кончатся.

Эту проблему решил для нас охранник, когда предложил нам покупать сигареты по десять центов за штуку. Всякий раз, как нам требовалась одна сигарета для себя, мы были вынуждены покупать двадцать – по одной на душу населения в камере. После двух кругов охранник послал за новым блоком. Позднее мы выяснили, что безопасное стояние в луже мочи стоило нам больше пятнадцати долларов, которые заплатили мы с Салой, поскольку у Йемона денег не было.

Показалось, что мы пробыли там шесть лет, когда охранник наконец открыл дверь и поманил нас наружу. Сала едва мог передвигаться, а мы с Йемоном так выдохлись, что с трудом его поддерживали. Естественно, я понятия не имел, куда нас ведут. «Надо полагать, в подземную тюрьму», – подумал я. Именно так люди и пропадают.

Одолев несколько коридоров, мы прошли назад через здание и наконец оказались в просторном зале суда. Столь же грязных и растрепанных, что и самые жуткие бродяги в той камере, которую мы только что покинули, нас протолкнули в дверь, и я тревожно огляделся, ища кого-нибудь из знакомых.

Зал суда был набит битком, и я какое-то время оглядывался, прежде чем заметил Моберга и Сандерсона, с важным видом стоявших в углу. Я кивнул им, и Моберг в ответ сложил в кружочек большой и указательный пальцы.

– Слава Богу, – выдохнул Сала. – Есть контакт.

– Это Сандерсон? – спросил Йемон.

– Похоже на то, – ответил я, не имея ни малейшего представления, что бы это значило.

– И что этот гад там делает? – поинтересовался Сала.

– Проклятье, могло быть куда хуже, – заметил я. – Нам чертовски повезло, что там вообще кто-то есть.

Прошел почти час, прежде чем объявили слушание нашего дела. Начальник говорил первым, и показания свои он давал на испанском. Сала, который отчасти понимал, что он болтает, всю дорогу бормотал:

– Вот лживый ублюдок… говорит, мы угрожали разгромить заведение…, накинулись на администратора… порвали счет… ударили полицейского… Господи Иисусе!, затеяли драку в участке… нет, это уже слишком! Нам конец!

Когда начальник закончил, Йемон попросил перевод его показаний, но судья не удостоил его вниманием.

Дальше давал показания администратор – потный, возбужденно жестикулировавший. Голос его поднимался почти до истерики, пока он махал руками, тряс кулаками и тыкал в нас пальцем так, словно мы только что вырезали всю его семью и ближайших знакомых.

Из того, что он сказал, мы ровным счетом ничего не поняли, но было очевидно, что все против нас. Когда, наконец, подошла наша очередь говорить, Йемон встал и потребовал перевод всех предыдущих показаний.

– Вы их слышали, – отозвался судья на превосходном английском.

Йемон объяснил, что никто из нас достаточно хорошо не знает испанского и не понял, что было сказано.

– Эти двое раньше говорили по-английски, – сказал он, указывая на полицейского и администратора. – Почему же они сейчас не могут?

Судья презрительно улыбнулся.

– Вы забываете, где находитесь, – заметил он. – Какое право вы имеете приезжать сюда и нарушать порядок, а потом еще требовать, чтобы мы говорили на вашем языке?

Я видел, что Йемон начинает выходить из себя, и жестом попросил Сандерсона что-нибудь предпринять. Тут я услышал, как Йемон говорит, что «ожидал бы лучшего обращения даже при Батисте».

В зале повисла мертвая тишина. Сверкающими от гнева глазами судья вперился в Йемона. У меня возникло чувство, будто над нами в опытных руках палача заносится топор.

Тут Сандерсон крикнул из своего угла:

– Баша честь, могу я вставить словечко? Судья перевел взгляд на него.

– Кто вы такой?

– Моя фамилия Сандерсон. Я из «Аделанте». Мужчина, которого я прежде никогда не видел, быстро подошел к судье и что-то шепнул ему на ухо. Судья кивнул, затем опять обратил взгляд на Сандерсона.

