Текст книги "К востоку от Арбата"

Автор книги: Ханна (Ганна) Кралль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 5 страниц)

Где покупать?

В маленьких городах, а еще лучше – в деревнях или там, где лакированные туфли ни к чему, а в магазины их все равно привозят. Например, в Средней Азии. Здесь можно купить закрытые туфли, потому что жарко и местные женщины такие не носят. Одна моя знакомая привезла себе чудные бежевые туфли с серебряной пряжкой из Самарканда. Купила их, пока вся экскурсия посещала могилу Тамерлана. Могилу, в конце концов, можно увидеть и в учебнике по истории искусств или на открытке, а лакированные туфли, особенно бежевые, нет – говорила моя знакомая. И оказалась права. Потому что когда она надевает их к бежевому кружевному платью, ни одна женщина не спросит: «Видели ли вы могилу Тамерлана?» Зато все интересуются: «Где вы достали эти туфли?»

В иных городах все очень четко организовано. В Одессе, например, в семь утра на «толкучку» приезжают грузовики из совхозов, куда вместо резиновых сапог завезли лакированные туфли. В семь утра можно раздобыть туфли на любой вкус, но только в семь, не позже. Потом на них набросится толпа туристок и отдыхающих, которые в этот момент даже на английские плиссированные платья, доставленные одесскими моряками прямо из Сингапура – так получается дешевле, – смотреть не станут.

История

Еще несколько лет назад Советский Союз лакированные туфли не импортировал, хотя было известно, что это элегантно и шикарно. Изредка их можно было увидеть у кого-нибудь на ногах – но чьи это были ноги? Те, что ездят за границу или у которых есть кто-нибудь, кто ездит. Так что, возможно, это были ноги жены физика – участника международных конгрессов? Или ноги балерины, которая бывает на гастролях? В любом случае это был НЕ ПРОСТОЙ ЧЕЛОВЕК – владелица таких ног в лакированных туфлях.

Экономика

Когда начали импортировать товары, предназначенные ДЛЯ ЛЮДЕЙ, появились и модные вещи, в том числе, естественно, – и лакированные туфли.

Основные потребности уже удовлетворены, тяжелая промышленность развита, теперь страна может позволить себе закупать не средства производства, а товары потребления, так что после импорта арабской и польской мебели, английских пальто, финских и австрийских мужских костюмов, а также югославских женских костюмов – наступает черед лакированных туфель. Из Англии, Франции, Италии, закрытых и без пятки, с плоским бантом, клипсой или цепочками.

Демократизация в области лакированных туфель

Цены не высокие, учитывая, что товар импортный. Сорок рублей – сумма доступная каждой женщине, так что каждая купила как минимум одну пару. Изобретательность требовалась лишь для того, чтобы раздобыть определенный цвет или отделку, здесь может пригодиться инструкция по приобретению. Приобретение лакированных туфель как таковых сложностей не вызывает.

Лакированные туфельки как униформа

Их можно носить с утра до поздней ночи – на работу, в театр и в гости. Выйдите во время антракта в фойе и посмотрите на ноги – увидите исключительно лакированные туфли, полный ассортимент.

Как символ

В магазинах имеется и другая обувь, не хуже, тоже импортная, весь обувной бульвар Сен-Мишель представлен в ГУМе, но охотнее всего покупают лакированные туфли. Иметь лакированные туфли – значит знать, что носят. И быть частью мира, который знает, что носят. И самому иметь возможность это носить. И иметь на это деньги.

Этим женщинам всегда было не до того – не до моды и одежды. Сначала революция, потом Гражданская война, потом индустриализация, потом снова война, потом послевоенное восстановление народного хозяйства…

А теперь все спокойно. И впервые можно подумать об этом. И деньги есть. И ЭТО есть.

Без лишней идеализации

Дабы не предаваться излишнему оптимизму, следует добавить, что, после того как лакированными туфлями были обеспечены взрослые женщины, пришла мода на детские туфельки. Увы, лакированных туфель для маленьких девочек в продаже нет. Они бывают в комиссионках, но редко, есть в «Березке» за сертификаты, иногда их можно увидеть на детских ногах. Но что это за ноги? Разумеется, те, чьи родители ездят за границу, так что, возможно, папа – физик? А может, мама – известная танцовщица?

