Текст книги "К востоку от Арбата"

Автор книги: Ханна (Ганна) Кралль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

ЧЕТЫРЕ МИЛЛИОНА ШАХМАТИСТОВ

В Москве на Гоголевском бульваре, в особняке, некогда принадлежавшем купцу и оперному меценату Зимину, располагается Центральный шахматный клуб СССР. Его члены – мастера спорта, гроссмейстеры и перворазрядники – пять тысяч человек. Шахматные клубы в разных городах объединяют тех, кто в мастера не вышел, – таких четыре миллиона человек. Неорганизованных шахматистов и шахматных болельщиков – в несколько раз больше.

В вестибюле клуба витрина. На почетном месте – фотография Ленина, играющего в шахматы с Горьким.

Диаграммы показывают, как в Советском Союзе рос интерес к этой игре. До революции шахматистов было пять тысяч, в 1933 году – триста тысяч, в сороковые годы произошел резкий скачок. С тех пор статистика оперирует миллионами.

Кто же эти люди, играющие в шахматы?

Членами Центрального шахматного клуба состоят дирижер Большого театра, режиссер, классик советского кинематографа, драматург театра «Современник», директор Института редких металлов, писатель.

– Но есть и простые люди, – говорит директор клуба.

– Например?

– Например, инженеры.

– А еще попроще?

– Ну, проще, чем инженеры, пожалуй, нет… Впрочем, извините, есть один колхозник. Слушай, как фамилия нашего колхозника? Ну, того, что в резиновых сапогах ходит?

– Шевохин.

– Ах да, Шевохин. Пастух. Честное слово, пастух. Образование – семь классов, заинтересовавшись шахматами, начал читать книги на эту тему, потом на другие темы, а теперь начинает любить музыку. Шахматы страшно развивают человека. А почему он до сих пор ходит в клуб в резиновых сапогах? Чтобы подчеркнуть!

Люди вообще растут под влиянием шахмат – и перестают быть пролетариями. Были, к примеру, в клубе пароходный кочегар, кузнец и грузчик. Кузнец стал гроссмейстером и профсоюзным деятелем. Кочегар – мастер спорта, ездит за границу, не работает, государство его содержит. Грузчик уже учится на заочном.

Шахматы как компенсация

Гроссмейстер Юрий Авербах, главный редактор журнала «Шахматы в СССР», отмечает, что в шахматы часто играют люди с теми или иными изъянами. Даже среди членов Центрального клуба – четверо слепых и несколько калек. В Перловке живет шахматист Борис Пуганов, потерявший на войне обе руки и обе ноги. Сначала подумывал о самоубийстве. Когда он стал крупным шахматистом, жизнь обрела смысл: Пуганов консультирует окрестных жителей, пользуется авторитетом у молодежи, дома у него повсюду шахматные часы и столики с шахматными досками, на которых он разыгрывает партии по переписке. Целыми днями Борис кружит между этими столиками, обдумывает ходы и переставляет фигуры культями рук.

Шахматы как элемент престижа

Престиж знаменитого шахматиста сравним разве что со славой ученого или прима-балерины Большого театра. Шахматы (на том уровне, на каком играют Спасский или Таль) считаются интеллектуальной игрой. Это вам не грубый бокс и не плебейский футбол. Знаменитые шахматисты в своих публичных выступлениях именуют шахматы то «наукой», то «видом искусства». Оба определения привлекательны и придают этой игре благородный привкус.

Во время матча на первенство мира (перед театром, где он проводился, собиралось по нескольку тысяч человек, а возле клуба, из которого шахматисты ехали на игру, уличное движение оказалось полностью парализовано) в печати появлялись комментарии в таком духе:

Он ступает по родной земле, которую рассыпали на тротуаре! Ее привезли из Армении соотечественники Тиграна! (О Петросяне.)

И вот все бросаются к входной двери. Слышны аплодисменты. Из-за угла выезжает его «Волга» и медленно движется по направлению к мостовой… (Это о Спасском.)

Ясно, что борьба будет напряженной. Мои симпатии на стороне Бориса. (Слова Юрия Фокина – политического обозревателя Центрального телевидения СССР.)

Ничьей не будет. (Слова А. Таланова, слесаря завода «Моссельмаш», члена бригады коммунистического труда.)