– Говорите, – разрешил он.

После диких разглагольствований полицейского и администратора голос Сандерсона зазвучал как-то странно.

– Эти люди – американские журналисты, – начал он. – Мистер Кемп связан с «Нью-Йорк Таймс», мистер Йемон представляет Американскую ассоциацию авторов книг о путешествиях, а мистер Сала работает для журнала «Лайф». – Он сделал паузу, и я задумался, что хорошего подобная чушь может принести. Чуть раньше наше признание себя янки-журналистами стало катастрофичным.

– Возможно, я ошибаюсь, – продолжил Сандерсон, – но все же думаю, что это заседание вышло несколько сумбурным, и мне бы не хотелось увидеть, как его результатом станет совершенно ненужная путаница. – Он взглянул на начальника, затем снова на судью.

– Господи, – прошептал Йемон. – Надеюсь, он знает, что делает.

Не сводя глаз с физиономии судьи, я кивнул. В тоне последнего замечания Сандерсона слышалось определенное предостережение, и у меня в голове мелькнуло, что он вполне может быть пьян. Насколько я понимал, Сандерсон должен был явиться сюда с какой-то вечеринки, где пил непрерывно чуть ли не с самого утра.

– Хорошо, мистер Сандерсон, – ровным голосом произнес судья. – Что вы предлагаете?

Сандерсон вежливо улыбнулся.

– Полагаю, будет весьма мудро продолжить это слушание, когда атмосфера немного разрядится.

Тот же самый мужчина, что обращался к судье ранее, снова оказался у него над ухом. Последовал быстрый обмен репликами, затем судья обратился к Сандерсону.

– Вы попали в самую точку, – сказал он. – Однако эти люди вели себя столь вызывающе – им следует уважать наши законы.

Лицо Сандерсона помрачнело.

– Что ж, ваша честь, если дело непременно должно слушаться сегодня, мне придется попросить вас сделать перерыв, пока я не свяжусь с Адольфо Кинонесом. – Он кивнул. – Разумеется, я должен буду его разбудить. Мне придется вытащить сеньора Кинонеса из постели, однако в настоящий момент я не чувствую себя достаточно компетентным, чтобы и дальше действовать как адвокат.

Последовало еще одно торопливое совещание у судейского стола. Я отчетливо видел, что фамилия Кинонеса произвела на суд определенное впечатление. Кинонес был адвокатом «Ньюс», бывшим сенатором и одним из наиболее выдающихся людей на острове. Мы нервно наблюдали, как совещание заканчивается. Наконец судья поднял взгляд и велел нам встать.

– Вы будете отпущены под залог, – объявил он. – Или можете подождать в тюрьме – как вам будет угодно. – И судья чиркнул что-то на листке бумаги.

– Роберт Сала, – произнес он затем. Сала поднял взгляд. – Вы обвиняетесь в публичном пьянстве, нарушении общественного порядка и сопротивлении аресту. Сумма залога – одна тысяча долларов.

Сала что-то проворчал и отвернулся.

– Аддисон Йемон, – продолжил судья. – Вы обвиняетесь в публичном пьянстве, нарушении общественного порядка и сопротивлении аресту. Сумма залога – одна тысяча долларов.

Йемон ничего не сказал.

– Пол Кемп, – закончил судья. – Вы обвиняетесь в публичном пьянстве, нарушении общественного порядка и сопротивлении аресту. Сумма залога – триста долларов.

Шок от последней фразы был не меньше, чем от всего, что произошло за ночь. Я чувствовал себя так, будто совершил какое-то предательство. Мне казалось, я сопротивлялся вполне достойно – или так вышло из-за моих воплей? Не потому ли судья проявил ко мне снисхождение, что знал, как меня били ногами? Я все еще это обмозговывал, когда нас вывели из зала суда в коридор.

– И что теперь? – спросил Йемон. – Справится Сандерсон с таким залогом?

