Текст книги "К востоку от Арбата"

Автор книги: Ханна (Ганна) Кралль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Ханна Кралль
К ВОСТОКУ ОТ АРБАТА

КАК ХАННА КРАЛЛЬ ПУТАЛА СЛЕДЫ

1

Сбылась моя мечта: спустя сорок два года после первого издания и тридцать один год после последнего вновь выходит в свет книга «К востоку от Арбата»[1]1
  Сборник опубликован в Польше в 2014 г. (Здесь и далее, если не указано иное, примеч. переводчика.)


[Закрыть].

Книга, напоминающая о том, что Ханна Кралль промышляла контрабандой. Да еще из Советского Союза!

Ибо метод, которым она пользовалась как репортер, иначе как контрабандой не назовешь.

2

Итак, мы попадаем в эпоху, когда лучшим другом Польской Народной Республики является Союз Советских Социалистических Республик. О нем можно писать только хорошо – или ничего. Образ союзника в польских средствах массовой информации, в литературе и кинофильмах подлежит контролю, цензуре и строго дозирован. За этим следят две организации: Центральный комитет Польской объединенной рабочей партии и Главное управление по контролю за прессой, публикациями и зрелищами (по словам Тересы Тораньской[2]2
  Тереса Тораньская – известная польская журналистка.


[Закрыть], без разрешения цензуры нельзя было изготовить даже метку для трусов).

Достаточно вспомнить, что в 1960 году после выхода двух первых томов «Словаря польского языка» его автор, один из самых выдающихся польских гуманитариев профессор Витольд Дорошевский, предстал вместе со своими сотрудниками перед Комиссией по делам культуры ЦК ПОРП по обвинению в клерикализме и антисоветчине. Клерикализм проявился, в частности, в статье «избавить», ибо там было приведено словосочетание «избави Боже», а также в статье «дать» («не дай Бог»). Антисоветчина же обнаружилась в статье «гость». Авторы словаря воспользовались в качестве примера выражением «Незваный гость хуже татарина». Им было сказано, что на это может обидеться Татарская Автономная Советская Социалистическая Республика…

В статье «чудо»[3]3
  По-польски «чудо» – «cud», поэтому соответствующая словарная статья находится в первом томе словаря.


[Закрыть] представители высшей власти отыскали сразу и клерикализм, и антисоветчину. Чиновники потребовали убрать цитату: «О, матерь божия, ты в Ченстохове с нами, / Твой чудотворный лик сияет в Острой Браме / И Новогрудок свой ты бережешь от бедствий! / Как чудом жизнь мою ты мне вернула в детстве…»[4]4
  А. Мицкевич. «Пан Тадеуш» (перевод С. Мар). Новогрудок – сейчас город в Гродненской области Белоруссии, в прошлом – один из главных политических и культурных центров Великого княжества Литовского. В опубликованном в 1960 г. первом томе «Словаря польского языка» этой цитаты нет.


[Закрыть] – поскольку «получается, что чудо произошло на территории СССР, а это недопустимо».

Витольду Дорошевскому, автору «Основ польской грамматики», университетскому профессору с тридцатилетним стажем, пришлось на полном серьезе опровергать обвинения партийных функционеров. У обычно превосходно владевшего собой ученого дрожал голос. В наказание планируемый тираж словаря – двадцать тысяч экземпляров – был уменьшен до четырнадцати тысяч.

Пришедшее из-за восточной границы слово «ленинизм» имело личного телохранителя – помощника первого секретаря ЦК ПОРП Владислава Гомулки; он проследил, чтобы статьи «ленинизм» и «ленинский» в словаре не уступали по количеству строк «лемуру» и «леннику». (Строк изначально было девятнадцать, после 1989 года – всего шесть.)

С таким вот обостренным вниманием властей ко всему, связанному с Советским Союзом, вынуждена была иметь дело тридцатилетняя тогда Ханна Кралль, взявшаяся освещать жизнь Страны Советов.

В то время репортеру, писавшему об СССР, грозила опасность двоякого рода. Расскажешь правду – навлечешь на себя гнев властей, а текст все равно не опубликуют. Напишешь неправду – вызовешь насмешки, а зачастую и неприязнь читателей, а то и заработаешь репутацию прислужника Москвы.