Детские лакированные туфельки должны быть черными, с большой серебряной пряжкой, к белым ажурным колготкам. Их можно увидеть в Большом театре в антракте «Спящей красавицы» или «Щелкунчика». Понятно, что смотрят другие мамы, поскольку дети еще не осознают тот факт, что у них на ногах – нечто исключительно бонтонное, особенно для фойе Большого театра.

А дальше что? Все то же самое. Совхозные магазины, заваленные детскими лакированными туфельками с серебряной пряжкой, – всего лишь вопрос времени.

О лакированных туфлях с пафосом

Я хочу еще добавить, что они это заслужили.

За те годы, когда на эвакуированных в тыл фабриках их руки примерзали к станкам.

За одиночество – потому что их мужья или те, за кого они не успели выйти замуж, погибли на фронте.

За то, что они толстые, потому что не пили фруктовых соков.

За то, что уставшие.

За всё, через что они прошли, чего им не дано было пережить, что не успели получить – им полагаются все лакированные туфли на свете и все костюмчики «джерси», пускай даже в сиреневых тонах.

МУЖЧИНА И ЖЕНЩИНА

1. После спектакля

Этой осенью[16]16
  1990 г. (Примеч. автора.)


[Закрыть] московский воздух был пропитан туманом и серостью. Циклон держался уже которую неделю. Бесконечно обсуждалось ТО СОБЫТИЕ: почему так случилось и почему именно здесь. Преобладало мнение, что Господь покарал Россию за грехи. Не исключалось, что Ленин – порождение сатаны. Подчеркивалась роль погоды. Тогдашняя погода была похожа на нынешнюю: циклон, невыносимый, вгоняющий в депрессию, держался не одну неделю.

В годовщину ТОГО СОБЫТИЯ люди собрались перед зданием ЦК. Молились за душу царя, за Святую Русь, за тех, кто погиб, защищая царя и отечество, а также за тех, кто погиб в лагерях и в Афганистане.

Этой осенью людей собиралось все больше и молились они все горячее. В церквях происходили удивительные вещи. Певица, секретарь парторганизации большого академического хора, во время богослужения в храме Василия Блаженного запела таким звучным, чистым и сильным голосом, каким никогда не пела. Уверовав в Бога, она вышла из партии и крестилась. Подобные обращения были не редки. По расположению звезд гадали, как будет развиваться ситуация дальше. Астрологи предсказывали, что зимой трагедии не случится, но весной быть голоду и гражданской войне. Экстрасенсы предостерегали: берегитесь отрицательных полей, усиливающих страх и поглощающих энергию. Милиция предостерегала: не выходите в драгоценностях на улицу. Общество «Память» предостерегало: евреи, прочь из России. Журналистке Алле Г., которая выступила свидетелем на суде над боевиками «Памяти», ворвавшимися на собрание писателей, сообщили, что ее дни сочтены. «Мы тебя убьем, – заверил ее мужчина, притаившийся в подъезде. Молодой, опрятно одетый, любезный. – Мы тебя убьем, – повторил он без всякой злости. – Не надейся, что тебе удастся от нас ускользнуть».