– Не беспокойся, – ответил я. – Справится. – Сказав это, я почувствовал себя последним кретином. Свой залог я в крайнем случае мог покрыть из собственного кармана. И знал, что кое-кто возьмет на себя залог Сады, но с Йемоном была совсем другая история. Никто не собирался заботиться о том, чтобы в понедельник Йемон вышел на работу. Чем больше я об этом думал, тем сильней убеждался, что через несколько минут нас двоих освободят, а он вернется обратно в камеру, ибо на всем острове не было никого, кто имел бы за душой тысячу долларов и хоть малейший интерес в том, чтобы избавить Йемона от тюрьмы.

Вдруг появился Моберг в сопровождении Сандерсона и того мужчины, что совещался с судьей. Подойдя к нам, Моберг пьяно рассмеялся.

– Я думал, они вас убить намылились, – сказал он.

– Они почти что и убили, – отозвался я. – А что с этим залогом? Можем мы столько денег достать?

Моберг снова рассмеялся.

– Все уже заплачено. Сегарра велел мне выписать чек. – Тут он понизил голос. – Правда, он сказал оплатить штрафы, если не больше сотни долларов выйдет. Ему повезло – никаких штрафов нет.

– Ты хочешь сказать, мы свободны? – спросил Сала.

Моберг ухмыльнулся.

– Конечно. Я уже за вас расписался.

– За меня тоже? – спросил Йемон.

– Естественно, – ответил Моберг. – Дело сделано – вы все свободны.

Когда мы направились к двери, Сандерсон обменялся рукопожатием со своим собеседником и поспешил следом. Был уже почти рассвет, и небо светилось светло-серым. Не считая нескольких человек у полицейского участка, улицы были пусты и спокойны. Несколько больших грузовых судов стояли на якоре в заливе, дожидаясь утра и буксиров, которые потянут их в гавань.

К тому времени, как мы выбрались на улицу, я успел заметить первые лучи солнца, холодный розовый румянец на восточном горизонте. Оттого, что всю ночь я провел в камере и зале суда, это утро показалось мне одним из самых красивых в жизни. Была в нем ясность и безмятежность прохладного карибского рассвета – после ночи в вонючей и грязной тюрьме. Я взглянул на корабли, затем на море – и ощутил безумную жажду свободы, желание иметь весь день в своем распоряжении.

Тут я понял, что большую часть дня все равно просплю, – и возбуждение исчезло. Сандерсон согласился подбросить нас до квартиры, и мы попрощались с Мобергом, который собрался поискать свою машину. Он забыл, где ее оставил, но уверял, что это не проблема.

– Я ее нюхом чую, – утверждал он. – Причем за много кварталов. – И он зашаркал по улице – маленькая фигурка в грязно-сером костюме в поисках своей развалюхи.

Позднее Сандерсон рассказал, что Моберг вначале позвонил Лоттерману, которого не было дома, затем Кинонесу, который улетел в Майами. Дальше он позвонил Сегарре, который подумал, что будут малые штрафы, и велел ему выписать за них чек. Сандерсон был у Сегарры и, когда позвонил Моберг, как раз собрался уезжать. Тогда по пути домой он остановился у здания суда.

– Чертовски славно, что ты подъехал, – сказал я. – Если бы не ты, нас бы обратно в эту поганую тюрьму запихнули.

Йемон и Сала что-то пробормотали в знак согласия. – Наслаждайтесь, пока можете, – отозвался Сандерсон. – А то вы оттуда ненадолго.

Оставшуюся часть пути мы проехали молча. Когда миновали Пласа-Колон, я услышал первые звуки утра – тарахтение автобуса, начинающего свой маршрут, крики ранних торговцев фруктами – а откуда-то с холма донесся тошнотворный вой полицейской сирены.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Через несколько жалких часов сна меня разбудил жуткий шум-гам. Причиной тому оказался Сала, словно бы выпрыгнувший из кошмарного сна.

– Мать твою за ногу! – орал он. – Машина! Стервятники!