3

А теперь загадка для молодых читателей.

У Ханны Кралль есть фраза о том, как доехать до сибирской деревни Вершина: «Автобус ходит ежедневно за исключением тех дней, когда дождь, когда снежные заносы, когда весенняя или осенняя распутица или когда дорога разбита – после дождя, распутицы и снежных заносов».

Критики отмечали эту фразу как пример мастерства автора и гениально сконструированную информацию. Что же в ней такого необычного?

Репортер сообщает, что автобус в Вершину ходит ежедневно, но вместе с тем исподволь дает понять, что автобус в сибирскую деревню не ходит практически никогда. Напрямую Кралль этого не говорит: ведь Советский Союз призван служить образцом счастливой жизни, где все буквально обречено на успех.

Малгожата Шейнерт[5]5
  Малгожата Шейнерт – польская журналистка, автор репортажей.


[Закрыть] называет это «путать следы».

4

Ханна Кралль приехала в СССР в 1966 году вместе с мужем – журналистом Ежи Шперковичем. В Москве они проработали три года.

– Секретарем редакции газеты «Жиче Варшавы» был тогда Леопольд Унгер, позже публицист парижской «Культуры», – рассказывает Ханна Кралль. – Он был свидетелем на нашей свадьбе, и ему пришло в голову отправить нас в Советский Союз. Ежи хорошо знал русский, поскольку родился в Вильно, и – по его словам – Советский Союз сам к нему пришел. Я еще не работала в еженедельнике «Политика», но пошла к Хенрику Здановскому, заведующему иностранным отделом, и предложила – раз я еду с мужем – тоже что-нибудь писать из Советского Союза, для их журнала. Особого восторга это у Здановского не вызвало. Он же не мог мне сказать, что писать об этом будет жутко скучно. Сказал: ну, попробуйте. Первым я прислала из Москвы репортаж «Поэтический вечер», потом еще несколько и через некоторое время ненадолго приехала в Варшаву. Когда я пришла к Здановскому, он уже вел себя иначе. «Редколлегия высоко оценила ваши тексты». Читатели эти репортажи тоже заметили. Мне твердили, что так оттуда еще никто не писал. Я очень удивилась, потому что писала, как умела.

5

Книга «К востоку от Арбата» интересна сегодня как текст не о Советском Союзе, а о том, как писать о Советском Союзе. Более поздняя литература, раскрывавшая подлинную природу советской империи, уже не была скована цензурой. «Арбат» же (как часто сокращали название сборника) написан особым, новаторским для своего времени методом. Этот метод позволял цензору (который зачастую был умен и понимал, что на самом деле хочет сказать автор) пропустить текст в печать, читателю – почувствовать, что его не водят за нос, а автору – что он не валяет дурака, штампуя «правильные» тексты.

Итак, запутывать следы (черта, характерная в семидесятые и восьмидесятые годы для многих репортеров – прежде всего Барбары Лопеньской, Малгожаты Шейнерт и Эвы Шиманьской[6]6
  Польские журналистки, авторы репортажей.


[Закрыть]) – первой, еще в конце шестидесятых, начала в своих «советских репортажах» Ханна Кралль.

Публицист Веслав Кот писал в 2000 году: «Кралль избегает обобщающих диагнозов, удивляя читателя мелкими бытовыми зарисовками. Она предлагает ему самому догадаться, что подлинный диагноз как раз и просвечивает сквозь незначительные, пустячные на первый взгляд события. Еще один элемент игры с польским читателем: где только возможно, автор предоставляет слово местным жителям, своим собеседникам – цитирует их будто бы простодушно, а на самом деле – ради эффекта саморазоблачения».

«Можете себе представить: во всей Одессе нет красных лент, – говорит мама Дьяченко, но тут же вспоминает, что разговаривает с зарубежным корреспондентом, который может плохо подумать об Одессе, и поспешно добавляет: – Неудивительно, что лент не хватает. Столько новых объектов в последнее время открывается».