Заносчив ли Борис Спасский? Я бы не осмелилась это утверждать. Можно ли сказать об английской королеве, что она заносчива в силу своего монаршего положения? Она просто королева. А Борис Спасский – просто Борис Спасский.

Пожелай знаменитые советские шахматисты воспользоваться своим положением, им жилось бы несравнимо легче, чем другим советским людям.

Михаил Таль, бывший чемпион мира по шахматам, рассказывает, что не было таких затруднительных положений, выпутаться из которых ему не помогла бы его фамилия. Однажды его задержала милиция: ночью сидел в зале ожидания на вокзале с очень молодой девушкой. Девушка дремала, спать ей было негде: она приехала из Риги болеть за Таля, – а Таль сидел с ней рядом и обдумывал отложенную партию. Когда задержанных привели в отделение, оказалось, что им придется подождать, поскольку товарищ начальник очень занят. Прошло несколько часов, а товарищ начальник все был занят; ворвавшись в конце концов в кабинет, Таль увидел, что тот сидит над шахматной доской с его вчерашней незавершенной партией. Потом он сам постелил Талю на диване, накормил, а слишком юную особу отчитал за то, что отнимает у гроссмейстера его драгоценное время.

Шахматы как лекарство

С недавних пор их используют в советской психиатрии. Они помогают врачу установить контакт с больным, так что играть учат и врачей, и пациентов. Это особенно важно при шизофрении. Больные, неохотно общающиеся с окружающими, в процессе игры раскрываются: понятнее становятся их реакции, эмоции, специфика мышления. Шахматы – один из методов диагностики, но порой и сами служат лекарством. У Михаила Таля и на эту тему имеется байка. (Друзья свидетельствуют, что все байки Таля – чистая правда.) Однажды врач-психиатр попросил Таля сыграть партию с пациентом, чья болезнь проявлялась исключительно в том, что он воображал себя лучшим шахматистом всех времен и народов. Утверждал, что выигрывал и у Алёхина, и у Капабланки. «Нужно, чтобы кто-нибудь у него выиграл», – сказал врач.

Он пригласил больного и Таля к себе. Кто такой Таль, пациенту не сказал. Расставил шахматы. Больной снял с доски несколько фигур, давая партнеру фору. «Нет-нет, – отказался Таль, – пожалуйста, оставьте». Играл гроссмейстер не очень внимательно, и, когда заметил свою ошибку, было уже поздно. Он проиграл. «Не огорчайтесь, – сказал ему партнер, – для дилетанта вы вполне прилично играете…»

Таль тогда – в 1961 году – был чемпионом мира по шахматам. О его противнике не слыхал никто, кроме врачей психиатрической клиники в Риге. «Сыграем еще раз», – нервно попросил Таль.

– Никогда еще, – рассказывает он, – я не играл в таком напряжении. Ни к одной партии на чемпионатах мира не отнесся так серьезно. И ни одна победа не далась мне таким трудом…

Спустя несколько недель больного выписали из клиники. В Риге по случаю годовщины Октябрьской революции были устроены публичные шахматные турниры с участием чемпионов. На одном из турниров Таль увидел «своего» пациента. Попросил сыграть с ним партию. Тот сделал несколько ходов – и гроссмейстер остолбенел. Его противник играл посредственно, бесцветно, вяло. И Таль понял: теперь этот человек совершенно здоров.

Шахматы как педагогический прием

Игра в шахматы благотворно влияет на общее развитие. Учит логике, умению прогнозировать, четкости и дисциплине мышления… Сделана попытка использовать эти ценные качества в области школьного образования. В нескольких классах московских, ленинградских и мелитопольских школ начали обучать детей игре в шахматы, и это дало прекрасные результаты. Дети, играющие систематически, опережают ровесников в умственном развитии, лучше учатся, реже остаются на второй год. В Павлыше, в сельской средней школе, где директорствует Василий Сухомлинский, игра в шахматы обязательна для всех учеников без исключения.

– Без шахмат нельзя представить полноценного развития умственных способностей и памяти ребенка, – говорил Сухомлинский, самый выдающийся педагог современности, которого сравнивают с Макаренко и Кормаком.