С трудом, но все же я вспомнил, что мы оставили его машину рядом с «Касса-Кабронес». Пуэрториканцев страшно интересовали брошенные машины – они набрасывались на них, как голодные волки, и буквально разрывали на части. Первым делом шли колпаки на колесах, затем сами колеса, затем бамперы и дверцы, а в последнюю очередь хищники уволакивали корпус – человек двадцать-тридцать, будто муравьи, волочащие дохлого жука, оттаскивали останки машины к какому-нибудь торговцу металлоломом за десять янки-долларов, после чего бились на ножах и розочках от бутылок за свою долю добычи.

Йемон просыпался медленно, постанывая от боли. Вокруг его рта была корка запекшейся крови. Наконец он сел на матрасе и тупо на нас уставился.

– Просыпайся, – сказал я. – Твой мотороллер тоже там.

Сала скинул ноги с койки.

– Слишком поздно. У них было двенадцать часов, а машину эти уроды могут за двенадцать минут разделать. Нам посчастливится, если мы там хоть масляное пятно найдем.

– Что, кранты? – прохрипел Йемон. Все еще не вполне проснувшийся, он сидел и тяжелым взглядом на нас таращился.

Я кивнул.

– Очень может быть.

– Черт возьми, так порыли туда! – воскликнул он, вскакивая с матраса. – Поймаем этих гадов и выбьем десяток-другой зубов.

– Остынь, – бросил Сала. – Теперь уже все кончено. – Он встал и расправил плечи. – Черт, такое ощущение, будто мне туда нож воткнули. – Он подошел ко мне. – Что у меня с плечом – нет там дыры от ножа?

– Нет, – успокоил я его. – Только царапина – похоже, от ногтя.

Сала выругался и пошел в ванную под душ.

Йемон уже сполоснул лицо и теперь торопливо одевался.

– Надо в темпе, – заторопил он. – Возьмем такси. – Открыв одно из окон, он впустил в жилище немного света.

Я с неохотой принялся одеваться. По всему телу виднелись синяки, и было больно шевелиться. Я хотел снова залечь в постель и проспать весь день, но понимал, что надежды на это нет.

Пройдя несколько кварталов до Пласа-Колон, мы поймали такси. Йемон сказал водителю, куда ехать.

Никогда прежде не доводилось мне видеть город в воскресное утро. Обычно я вставал около полудня и отправлялся к Элу на длинный завтрак. Теперь же улицы были почти пусты. Не наблюдалось никаких признаков будничного хаоса, верещания и рева целой армии торговцев, что раскатывали по городу в незастрахованных автомобилях. Берег был почти безлюден, магазины закрыты – и только церкви, казалось, занимались каким-то бизнесом. Мы проехали их несколько штук, и перед каждой толпился празднично одетый народ – загорелые мужчины и мальчики в свежевыглаженных костюмах, женщины в платьях с цветочными узорами и вуалях, маленькие девчушки в белых платьицах, а также тут и там священник в черной мантии и с высокой черной шляпой на голове.

Затем мы набрали обороты по длинному проезду к Кондадо. Тут все было по-другому. Никаких церквей не наблюдалось, а тротуары были полны туристов в сандалиях и цветастых бермудах. Они струились в большие отели и обратно – болтали, читали газеты, тащили чемоданы, все как один в темных очках и с предельно деловым видом.

Йемон вытер лицо носовым платком.

– Блин, – вымолвил он. – Потерю мотороллера мне уже не выдержать. И без того – избитый, уволенный, арестованный…

Я кивнул, а Сала ничего не сказал. Он подался вперед к водителю, в любой момент ожидая увидеть, как его драгоценную машину курочит толпа вредителей.

После того, что показалось несколькими часами, мы свернули с дороги в аэропорт и выехали на узкую аллею к «Каса Кабронес». Мы все еще были в сотне ярдов оттуда, когда я заметил машину Салы.

– Господи, – вымолвил он. – Чудо.

Когда мы подкатили поближе, я понял, что она стоит на двух кокосовых бревнах вместо колес. Колеса исчезли – а также мотороллер Йемона.