Собеседники Кралль бдительны, поэтому автор часто дает понять, что ее воспринимают как человека постороннего. С этой целью и упоминается «заграничный корреспондент», в роли которого выступает она сама. Заграничным корреспондентам всегда представляют свою страну и ее строй в самом выгодном свете, ведь уже совсем скоро тот принесет счастье всем своим адептам. Однако порой гражданам, которых встречает на своем пути корреспондент, не удается скрыть какую-нибудь досадную деталь из повседневной жизни. Вот фрагмент, в котором автор деконструирует подобную реплику:

«Александра Павловна в тридцать два года стала главным инженером фабрики, на которой работает шесть тысяч человек. У нее муж-инженер и дочь. Есть „Москвич-408“, на котором они по воскресеньям ездят за город. Квартира; в квартире – два мебельных гарнитура, чешский и румынский.

– В области мебели наша промышленность пока не достигла должного уровня, – говорит Александра Павловна, и в этой искусной фразе ей удается уместить и критику, и ощущение пропорции (другие отрасли промышленности развиваются успешно), и уверенность (слово „пока“), что все наладится».

6

Читая «Арбат», следует помнить, что в этой книге нет случайных слов.

В тексте «Физики», социологическом портрете элитарной в те времена профессиональной группы – физиков из Дубны – звучит, например, слово «благоразумные».

«Они помнят войну, послевоенный голод, годы сталинизма, роль XX съезда… Они взрослые. Благоразумные. Они знают, что их работа позволяет заглянуть в тайны атомного ядра и при этом надежна, стабильна, востребованна. И будет востребованна всегда. Известно, какова роль физики в современном мире. Их роль. Мыслят они серьезно. Эффектных жестов избегают. И вообще, на патетику – особенно бессмысленную – их не купишь».

Слово «благоразумный» в 1967 году значило несколько больше, нежели оно значит для нас сегодня, в 2014 году. Благоразумие воспринималось советскими гражданами как политическая и житейская стратегия. Человек благоразумный не станет сознательно навлекать на себя гнев властей с неизбежно вытекающими отсюда неприятностями или репрессиями. «Благоразумие требовалось для того, – говорит сегодня Кралль, – чтобы делать свое дело, не лезть на рожон, не замараться, выйти сухим из воды, удержаться на плаву. – И добавляет: – Сейчас такие слова значат гораздо меньше, понимаются буквально. Слова вообще значат все меньше».

Итак, в сборнике «К востоку от Арбата» есть слова, за которыми в семидесятые годы читатель видел больше, чем мы сегодня. Читая книгу, следует обращать на них внимание.

7

Судя по прессе того времени, книга, включавшая в себя лучшие репортажи Кралль о Советском Союзе (всего их было написано гораздо больше), разошлась мгновенно. Десятитысячного тиража в 1972 году оказалось недостаточно.

Не будем забывать, что интерес к Советскому Союзу был невелик, большая часть общества относилась ко всему советскому неприязненно. Не стоит обманываться: никто в Польше семидесятых годов не рассчитывал прочитать правду об СССР в официальном издании. Чтобы понять причины популярности «Арбата», приведем фрагменты рецензий, появившихся сразу после выхода первого издания:

«Книга превосходная, и стоит задуматься почему, – писал К.И. в журнале „Виднокренги“ („Горизонты“). – Ханна Кралль владеет сложным искусством задавать вопросы, тогда как другие начинают с ответов».

Рецензент восхищается ее репортажем «Четыре миллиона шахматистов». О том, что жители этой страны – виртуозы шахматной доски, было широко известно, но лишь Кралль в своей книге удалось выявить истинный источник массового увлечения. Лучше всего объясняет эту проблему чемпион мира по шахматам Борис Спасский: «В шахматах можно найти все. Тот, кто любит выигрывать, а в жизни никакой выигрыш ему не светит, может наконец-то одержать победу». И заключает: «В шахматах у нас есть свобода решения». Таким образом, тема советских шахматистов воплощается у Кралль в эссе о границах личной свободы. В стране рабства шахматы дают человеку возможность быть свободным.

О свободе в тогдашнем Советском Союзе наглядно свидетельствует тот факт, что его жители не имели права свободно путешествовать. До 1974 года часть советских граждан была обязана иметь внутренние паспорта и без них не могла удаляться от места прописки. Миллионам людей в таком документе было отказано, и они оказались практически привязаны к месту жительства. Крестьяне имели право покидать его лишь на основании письменного разрешения, выдаваемого местными властями. Деревенским жителям разрешение на выезд давали, как правило, всего на один месяц.