Шахматы могут стать поводом для анализа литературного текста. Гроссмейстер Юрий Авербах проанализировал поэму Яна Кохановского «Шахматы». Он установил, что в ней описан первый в истории шахмат матч претендентов (играли, как мы знаем, соперники, добивавшиеся руки принцессы Анны). Затем, следуя поэтическому повествованию, Авербах воссоздал партию, начинающуюся ходом пешкой d2-d4, на что черные отвечают d7-d5… Игра не была закончена в первый день, говорит гроссмейстер, и Кохановский, как пристало опытному комментатору, детально разбирает отложенную партию, давая болельщикам возможность оценить шансы сторон. Авербах также скрупулезно изучил эти шансы и представил два неплохих варианта мата. В заключение он защищает Кохановского от самого себя. Тот признается в «Шахматах», что подражал итальянскому поэту Марко Вида; Авербах проанализировал его поэму и пришел к выводу, что мат королем и ладьей, который у Вида ставит Аполлону бог Меркурий, примитивен, тогда как у Кохановского эндшпиль проведен на высоком профессиональном уровне. Такой финал, по мнению советского гроссмейстера, никак не позволяет говорить о подражании Яном Кохановским Марко Вида.

Шахматы как подспорье для экономики

У задач, стоящих перед шахматистом, много общего с целями экономики. Эффективность методов, экономия средств… подобных аналогий можно найти немало. Это значит, что, если сконструировать вычислительную машину, успешно решающую проблемы шахматной игры, она пригодится и для управления экономикой.

Трудность заключается в разработке программы.

До сих пор над программой трудились математики, они же сконструировали машину, сыгравшую в шахматы с американским аппаратом. Матч этот назвали «матчем столетия», две партии закончились вничью, а две – победой советской машины. Однако уровень матча был невысок – шахматисты объясняют это тем, что их не привлекли к сотрудничеству.

Теперь программой для вычислительной машины, играющей в шахматы, занимается сам Михаил Ботвинник, многократный чемпион мира, в сотрудничестве с математиком из новосибирского Академгородка Владимиром Бутенко.

Машина, запрограммированная по их методу, играет уже на уровне шахматиста-перворазрядника, то есть гораздо лучше, чем та, что участвовала в матче столетия. Ботвинник полагает, что за год преодолеет все сложности и его аппарат сумеет одержать победу над любым соперником.

Как и всякое сообщество, стоящее на пороге полной автоматизации, шахматистов охватило замешательство.

– Значит ли это, что живой поединок потеряет смысл? – спросили у Ботвинника на собрании в Центральном клубе.

– Ни в коем случае! – заверил он. – Даже наоборот. Играть станет еще интереснее. Машина сможет подсказать множество новых интересных решений, ранее человеку неизвестных.

Шахматы как благородная страсть

Борис Спасский знает о шахматах такие вещи, которых никогда не узнать даже наилучшим образом запрограммированной машине.

– В шахматах, – рассказывал он мне, – можно найти все. Тот, кто любит выигрывать, а в жизни никакой выигрыш ему не светит, может наконец-то одержать победу. Тот, у кого есть воображение, может на шахматной доске создать для себя целый мир. А для того, кто хочет уйти от реальной жизни, этот мир может стать прибежищем. Я рад, что играю в шахматы, и думаю, что всегда буду играть.

В августе 1968 года я был в Стокгольме и участвовал в сеансе одновременной игры в Королевском саду. Там присутствовали писатели, художники, теннисисты, элита Швеции. Я играл с одним знаменитым голливудским актером. Это требовалось для рекламы. Голливудской звезде, разумеется, не мне.

В этом Королевском саду, да и в Швеции в целом меня принимали необычайно тепло. Необычайно! А дело было в августе…[10]10
  В августе 1968 года войска стран Варшавского договора вторглись в Чехословакию. К гражданам СССР в Европе относились не лучшим образом – Спасского это не коснулось. (Примеч. автора.)


[Закрыть]

Я рад, что играю в шахматы.

В отличие от кибернетики, генетики или социологии, игру в шахматы никогда не запрещали. В отличие от истории, в шахматах никогда не находили ничего сомнительного. В отличие от живописи, шахматы не дают повода говорить об абстракции.

Я рад, что играю в шахматы.