Этой осенью со стен московских домов осыпалась штукатурка, срывались балконы, от крыш к фундаменту ползли черные трещины. На Неглинной стену подперли сваей. Свая раскололась, ощетинилась щепками. На Кузнецком мосту дом обнесли дощатым забором. Кто-то выломал одну доску, стало видно подвальное окно. Стекол не было. Окно заклеено газетой. В газете дыра. Во дворе дома напротив Кремля сушились одеяла. От одного был оторван кусок. Остаток колыхался на ветру, концы торчавших из него длинных спутанных ниток утопали в грязи. На каждой улице работала деревянная будка с надписью «Чистка обуви», но обувь у прохожих была грязная. Возможно, потому, что на мостовых стояли лужи (лужи стояли, хотя дождя не было). Прохожие двигались неторопливо, будто не зная толком, куда идти. Иногда останавливались и через витринное стекло заглядывали в магазины. В центре купить можно было только две вещи: в уличном ларьке – баночку маринованного чеснока, в магазине – электрический дверной звонок. Люди заходили в магазин, разглядывали звонки, проверяли, нет ли брака. С минуту прислушивались к резкому протяжному звуку, словно раздумывая, не купить ли, а потом выходили обратно на улицу и не спеша шли дальше. Когда-то центр Москвы, настроенный домами XIX века, не лишенный модернового изящества, был полон жизни. Этой осенью улицы казались странной декорацией. Театральной, до мелочей продуманной, однако увиденной постфактум. После того, как погасили свет. После спектакля.

2. Он

Вдали от московского центра, у подножья поросших лесом Воробьевых гор, царица Екатерина выстроила для одного из своих фаворитов летний дворец. После революции в нем разместили Институт химической физики, а во флигелях для прислуги поселили научных работников. Желтые стены, белые дорические колонны и просторный парк отлично сохранились. Не будь на двери объявления, гласившего, что к празднику Великой Октябрьской социалистической революции будут выдавать талоны на промтовары, усадьбу можно было бы принять за музей-заповедник. Музей-заповедник XIX или даже XVIII века, воплощение русского духа, по которому все этой осенью сильно тосковали.

Проживавшая в доме с колоннами Сара Соломоновна П., кандидат химических наук, по случаю праздника получила талон на пальто. Доцент с первого этажа получил талон на утюг. Брат Сары, профессор Лев Соломонович П., ничего не получил, потому что в его институте талонов на промтовары не выдавали. Правда, разыгрывали мясные консервы – одна банка на двадцать ученых, – но профессору не повезло.

Сара и Лев родом из Астрахани. Их дедушка был очень набожным, длинная борода, талес, каждый день ходил в синагогу. Их дядья были люди прогрессивные и издавали меньшевистскую газету. Отец, не менее прогрессивный, был инженером нефтяного флота. После окончания университета Лев Соломонович П. стал ассистентом Алексея Крылова, великого ленинградского математика и кораблестроителя. Когда в 1937 году Льва Соломоновича арестовали (один из его коллег прилюдно назвал журнал ЦК ВКП(б) «Под знаменем марксизма» «дерьмом», а Лев Соломонович – так значится в обвинительном заключении – с этой точкой зрения «молча солидаризовался»), Крылов направил Молотову длинное письмо. В нем академик характеризовал Льва Соломоновича П. как исключительно талантливого человека, мгновенно улавливающего суть сложнейших проблем. «Работая рядом, он заинтересовался морской историей – наиболее любопытным ее периодом, – писал в 1937 году академик, – когда Трафальгарское сражение больше чем на сто лет упрочило морское могущество Англии. Он поразил меня своей способностью быстро схватывать самое существенное в таком обширном сочинении, как, например, двухтомное жизнеописание Нельсона». «Если ваш ассистент окажется невиновен, – написал в ответ Молотов, – через неделю вы с ним будете пить чай с ромом в вашем кабинете».

Чаю с ромом Лев Соломонович П. выпил спустя восемнадцать лет, пять месяцев и одиннадцать дней. За это время он сменил двенадцать тюрем и три лагеря и пережил две ссылки.

Один молодой физик спросил у Льва Соломоновича про эти восемнадцать лет.

– Начнем с выводов, – предложил профессор. – С основных истин, которые человек оттуда привозит.

Они беседовали в институте, где работал Лев Соломонович. Покончив со своими повседневными обязанностями, заключающимися в исследовании и описании плазмы, Лев Соломонович перечислил молодому физику основные истины.

Истина первая. Мясо ворон в пищу годится, а мясо галок – нет.

Истина вторая. От клещей пользы нет, а от вшей – есть. Вшей можно положить на жестянку над консервной банкой с кипятком – и если в вытопившийся жир опустить фитилек, получится светильник.