Рецензенты подчеркивали также, что автор полагается на сообразительность польского читателя. «Кралль оставляет читателю зазор для додумывания, – писал Й.Ж. в газете „Дзенник Людовы“, – для самостоятельных выводов, не подводит к главной мысли за ручку. И в результате говорит больше, чем можно выразить словами. Приятно, когда к тебе относятся серьезно, тем паче когда вокруг царит засилье беззастенчивой публицистики, обстреливающей нас из идеологических орудий там, где следовало бы просто поставить точку».

– Разумеется, рецензии эти тоже подвергались цензуре, и разъяснить, что именно кроется за словом «больше», критик не мог, – говорит Кралль.

– Похоже, никто не ждал честной книги об СССР, – говорю я Ханне, – а тут такой сюрприз.

– Честная… не слишком ли сильно сказано? – возражает она. – Честность в данном случае – понятие относительное. Единственный текст, где мне удалось контрабандой протащить упоминание о событиях тридцать седьмого года, – «Кусок хлеба», о поляках из польской деревни Вершина.

Ханна Кралль имеет в виду истребление поляков в СССР в 1937 году. По распоряжению Сталина и приказу тогдашнего главы НКВД Николая Ежова, прозванного из-за его маленького роста Кровавым Карликом, выстрелом в затылок были убиты сто одиннадцать тысяч поляков. Во время этой операции их погибло гораздо больше, чем в Катыни. (В общей сложности в 1937–1939 гг. в СССР было уничтожено восемьсот тысяч представителей не русской национальности.)

– Перед отъездом из Вершины, – замечает Веслав Кот, – хозяйка сует изумленной журналистке кусок хлеба, твердя: «Бери, бери. В дороге всегда надо иметь кусок хлеба…», что выразительно свидетельствует о глубоко укорененном здесь страхе перед голодом, о котором, разумеется, никто не вспоминает в открытую.

Просматривая отклики на «Арбат», я заметил, что многие из них, даже обширные, не подписаны фамилией автора. Редакция указывает лишь инициалы. Так обычно поступают в случае коротких информационных сообщений в прессе, а не когда речь идет о серьезном аналитическом разборе литературного произведения. Я могу это объяснить лишь боязнью рецензентов открыто хвалить книгу, последствия появления которой непредсказуемы. Книга «хитрая» – трудно предугадать, что может ждать ее автора, а следом – и самого рецензента.

8

В нынешнее издание «Арбата» Ханна Кралль включила один более поздний репортаж. Он называется «Мужчина и женщина» и написан в начале девяностых годов, спустя двадцать лет после выхода первого издания, уже после смены строя в Польше. Что она хотела этим сказать?

– Репортаж написан другим почерком, – поясняет Ханна. – Так следовало бы написать весь «Арбат», если бы в то время я могла и умела так писать. И если бы в то время могли родиться слова, для которых тогда еще не пришло время. Да что там, весь этот текст вообще не мог родиться раньше.

Таким образом, новое издание книги «К востоку от Арбата» служит доказательством того, что авторский стиль зависит не только от развития писательского мастерства, порой его формируют и обстоятельства.

Мариуш Щигел

КУСОК ХЛЕБА

Из Польши ехали три недели.

Сначала остановились там, где сейчас город Черемхово. Огляделись – едем дальше! Приехали в Тихоновку. Там был густой березовый лес и росла земляника. Наелись досыта дармовой земляники, огляделись – едем дальше! Приехали в Вершину. Огляделись… Хотели ехать дальше, но дальше была только тайга, так что остались в Вершине навсегда.

Дорога до Вершины

Автобус ходит ежедневно за исключением тех дней, когда дождь, когда снежные заносы, когда весенняя или осенняя распутица или когда дорога разбита – после дождя, распутицы и снежных заносов.

В тот день не было ни дождя, ни распутицы, ни снежных заносов, и водитель сказал, что, скорее всего, доедем.