В шахматах существует свобода – хоть и в строго очерченных границах. Такой границей является ход вашего партнера. В шахматах у нас есть свобода решения. Правда, в четко обозначенных пределах, но пределы устанавливаем только мы, я и мой партнер, никто больше.

Я страшно рад, что играю в шахматы.

ПОЭТИЧЕСКИЙ ВЕЧЕР

На автозаводе имени Лихачева сегодня состоится поэтический вечер Сергея Какурина, шофера.

Сергей Какурин уже на месте. Он пришел в черном костюме, сидит у стены, немного вспотел, руки дрожат.

Публика рассаживается. Кто-то принес толстую книгу – словарь иностранных слов. («В прошлый раз я не понял одно слово…»)

Глеб Сергеевич, консультант по поэзии, говорит, что в последнем номере журнала «Москва» опубликована статья Забелина:

– Очень интересная статья. Советую прочитать – ради духовного и интеллектуального обогащения.

В зале человек сорок, половина – члены литературного объединения при ЗИЛе. Несколько пенсионеров, десятка полтора молодых. Инженеры, бухгалтеры, рабочие и замдиректора завода. У одного из молодых длинные волосы, челка и водолазка. Один из пожилых – в темном костюме с Золотой звездой Героя Советского Союза.

– А теперь попрошу товарища Какурина почитать свои стихи, – говорит Глеб Сергеевич.

В руке с татуировкой блокнот.

– Стихи я сочиняю, сидя за рулем. Стихотворение «В литейном»:

 
Вот печь наклонилась,
                                  и звездами-искрами,
Сверкая, струится сквозь летку
                                               металл…
 

Владелец словаря листает страницы:

– Аналогия… Аппликация… Да тут вообще нет слов, пригодных для поэзии.

 
Литейщики-зиловцы смогут вполне
Наполнить металлом Большую
                                              Медведицу
И сделать корону в подарок Луне…
 

И еще: «Стихотворение дочери», «Яблоки», «Мысли мои беспокойные».

 
А вы от меня прячетесь
В строчках стиха не звучащие,
В сердце моем не проверенные
И воображением не согретые…
 

– Товарищи, начинаем обсуждение, сперва вопросы.

– Разве металл может струиться звездами?

– Как товарищ Какурин представляет себе рабочих литейного цеха, делающих что-то в подарок Луне, а уж тем более – Большой Медведице? С их-то образованием? Они только отливки делать умеют. Какая тут связь с космонавтикой?

– Почему у него нет рифм?

– Потому что это белый стих. Кстати, ритмически хорошо организованный (инженер).

– В конце концов, вся античная литература написана белым стихом (бухгалтер).

Валя Резник, слесарь, поэт, единственный из членов литобъединения принятый в молодежную студию при Союзе писателей:

– Не понимаю, к чему эти детали. И не понимаю, зачем, ты, Сергей, пишешь такие стихи. Откуда у тебя эта романтика, эта дурацкая, гнилая романтика мозолей и пота? У кого ты этому научился? Знаю! Позаимствовал у газетных поэтов, этих хитрецов, спекулирующих на рабочей тематике. Но нам, знающим, что такое мозоли и пот, следовало бы запретить, категорически запретить подобные спекуляции!

Паташов, ближайший друг Вали Резника, офицер:

– Таких стихов тысячи написаны. Честное слово, тысячи. Только вот я их не читал. И твои стихи, Какурин, читать не стану. Вы только поглядите. Какие он употребляет слова. Если река, то непременно бурная. Если профессия – трудная. Если дружба – суровая. А если мать, то родимая наша земля. А мысль где? Мысли я не вижу. Вот что ужасно. Ты меня извини, Какурин, но я иногда встречаю эти твои стихи – такие, как твои, – в газетах. Они вызывают отвращение. Они как мертворожденные дети. Ты не имеешь права вызывать своими стихами отвращение. Нельзя отбивать у людей тягу к поэзии! Это нужно запретить! Об этом нужно трубить на каждом углу! Вот на каждом углу, честное слово!

Паташов кричит. Валя кричит; Губарев, рабочий, Валин ровесник, тоже кричит.

– Что за глупости вы говорите! Вам бы все о ромашках писать, а писать нужно о партии! Правильно Какурин делает. Пускай пишет!