Истина третья. Уметь добывать пропитание, конечно, важно, но не менее важна работа кишечника. Особенно когда на то, чтобы оправиться, дают пять минут.

Истина четвертая. Не схлестывайся с уголовниками.

Истина пятая. Шаг вправо и шаг влево считается побегом. Оружие будет применено без предупреждения.

Истина шестая. Не думай, что ты так уж необходим миру. А то еще поверишь, что тебе все дозволено. Даже отобрать у товарища кусок хлеба. Лучше думай, что мир прекрасно может без тебя обойтись, да и ты обойдешься без мира.

И седьмая истина. Если уж ты решил любой ценой выдержать, то для того лишь, чтобы жить. А не с какой-то иной целью. Говорят, продолжал Лев Соломонович, были такие, кто держался, чтобы все описать. Я про них слышал, но лично не встречал. Что касается меня – я хотел жить, и больше ничего.

Лев Соломонович порой вспоминал себя тогдашнего.

– Незнакомый малый, – удивлялся он. – Я его не знаю, мы никогда не встречались. – Профессор рассказывал о «нем» с любопытством, но спокойно. Словно наблюдал и описывал плазму – газ, ионизированный под воздействием высокой температуры.

Уголовники имели обыкновение играть в карты на вещи, принадлежащие политзаключенным: присланную из дома посылку, рубашку – или на голову. Голову отрубал проигравший. Он же выносил ее за проволочное ограждение зоны – только тогда карточный долг считался полностью погашенным. Однажды уголовники сыграли на голову одного из своих, которого все ненавидели; фамилия его была Фаворский. Наутро голову Фаворского нашли за колючей проволокой, а туловище – в выгребной яме. Вытащил туловище из ямы – по распоряжению начальника лагпункта – Лев Соломонович П. Это был хороший день, потому что после выполнения задания Льва Соломоновича уже не послали на работу в лес. Он лег на нары, съел завтрашнюю порцию сахара и был счастлив.

Лев Соломонович заболел воспалением легких. Из-за болезни он очень ослаб и для тяжелых работ не годился. Его спас врач: поручил хоронить тех, кто умирал в больничном бараке. Работа была легкая, поскольку яму копали другие заключенные. Труп надлежало вывезти, положить в яму и засыпать землей. Тела Лев Соломонович возил на санях; в яму старался укладывать так, чтобы земля не попадала на лица. Земля, перемешанная со снегом, в тайге и тундре весной превращается в грязную жижу. У покойников не было ни одежды, ни фамилий. Имелись только бирки с номерами. Лев Соломонович обдумывал обряд погребения. Он знал, что существуют разные обычаи, но какие – не знал. Произносить речь было бы смешно. Молитва звучала бы фальшиво, потому что в Бога он не верил. И Лев Соломонович придумал собственный обряд: несколько раз обходил могилу, взмахивая руками, словно крыльями. Наверно, он напоминал птицу. Он думал: пускай они улетят куда-нибудь, лишь бы подальше отсюда. Потом пел. Обычно песни, которые ему нравились, например старые романсы:

 
Черные розы, эмблемы печали,
В час расставанья сюда я принес,
Полны тревоги, мы оба молчали,
Хотелось нам плакать, но не было слез.
 

Садился в пустые сани и разворачивал лошадь. Однако на обратном пути мысленно произносил прощальные слова, всегда одни и те же: «Вы ушли. Что ж. Но мы за вас еще рассчитаемся». С кем надо рассчитаться, кто это будет делать и как, он понятия не имел. Когда возвращался в барак, его уже ждали новые мертвецы. Он клал руку на голое холодное плечо, говорил: «Погоди, брат, до завтра», – и ложился на нары, рядом с уголовниками, самозабвенно резавшимися в карты.