Из Иркутска мы выехали в пять утра. В шесть пошел дождь. К семи дорога превратилась в котловину, заполненную густой жирной глиной. Автобус встал. Водитель вышел и принялся внимательно осматривать глиняное месиво, в котором увязли колеса. Понятно: тактику обдумывает. Он кивнул (мы переглянулись и улыбнулись: придумал!) и сел за руль. Через пятнадцать минут автобус выбрался из глины. Проехали двести метров. Автобус встал…

– Ничего[7]7
  Здесь и далее курсивом выделены слова и фразы, в оригинале транслитерированные по-русски.


[Закрыть], – говорили женщины, успокаивая плачущих детей, – посидим, отдохнем…

Все понимали: дождь. На то и тайга, что в дождь через нее не проехать. Хорошо хоть дорога есть и – когда нет дождя – ходит автобус. Вот уже почти год как ходит.

Стали вытаскивать припасы: пирожки, крутые яйца, хлеб. Кто-то запел: «Любимый Иркутск – середина земли…» Женщины укладывали детей поудобнее. Шофер обдумывал детальный план покорения очередного этапа глиняного месива.

Через два часа дождь прекратился. Мы проехали километров сто и услышали треск.

– Всё, – пробормотал водитель. – Вал лопнул.

– Что случилось? – спросили сзади.

– Ничего, вал.

– А, вал.

Мы снова взялись за пирожки. Ели и пели «…середина земли», кружили по окрестным деревням в поисках мастерской, а потом разыскивали механика, а потом еще ждали, пока механик сварит вал. Никто не нервничал, не ругался, не удивлялся и не давал советов водителю. Через два часа двинулись дальше.

Спускалась холодная сибирская ночь. Мужчина вполголоса что-то рассказывал, женщина сонно напевала… Автобус затормозил. Вошел кто-то высокий, сутуловатый и окликнул тех, кто стоял на остановке. В тишине сибирской ночи, сквозь шепот русских слов, на дороге через вековую тайгу прозвучал силезский выговор:

– Ну, девки, сядойта, чйго стоите…

Я поняла, что Вершина и в самом деле существует.

В гостях у Петрасов

– Вдохни, Ханя, – сказал Петрас. – Какой воздух чуешь?

– Свежий…

– Польский воздух. Ханя, польский. Вдохни еще разок. Ну? А ты что думала! Хоть в России, хоть сибирские – мы не поляки, что ль?

Вошли в дом.

– Не тушуйся, Ханя, заходи.

Петрасо́ва уставилась, как на привидение:

– А мне нынче белье белое снилось… Поспадало с веревки, я и давай подбирать. Поутру говорю Бронеку: жди какую-никакую прибыль – и вот, нате, девка из Польши приехала. А чйго ты вся такая зеленая?..

– Да дорога эта…

– Хелька, ну-ка принеси капли!

– От болести или от слабости?

– Все неси.

Еще меня напоили отваром корня, который растет в тайге, и подслащенной сивухой («пей, Ханя, пей, сама гнала»), и «Московской» с имбирем, по-бурятски, и я почувствовала, что ко мне возвращаются силы и я могу отвечать на любые вопросы Петрасов.

– Ты из какой губернии, Ханя?

– Ты по железной дороге в Иркутск приехала?

– А чйго одна-то?

– Решила вас отыскать. Где искать, никто не знал, а мы давно слышали, что вы где-то здесь, в Сибири.

– Чудно́ говоришь, Ханя. Ой как чудно́… Это что ж, нынче в Польше все так гово́рят?

Как же без обеда

В шесть утра нас разбудил мотоцикл. Приехал председатель колхоза, бурят. Говорил по-русски и всячески распекал Петраса за то, что не сообщил о приезде делегации.

– Он не успел, – защищала я хозяина. – Уже ночь была.

– Но хоть принял-то вас, как положено иностранную делегацию?

– Конечно, даже лучше.

Председатель немного успокоился.

– Расскажите про колхоз, – попросила я, но он категорически отказался.

– Сперва позвоню в райком, скажу, что иностранная делегация приехала. Потом соберу коллектив: бригадир, передовики-трактористы, передовые доярки – чтобы вы могли поговорить с людьми. Потом обед в вашу честь.