Сала воспринял все очень спокойно.

– Что ж – лучше, чем я думал. – Он забрался в машину и все проверил. – Надо же – ничего, кроме колес, не пропало. Чертовски повезло.

Йемон был в ярости.

– Я узнаю этот драндулет! – орал он. – В один прекрасный день я поймаю того, кто будет на нем кататься!

Я был уверен – если мы будем болтаться возле «Каса Кабронес», нас ждут новые неприятности. При мысли о еще одном избиении мне стало не по себе. Я прошел несколько сот футов в сторону бара, высматривая, не приближается ли кто-нибудь. Но бар был закрыт, а стоянка пуста.

По пути обратно к машине я заметил в кустах у дороги что-то красное. Это оказался мотороллер Йемона, накрытый пальмовыми листьями. Кто-то спрятал его, намереваясь забрать позднее.

Я позвал Йемона, и он выволок свой драндулет на дорогу. Ничего не пропало. Затем он подергал ногой педаль, и мотороллер превосходно завелся.

– Вот черт, – сказал Йемон. – Мне стоило бы посидеть здесь и подождать, пока та гнида за ним вернется. А потом малость ее удивить.

– Обязательно, – подхватил я. – После чего провести несколько лет в Ла-Принцесе. Идем – надо отсюда сматываться.

Сидя в своей машине, Сала принялся прикидывать стоимость новых шин и колес. От этого ему явно поплохело.

– Давайте чего-нибудь перекусим, – предложил Йемон. – Я зверски проголодался.

– Вы что, спятили? – возмутился Сала. – Я не могу оставить здесь машину – они ее совсем приговорят. – Он достал бумажник. – Вот, – сказал он Йемону. – Сгоняй на бензоколонку, позвони торговцу «фиатами» и скажи ему пусть пришлет четыре колеса. Здесь его домашний телефон – скажи, что это для мистера Лоттермана.

Йемон взял карточку и затарахтел прочь по дороге. Несколько минут спустя мы услышали, как он возвращается. Затем мы сидели еще час и ждали аварийную. К моему вящему изумлению, торговец «фиатами» железно выслал четыре колеса. Мы их смонтировали, Сала написал на квитанции фамилию Лоттермана, а потом мы подъехали к отелю «Лонг-Бич» позавтракать. Йемон последовал за нами на мотороллере.

В патио было так людно, что мы обосновались внутри, в закусочной. Повсюду сидели люди, которых я добрых лет десять тщательно избегал: нескладные женщины в трикотажных купальных костюмах, пузатые мужчины с безволосыми ногами, безжизненными взглядами и смущенными смешками – все как один американцы, и все ужасающе одинаковые. «Этих людей, – подумал я, – следовало бы держать дома, в Штатах, – запереть в подвале какого-нибудь „Икс-клуба“ и усмирять эротическими фильмами; если им потребуется отпуск, показать зарубежный видовой фильм; ну а если они по-прежнему будут недовольны, отправить их в пустыню и спустить на них бешеных псов».

Я волком на них смотрел, ожесточенно пытаясь запихнуть в себя гнусный завтрак, который поставила передо мной официантка, – склизкая яичница, жирный бекон и слабый американский кофе.

– Проклятье, – сказал я ей. – Это что угодно, только не «Недикс». А пуэрториканский кофе у вас есть?

Официантка помотала головой. Сала вышел и вернулся с номером «Майами Геральд».

– А мне здесь нравится, – с ухмылкой сказал он. – Мне очень нравится сидеть здесь, смотреть на пляж и думать о всех тех славных делах, которые я мог бы провернуть, будь у меня под рукой «люгер».

Я положил на стол два доллара и встал.

– Ты куда? – поинтересовался Йемон, поднимая взгляд из-за половинки газеты, которой с ним поделился Сала.

– Не знаю, – ответил я. – Наверное, к Сандерсону. Куда угодно – только бы от этого народа подальше.

Сала тоже поднял взгляд.