Однажды Лев Соломонович П. взбунтовался – отказался копать торф. В правилах сказано, что ссыльный обязан вести общественно полезную работу, объяснял он судье, поэтому ему как ученому-физику должны дать более ответственное задание. Судья, статная цветущая женщина, вскормленная на сибирских мороженых пельменях, велела ему самому найти себе полезную работу. Он нашел – на острове на Ангаре. Там был маленький аэродром для гидропланов. Лев Соломонович стал механиком, заправлял топливом самолеты. Прилетевший на остров генерал НКВД приказал перевести его на еще более полезную работу – в геологическую экспедицию, искавшую железную руду. Лев Соломонович уже отсидел свой срок в лагере, находился на поселении. Это означало, что он не имел права никуда уезжать, каждые десять дней отмечался в НКВД, где ему на зеленом листочке ставили соответствующую печать. Однако ходил он туда один – без собак и без конвоира, а потому был счастлив. Итак, он присоединился к экспедиции. Там было тридцать мужчин, в том числе семеро профессиональных убийц. Через несколько месяцев приехали женщины. Десять женщин. Восемь колхозниц (их называли «колосками», потому что сидели они за колоски, подобранные после жатвы на колхозном поле), одна проститутка – как позже выяснилось, больная сифилисом, – и одна ПШ (подозреваемая в шпионаже). ПШ была полькой. Анна, двадцати двух лет, с красивыми ногами и глазами необычного цвета – голубовато-зелеными.

3. Она

Бабушка Анны Р. работала у графа. Родила дочку, которую граф не признал и которую рано выдали замуж за человека намного ее старше, вспыльчивого и с больными ногами. Внебрачная графская дочь и ее немолодой хромой муж – родители Анны Р. и троих ее братьев.

Жили они в деревне Размерки. Костел и староство находились в Косове-Полесском. В костел ходили только Анна с матерью (мать в красивой блузке с буфами и пуговичками на манжетах до самого локтя) – у отца болели ноги, а братья были коммунисты. Старший, Антоний, уехал учиться аж в Москву. Среднего, Станислава, разыскивала полиция. Младший, Юзеф, сидел в тюрьме. После ареста сыновей мать умерла от разрыва сердца. Анна с отцом остались одни. Отец мастерил ушаты и лохани, а Анна подавала ему деревянные клепки и железные обручи или пряла и ткала лен. Через год отец нашел себе любовницу. Он привозил из Косова красивые отрезы на платье и шоколадные конфеты с начинкой и надолго исчезал вместе с подарками. Когда Анне было десять лет, пришло письмо от Антония. Он писал, чтобы сестра съездила в староство, выправила себе паспорт и перебралась в Москву. В Размерках ничего хорошего ее не ждет, а в Москве она будет учиться и станет человеком. В следующем письме Антоний прислал билет и подробную инструкцию. Сестре было велено доехать до пограничной станции и сесть на скамейку на перроне – брат сам ее найдет. К письму прилагались фотография и лоскуток. С фотографии Анне улыбался красивый мужчина, которого она не помнила. Ткань темно-бежевая или, скорее, коричневатая, в елочку. Улыбающийся мужчина был ее братом; в костюме из ткани в елочку он собирался отыскать ее на пограничной станции.

Она прождала несколько часов. На коленях держала узел с пуховой подушкой и льняным полотном собственного изготовления.

Люди на станции удивлялись:

– Одна едешь? В Москву?

– Буду учиться, – отвечала Анна, – человеком стану.

Когда появился мужчина в темно-бежевом костюме в елочку, Анна задала ему несколько вопросов для проверки: как зовут братьев? на какую ногу хромает отец? откуда упала бабушка перед смертью?

– С печи, – ответил мужчина, и только тогда она поверила, что это Антоний.

Брат знал несколько иностранных языков, и у него было много книг. Он записал Анну в польскую школу. Вместе им жилось очень хорошо, но брат познакомился с Валей, стал дарить ей чудесные подарки и в конце концов женился.

Анна пошла работать на Карбюраторный завод имени Сталина. В 1937 году Антония арестовали. Анне сообщили, что ее брат – враг народа, а сама она на комсомольском собрании хвалила режим Пилсудского. Приговор: подозрение в шпионаже, десять лет дальних лагерей без права переписки.