– Зачем обед, я себя плохо чувствую…

– Ну и что. Можете не есть. Но если приезжает делегация – как же без обеда? Такой порядок…

Сел на мотоцикл и покатил в райком – за инструкциями.

История

Дожидаясь, пока соберется коллектив, я осматривала подворья. В Вершине их сто. На каждом – пятеро-шестеро детей и двое-трое взрослых, так что жителей в общей сложности около восьмисот.

Фамилии вершинцев: Петрас, Петшик, Масляг, Новак, Недбала, Янушек, Поспех, Вуйчик, Фигура, Викторовский, Каня, Конечный, Корчак, Лыда, Кустош, Митренга.

Имена детей: Карольча, Хеля, Марыся, Франя, Янек, Фелек, Павел, Валек, Антек.

Клички у собак польские. Чаще всего – Бурек, потому что запомнился стишок из польской хрестоматии: «Это Бурек, пес лохматый, сторожит он наши хаты». А вот кошек, которые в стишке не упоминаются, называют на русский лад. В основном они Васьки.

Из нынешних жителей деревни в Польше родилось пятеро, помнит Польшу один.

Приехали сюда поляки в 1910 году в результате реформ Столыпина: в конце XIX века были введены льготы для крестьян, желающих переселиться в Сибирь.

В эти края двинулся народ из бедных перенаселенных деревень России, Белоруссии, Украины – и Польши. Из-под Кракова и Кельце, а также из Заглембья[8]8
  Заглембье Домбровске (Домбровский угольный бассейн) – северо-восточная часть Верхнесилезского каменноугольного бассейна, исторический и географический район на юге Польши.


[Закрыть] приехало сперва несколько мужиков – разведать, что такое Сибирь. До́ма рассказали: лес близко – сосну срубишь, так та прямиком в печь летит – и древесину дают бесплатно. Это решило дело. Крестьяне собрали «телеги, плуги и сундуки» и приехали «по железке». По приезде получили землю и лес, выменяли у бурятов топоры на портки, стали рубить этими топорами лес и строить дома. И остались в Вершине навсегда. Шестьдесят лет живут в Сибири. За все это время никто к ним из Польши ни разу не приехал. Польские газеты они не выписывают, потому что читают с трудом. Учитель польского языка был до 1929 года. До 1941-го был ксендз. Рождество и Пасху празднуют по католическому, а не православному календарю. Молятся только старики, но детей крестят все. Поскольку священника нет, крестят сами. Специально в свое время съездили в Иркутск к ксендзу, чтобы научил, как лить воду и что говорить. На похоронах поют по-польски, но с этим стало сложно – поумирали те, кто знал обрядовые песни.

Национальных костюмов ни у кого уже нет. Последним был краковский – у Мирека Блажея, но Блажей наказал себя в нем похоронить. На кладбище надписи по-польски: Конечная Моника Юзефовна, Янашек Роман Станиславович. С ошибками: например, в слове «umarł» («умер») нигде нет концевого твердого «ł». Все велят хоронить себя «в родной земле, в Вершине стало быть» – даже те, что разъехались и в браке с русскими. Русские жены и мужья привозят откуда-то из России гробы и говорят: «Таково было его (или ее) желание».

На всех могилах кресты. На одной – крест и красная звезда. Тут лежит Владек Новак, комсомолец. Отец Владека хотел поставить крест, а комсомол – звезду, так что звезду прикрепили к кресту.

На могиле Витека Куцека торчит из земли бутылка «Московской», накрытая стаканом. В православный день поминовения – родительскую субботу – русские приходят на кладбище поминать родных. Едят, пьют, плачут, а что не допьют и не доедят – оставляют усопшим. Так что недопитая водка на могиле означает: на польское кладбище приходили помянуть Витека Куцека его русские друзья.

Русских друзей у вершинцев много. Русские дети говорят по-польски, а Колька Даниленко играет на гармошке «Czyje to polusie nie orane, mojego Jasiecka zaniedbane» и «Dziewczyno ty moja, ty ulubiona, daj buzi, daj buzi, będziesz zbawiona…».