– Вы с Сандерсоном чертовски славные приятели, – с улыбкой сказал он.

Я слишком сосредоточился на уходе, чтобы обращать на Салу внимание, однако выбравшись на улицу, понял, что смысл его слов был оскорбительным. Я догадывался, что горечь проистекает из того, что сумма его залога оказалась намного больше моей. Черт с ним, подумал я. Сандерсон тут ни при чем.

Через несколько кварталов дальше по улице я зашел в кафе на открытом воздухе выпить пуэрториканского кофе. Там же я за семьдесят центов купил номер «Нью-Йорк Таймс». От газеты мне сильно полегчало. Она напомнила мне про большой знакомый мир, который занимался своим делом за горизонтом. Я заказал еще чашечку кофе, а когда уходил, взял с собой «Таймс», неся ее по улице, как драгоценный свиток мудрости, весомое заверение, что я еще не отрезан от той части мира, которая и впрямь была реальна.

До дома Сандерсона я добирался добрых полчаса, но путь лежал вдоль пляжа, и прогулка вышла замечательная. Сандерсона я обнаружил в саду – растянувшимся на пластиковой лежанке для принятия солнечных ванн. В раздетом виде он казался худощавее.

– Привет дебоширам, – бросил он. – Как тюрьма?

– Жуть, – сказал я.

– Ничего-ничего, – ободрил меня Сандерсон. – В другой раз будет куда хуже. Ты уже будешь известен.

Я уставился на него, раздумывая, что за извращенный юмор он на мне практикует.

Сандерсон приподнялся на локте и закурил сигарету.

– С чего все началось? – поинтересовался он. Я рассказал, стирая тут и там разные маловажные пункты, категорически отрицая все, что мне было известно об официальной версии.

Затем я откинулся на спинку кресла, оглядывая белый пляж, море и пальмы и думая, как же все-таки странно в таком вот местечке всерьез тревожиться о тюрьме. Казалось почти нереальным, что человек может приехать на Карибы и угодить в тюрьму за какой-то дурацкий проступок. Пуэрториканские тюрьмы существовали для пуэрториканцев – а не для американцев, которые все как один носили пестрые галстуки и рубашки на пуговицах.

– Почему твой залог был намного ниже? – спросил Сандерсон. – Что, заваруху эти двое начали?

Опять двадцать пять. Я уже всерьез желал, чтобы меня обвинили в чем-то брутальном – вроде «буйного нападения» или «избиения офицера».

– Черт побери, понятия не имею, – сказал я.

– Тебе повезло, – заметил Сандерсон. – За сопротивление аресту можно год тюрьмы схлопотать.

– Ладно, – начал я, пытаясь сменить тему, – пожалуй, твоя речуга спасла ситуацию. Хотя когда мы им сказали, что работаем в «Ньюс», это их не сильно впечатлило.

Сандерсон закурил еще сигарету.

– Почему же – это кого угодно впечатлит. – Он снова поднял взгляд. – Только не думай, что я лгал, чтобы тебя спасти. «Таймс» подыскивает здесь внештатного корреспондента, и они попросили меня кого-то найти. На сегодня это ты.

Я пожал плечами.

– Годится.

Затем я вошел в дом еще выпить. Когда я был на кухне, то услышал шум подъезжающей машины. Это оказался Сегарра, одетый как какой-нибудь жиголо на итальянской Ривьере. Проходя в дверь, он сдержанно мне кивнул.

– Добрый день, Пол. Что там ночью была за проблема?

– Не помню, – буркнул я, выливая спиртное в раковину. – Пусть тебе Хел расскажет. А мне пора.

Он неодобрительно на меня глянул, затем прошел прямо через дом в сад. Я подошел к двери сказать Сандерсону, что ухожу.

– Загляни завтра ко мне в контору, – сказал он. – Поговорим о твоей новой работе.

Сегарра был явно озадачен. Сандерсон ему улыбнулся.

– Вот, Ник, еще одного из твоих парней похищаю, – пояснил он.