Когда рельсы закончились, шли пешком по снегу, все время на север. Кто-то углядел на снегу дощечку с надписью. Надпись была нацарапана гвоздем – два слова польскими буквами: «Антоний Р…» Анна Р. вспомнила, что брат, подписываясь, ставил такую же закорючку, спрятала дощечку под ватник и пошла дальше.

Пять лет она рубила, пилила и укладывала дрова в поленницы. На шестой год ее как расконвоированную, без конвоя и собак, отправили к геологам, искавшим железную руду.

4. Спасибо, сердце

Бригадир геологов, Лев Соломонович П., ростом был невелик, но мужчина культурный. Книжек прочитал еще больше, чем Антоний. Грубых слов не употреблял. Декламировал стихи. Пытался учить ее английскому, но языки у нее в голове не укладывались. Как и стихи, тем более что он знал одни только трудные. Он никогда не называл ее уменьшительным именем. Всегда Анной, как Вронский и Каренин. Ей нравилось, когда он своими словами пересказывал разные романы, но больше всего она любила песни из кинофильмов: «Сердце, тебе не хочется покоя, сердце, как хорошо на свете жить, сердце, как хорошо, что ты такое, спасибо, сердце, что ты умеешь так любить».

Через год Анна Р. родила дочь. В детский дом девочку не забрали, потому что жена начальника тоже родила, а молока у нее не было. Анна дополнительно получала коровье молоко, а своим кормила двоих – дочку и ребенка начальника НКВД. От ежедневных посещений дома начальника вышла немалая польза, потому что там были папиросы, которых никто в бригаде давно не видел, и еще пес, крупный и жирный. В геологической экспедиции у многих были слабые легкие, а от легочных болезней нет лучше лекарства, чем собачий жир. Анна завела пса в лес, его убили, вытопили жир и стали лечиться.

Когда Анну вызвали к начальству и сказали: «Собирайся», – она испугалась. Подумала, дадут новый срок, за собаку и за папиросы, но оказалось, что она едет одна, без конвоира. Ей выдали хлеб и бумагу: «Анна Р., приговорена по статье… отбывала наказание в течение девяти лет, направляется в Москву, просим оказывать в дороге содействие, май 1946». Она попрощалась с Львом Соломоновичем П., взяла дочку за руку, и в Ухте они сели в товарный поезд.

В Москве было жарко. В ватниках и валенках, они вошли в польское посольство. Показали бумагу дежурному. Тот куда-то побежал и вернулся с другим мужчиной.

– Товарищ Анна Р.? – во весь рот заулыбался мужчина. – Наконец-то, товарищ министр уже звонил, спрашивал…

– Кто?

– Станислав Р. … разве он не ваш брат?

– Брат.

– Ну вот, – обрадовался мужчина. – Милости прошу.

Они очутились среди ковров, картин и красивой мебели. Их покормили, переодели в платья. Они легли спать. Когда Анна проснулась, было светло. Она испугалась: Господи, светло, а она еще не в лесу. Вскочила. Не нашла топор, отломала ножку от стула, начала рубить… Услышала дочкин плач.

– Тихо, – закричала Анна, – у меня норма!..

Ей запомнились белые халаты, укол, дежурный, который складывал ее «норму» неаккуратной кучкой.

– Не так! – опять закричала она. Хотела объяснить, что укладывать нужно поленницей, но ее потянуло в сон.

Министр общественной безопасности Станислав Р. встречал сестру в варшавском аэропорту Окенче. Она его не узнала.

– Жаль, что не прислал лоскуток, – пошутила Анна и сразу начала рассказывать про Антония, но брат ее прервал:

– Ни с кем об этом не говори. Даже со мной.

Дома повторил с нажимом:

– Запомни на всю жизнь. Ни слова.

Брат поселил ее в вилле под Варшавой. Вилла была шикарная, и она перебралась в домик сторожа. Она любила рубить дрова, но в дом провели центральное отопление, и рубить стало незачем. Знакомый из Косова-Полесского рассказал, что Юзефа, ее младшего брата, русские застрелили в тридцать девятом, потому что он не захотел отдать им свой велосипед. Антония разыскать не удалось. Льва Соломоновича П. освободить досрочно тоже не удалось. Анна пыталась поговорить об этом со Станиславом, но он ее не слушал. Даже про дощечку не удалось рассказать. (Про дощечку с надписью «Антоний Р…», которая потерялась где-то в тайге.)