Говорят они на диалекте, вставляя переиначенные на польский лад русские слова. Не осознавая этого. Только учительница, преподающая в русской школе, смутно догадывается, что язык, на котором она говорит, – не литературный. Она задает мне массу конкретных вопросов: «А как правильно сказать: надзевалка или надзеволка?» – «А что это такое?» – «Ну, сорочка». Или: «Когда говорят kiej, а когда – kaj?..[9]9
  Kiej – когда; kaj – где (силезский диалект).


[Закрыть]»

Они читают про Польшу в советских газетах и знают, что после войны она изменилась, но представить себе все это не в состоянии. Зато ту Польшу, которую с умилением вспоминали родители, – видят и представляют. Польшу 1910 года. Нищие деревни под Краковом. Потому, вероятно, иногда говорят странные вещи, например: «Останься до завтра, Ханя, поглядишь на трактор». Или, с сомнением: «В Польше люди босиком ходят? Матери наши босиком ходили и говорили, что обувки на каждый день жалко».

Достаток

Хозяйства у них зажиточные. Приусадебный участок – согласно колхозному уставу – 0,6 гектара, но чего там только нет: дом, овин, хлев, курятник, сад, огород, теплица, ульи… Поскольку вокруг тайга, а древесина по-прежнему дармовая, все постройки деревянные. Зимой топят только дровами. Участок разгорожен дощатыми заборами: пасека, теплицы, сад – все отдельно… Чисто, аккуратно, уютно. Дом состоит из двух половин (в одной посередине огромная русская печь); в огороде есть еще летняя кухня. Говорят, никогда им так хорошо не жилось. Лишь бы только не было войны и достало сил работать…

К работе по хозяйству приобщены все, вся семья, включая детей. Если труд не удается совместить с учебой, ребят в школу не отправляют. Вероятно, поэтому за всю шестидесятилетнюю историю деревни высшее образование получили только пять человек. Все пятеро учительствуют, поскольку в мечтах, которые привезли с собой их родители, было место лишь для двух профессий – учителя и ксендза.

Буряты – которые еще недавно носили одежду из звериных шкур, а тканые штаны впервые увидели, получив их от поляков в обмен на топоры, – охотнее едут в город учиться, а закончив институт, занимают самые важные должности: председатель колхоза, зоотехник, врач, директор школы… В местной школе среди учителей двое поляков, трое русских, а бурятов – десять. У Вершинских поляков подобных притязаний нет. Они считают, что к учебе стремятся те, кто не хочет работать.

Учительница русской школы Наталья Янашек убеждает земляков, что учиться необходимо, но на последнем заседании сельсовета опять поднимался вопрос о том, что несколько семей в Вершине не посылают детей в школу.

Обед

Между тем время идет. Председатель колхоза вернулся из райкома, говорит, что уже известил двух передовиков труда – того, который за восемь дней засеял пшеницей восемьсот тридцать гектаров, и того, что засеял двести гектаров кукурузой, – а также передовых доярок и лучших работниц птицефермы, и сейчас можно будет садиться за стол.

Стол накрыли в саду у Петшиков. Сад чудесный, большой, отгороженный от остальной части усадьбы. Рядом летняя кухня – там женщины готовят пир. На столах яйца, сыр, куры, грибы, мясо, компоты, маринованные овощи, все свое, домашнее, извлеченное из кладовок и погребов.

Рассаживаемся. Я, как гость, на почетном месте, между председателем колхоза и представителем советской власти Маслёнгом, напротив – бригадир Петшик. Председатель колхоза дает знак председателю сельсовета. Маслёнг встает и, из уважения к председателю колхоза, произносит по-русски:

– Слово для приветствия делегации польских журналистов во главе с Ханной Кралль имеет товарищ Петшик…

Бригадир Петшик говорит про них, про сибирских поляков. Именно так они себя именуют. Говорит об их родине – Советском Союзе. Для них существует только эта одна, советская, сибирская родина. И заканчивает: мы здесь шестьдесят лет, и наши дети говорят по-польски, а если через шестьдесят лет приедет другой корреспондент, то дети, которых он увидит, тоже будут говорить по-польски…

Спрашивают, что в Вершине произвело на меня наибольшее впечатление. То, что между полями за пределами личных участков, отвечаю я, нет межей. И что дети по ночам сквозь сон говорят по-польски…

Они знают, что такое межа, но не понимают, почему отсутствие межей может производить впечатление. Моего вопроса насчет конфликтов из-за межей они тоже не понимают, и я прекращаю объяснения.