Сегарра нахмурился и сел.

– Замечательно. Бери хоть всех оптом, – отозвался он.

Я вышел и побрел по Калле-Модесто, задумываясь, как бы убить остаток дня. Это всегда становилось проблемой. Воскресенье неизменно бывало выходным, и суббота обычно тоже. Но мне осточертело раскатывать по городу с Салой или торчать у Эла, а больше делать было нечего. Я хотел выбраться дальше по острову, посмотреть на какие-нибудь другие города, но для этого требовалась машина.

Машины мало, подумал я. Требовалась также и квартира. Денек был жаркий, а я устал, и все тело ныло. Я хотел поспать или просто отдохнуть, но деваться было некуда. Я миновал несколько кварталов, легкой походкой прохаживаясь в тени больших и раскидистых деревьев, думая обо всем том, что я мог бы предпринять в Нью-Йорке или Лондоне, проклиная тот извращенный импульс, что привел меня на этот тусклый и потный кусок скалы, и в конце концов остановился у аборигенского бара купить пива. Заплатив за бутылку, я взял ее с собой и стал потягивать пиво на ходу. Я прикидывал, где бы мне поспать. Квартира Салы железно отпадала. Она была жаркой, шумной и гнетущей, как склеп. Быть может, у Йемона, подумал я – но это было далеко, и туда было никак не добраться. Когда я наконец оказался лицом к лицу с тем фактом, что мне ничего не остается, кроме как бродить по улицам, то решил начать подыскивать собственную квартиру – место, где у меня был бы свой холодильник, чтобы готовить выпивку, где я мог бы расслабляться наедине или куда я даже мог бы время от времени приводить девушек. Мысль обзавестись собственной постелью в собственной квартире вдохновила меня так, что я поторопился избавиться от этого дня и перейти к следующему. Тогда я начал поиски.

Я понял, что прямо сейчас не готов связать себя таким обязательством, как квартира и, возможно, машина – особенно когда меня могли в любой момент бросить в тюрьму. Кроме того, газета могла прикрыться – или я мог получить от какого-нибудь старого друга весточку насчет работы, скажем, в Буэнос-Айресе. Раз уж на то пошло, не далее как вчера я готов был в Мехико отправиться.

Но я определенно чувствовал, что подхожу к той точке, где мне следовало определиться насчет Пуэрто-Рико. Я был здесь три месяца, но мне они показались тремя неделями. До сих пор мне здесь не за что было держаться – отсутствовали какие-то реальные за и против, которые я находил в других местах. Все то время, что я жил в Сан-Хуане, я браковал его, не испытывая к нему реальной неприязни. Я чувствовал, что рано или поздно увижу некое третье измерение, некую глубину, которая делает город реальным и которую никогда не увидишь, пока там какое-то время не поживешь. Но чем больше я здесь жил, тем больше подозревал, что впервые попал в место, где это жизненно важное измерение попросту не существовало или было слишком призрачным. Вполне могло статься, это место было именно тем, чем казалось, жутким смешением деляг, воров и обалделой голытьбы.

Я прошел милю с лишним – думал, курил, потел, вглядывался поверх высоких изгородей и в низкие окна на улицу, прислушивался к реву автобусов и непрестанному лаю бродячих собак, не видя почти никого, кроме людей, что проезжали мимо в переполненных авто, направляясь бог знает куда, – целых семей, втиснутых в машины, просто с гулом и криком раскатывавших по городу, – они то и дело останавливались, чтобы купить пастилы или глоток «коко-фрио», затем снова забирались в машину и двигались дальше, вечно с недоумением выглядывая из окон и дивясь всему тому замечательному, что янки проделывали с городом: вот поднималось конторское здание десяти этажей в вышину, вот новое шоссе вело в никуда – и, конечно, повсюду были новые отели, чтобы поглазеть. Поглазеть можно было также на женщин-янки на пляжах или, если приехать достаточно рано, чтобы занять хорошее место, посмотреть «телевисьон».