В пятьдесят пятом Анну послали в Москву – заниматься репатриацией поляков. Она зашла к Саре.

– Брат вернулся, – сказала Сара.

– Аня, – сказал Лев Соломонович П., – я вернулся не один. Думаю, вам надо познакомиться.

Анне было неприятно, что он назвал ее уменьшительным именем.

– Познакомиться? – удивилась она. – Да зачем же?..

В ссылке он женился. Жена была вольнонаемной, то есть имела нормальную работу, жилье, паспорт и свободу передвижения. Брак с вольнонаемной – огромное благо для ссыльного. Это означает настоящий дом, настоящую еду, настоящую женщину в настоящей постели…

– У тебя есть дочь, – сказала Анна. – Я понимаю, ты этой женщине многим обязан, но у нас с тобой дочь. – И тут выяснилось, что у вольнонаемной и Льва Соломоновича П. двое детей.

В Москве начался XX съезд. Все только и говорили о преступлениях, лагерях и докладе Хрущева, но Анну Р. преступления не интересовали. Известие о том, что Валя, жена Антония, после его ареста развлекалась с дружками из НКВД – их смех и пение слышал весь дом, – тоже оставило ее равнодушной. Анну Р. занимала одна-единственная мысль: вернется к ней Лев Соломонович или останется с вольнонаемной? Когда стало ясно, что Лев Соломонович к ней не вернется, Анна Р. взяла дочку за руку…

В аэропорту ее встретил Станислав Р. Он больше не был министром. В машине сказал:

– Обо мне пишут в газетах… Пишут о преступлениях, но я ничего не знал.

Анна не стала ему напоминать ни об их разговорах, ни об Антонии, ни о дощечке с нацарапанной гвоздем надписью. Она думала, что теперь не надо ждать Льва Соломоновича и, в сущности, так даже лучше.

5. Камень

Этой осенью Лев Соломонович П. по-прежнему занимается плазмой. Много лет назад он разработал собственные методы исследования, никогда прежде не применявшиеся, поэтому его часто приглашали председательствовать на разных симпозиумах – то в Париж, то в Амстердам… Этой осенью Льву Соломоновичу исполнилось восемьдесят два года и он впервые поехал за границу. Ему понравился финский лес. «Это был первый лес, который не вызвал у меня агрессии», – сказал он сестре. Сестру Лев Соломонович навещает ежедневно. Поработав с плазмой, идет на дачу царицыного фаворита на Воробьевых горах, в дом для прислуги, разделенный на десятки тесных, неудобных квартир, садится за стол под шелковым абажуром, уцелевшим в блокадном Ленинграде. По каким-то причинам он предпочитает пить чай у сестры, а не со своей женой, бывшей вольнонаемной. Маленькая сгорбленная женщина с жидким старомодным пучком на затылке и большими голубыми глазами ставит перед ним чашку и спрашивает:

– Есть хочешь?

Потом приносит ломтик черствого батона с сыром и начинает рассказывать о последнем камерном концерте в консерватории. Лев Соломонович рассказывает о плазме. Он не огорчился, что ему опять не досталось мясных консервов. Его не расстраивают предсказания астрологов. Он не боится ни морозов, ни голода. Он боится, что в современной лагерной литературе укоренится образ унижения и страха, хотя в лагерях были также люди огромного мужества и силы. Он хотел сказать об этом на Лубянке. Этой осенью там открывали памятный камень – памятник жертвам политических репрессий. Он хотел сказать, что это должен быть памятник и жертвам, и борцам, – и подошел к трибуне.

– Вы есть в списке выступающих? – спросил его один из организаторов митинга, созванного московскими демократами.

– Нет, – ответил Лев Соломонович.

– Значит, вы выступать не будете.

– Почему?

– Потому что вас нет в списке, – сказал демократ и попросил Льва Соломоновича П. отойти от трибуны.