– Нашего сибирского поляка никто тут никогда не обижал. Ни русский, ни бурят, ни хохол, – возвращается к самому главному бригадир. – А объединяет нас все, что мы вместе пережили. И сорок первый год, когда воевали в сибирской дивизии под Москвой. И сорок четвертый, когда все ели корни пастернака и березовую кору. И тридцать седьмой, когда ночью стучали в дверь. И за ихними приходили, и за нашими, никакой разницы. А сейчас нас объединяет то, что можно так хорошо, так спокойно жить.

Они знают, кто в 1937 году шепнул кому надо фамилии вершинских поляков. Всегда знали. Даже после 1956 года, когда люди начали возвращаться, а в Вершину никто не вернулся, – даже тогда его не убили. Приходили к нему и говорили: из-за тебя погиб мой отец… А он им: простите меня, люди… Когда он умер, на его похороны никто не пошел, ни один человек, хотя хоронят тут всегда всей деревней.

К нашему столу в саду у Петшиков подошла маленькая старушка бурятка. Ей тут же освободили место, поспешно подали прибор.

– Если бы она пришла в мой дом, – обратился ко всем Петрас, – и сказала: мне негде жить, я бы сказал – оставайся у нас навсегда. И каждый в Вершине сделал бы то же самое.

– Каждый, – подтвердили за столом.

– Когда в тридцать седьмом я осталась без родителей, одна, с младшими братьями и сестренками, и никто нам, детям «врагов народа» не осмелился помочь, она, бурятка эта, тайком принесла хлеб, – шепчет Наталья Янашек.

Девяностосемилетняя женщина догадывается, о чем идет речь, улыбается, и мы обе хорошо понимаем, что теперь уже не я за этим столом – почетный гость.

«Московской» и апельсинового ликера в бутылках все меньше. Собравшиеся сбились с официального тона, перестали называть друг друга по отчеству. Неудивительно. Все за этим столом – родственники. Бригадир Петшик, оказывается, племянник Фигуры, заведующего фермой. Фигура – шурин председателя сельсовета Маслёнга. Маслёнг – брат Новакувой, Фигурувой и Корчакувой, а муж Новакувой, то есть зять Маслёнга, – заведующий конюшней и брат…

– Очень трудно руководить такой бригадой, – говорит Петшик. – Сделаешь кому-нибудь замечание, а тебе в ответ: «Ты как с дядей разговариваешь?»

Петшик рассказывает о польской бригаде: его ребята – самые большие индивидуалисты в многонациональном колхозе, каждый обо всем имеет свое мнение, каждого приходится убеждать, но уж если убедишь, работает отлично; с чувством юмора у них все в порядке – шутки понимают с полуслова и подхватывают на лету, лучшие колхозные анекдоты рождаются среди поляков; они лучше всех ездят верхом и отличные охотники. На счету Зенека Митренги уже двенадцать медведей, а Петшик, когда жене хочется шубку, идет в тайгу и приносит соболя.

«Московская» закончилась, остался апельсиновый ликер.

– Может, споем? – спрашивает Наташа, которую на польский лад называют Натальча.

 
Что ж вы головы повесили, соколики,
Или выпить захотели, алкоголики…
 

– Нет, Натальча, нет, не стоит такое корреспонденту петь, – одергивает ее доярка Бальвина Каня. – Уж лучше это:

 
Пропьем сестру, прогуляем брата,
Мы на то надеемся, что Сибирь богата…
 

Пожилые женщины предлагают спеть что-нибудь по-польски.

Приходит Колька Даниленко с гармонью. Натальча приглашает Петшикуву, а меня приглашает Бальвина Каня. Похоже, веселье затянется на всю ночь.

Утром Наталья Янашек провожает меня на автобус. Мы ищем его по всей деревне, потому что идет дождь и неизвестно, где автобус сегодня остановится.

Я держу хлеб, который перед уходом сунула мне Наталья.

– Зачем? – говорю я. – Я в Иркутске поем.

– Бери, бери. В дороге всегда надо иметь кусок хлеба…