Теперь уже все кричат. Паташов, Резник, Губарев и зал. Инженер-пенсионер их успокаивает. Консультант улыбается. Губарев восклицает:

– А твои стихи, Паташов, если хочешь знать, ничуть не лучше.

Консультант перестает улыбаться.

– Представьте себе, товарищ, что тут не Паташов сидит, а Виссарион Белинский. Писателем Белинский был очень плохим, а критиком – блестящим.

Это производит впечатление; зал стихает. С консультантом явно считаются. Он семь лет руководил литературным объединением при Горном институте в Ленинграде. Из этой студии вышла группа прекрасных поэтов: Горбовский, Кушнер, Тарутин, Агеев. Вся молодая поэзия Ленинграда – воспитанники Глеба Семенова. Он, что же, учит людей писать? Нет. Он говорит, что просто каждый пятый геолог – поэт, нужно лишь уметь его направить. Пока Семенов еще не знает, являются ли зиловцы поэтами, но полагает, что если они научатся отличать плохие стихи от хороших, любить хорошие и толково объяснять, почему те им нравятся, то его задача как консультанта по поэзии будет выполнена.

Итак, зал затихает, и Крупенин, рабочий, поэт (в литобъединении все пишут стихи, прозаиков немного) – так вот, Крупенин просит слова, хотя предупреждает, что не совсем по теме.

– Я тоже когда-то хотел написать стихи про литейный цех. Пошел. Подумал: может, увижу что-то необычное, что меня затронет, может, стихотворение потом напишу. Вижу: на земле капли жидкого металла, искры по всему цеху. Говорю себе: искры, ну разве это не прекрасно – искры, как бенгальские огни, нет, как звезды, нет, как золото, нет, как Вселенная… Но сам понимал, что, по сути, ничего за этим не стоит. Искры как искры. Да, вот они, летят себе. Не написал я стихотворения. Это я, товарищи, просто так вам говорю, в общем-то не по теме.

Инженер Ушатиков, староста литобъединения, рассказывает, как однажды после занятий к нему подошел Какурин и сказал:

– Знаете, Николай Сергеевич, я сегодня понял: все, что я до сих пор писал, это не стихи.

Инженеру хотелось бы услышать, понимает ли теперь сам Какурин, что такое стихи, ведь это немаловажно.

Инженер работал в производственном отделе, но бросил эту работу ради литобъединения. Так он чувствует себя ближе к литературе и вообще к творчеству. Объединение существует тридцать восемь лет, создано по инициативе Горького. Для того чтобы рабочие учились понимать литературу и сами ее создавали. Рабочие ЗИЛа, члены объединения, становились заместителями главных редакторов серьезных журналов, а также известными поэтами. В их объединении начинала Белла Ахмадулина. Она работала монтажницей… такая она тогда была, да… вот в таком коротеньком платьице тут бегала, потом поступила в Литинститут имени Горького и прославилась. Но Белла – наша. Литобъединение посетило много именитых гостей. И Чарльз Сноу, английский писатель, и какой-то битник из Америки, и француженка Натали Саррот. Когда Аксенов, штукатур по профессии, прочитал этой Натали свои переводы из Бодлера, у нее слезы выступили на глазах, все видели.

Дискуссия в литературном объединении продолжается.

Мужчина со звездой Героя Советского Союза – солидный, уравновешенный – обращается к возбужденному Паташову и к Вале:

– Вы слишком много думаете о своем писательском ремесле и слишком мало – о тех, для кого пишете, о рабочих. Это эгоизм. Какая людям выйдет польза, вот что важно. Я в своих стихах показываю, чем живет рабочий коллектив, а как я пишу – это дело десятое, и мы будем бороться именно за то, чтобы работа наших поэтов приносила реальную пользу, а не чтобы товарищи так бесплодно критиковали друг друга.

С героем не полемизируют. (Смутил? Убедил?)

Еще берет слово консультант и говорит, что нужно как можно больше читать – мы не имеем права не знать того богатства, какое являет собой русская литература. А когда будем знать, станем гораздо меньше гордиться своими достижениями и к себе будем относиться строже.

Потом, уже практически на ходу, кто-то скажет (напомнив тем самым, что главный сегодня – Сергей Какурин): «Я в тебя, Сергей, верю, несмотря ни на что». И Какурин благодарно кивнет. А еще староста литобъединения сообщит, что следующая встреча, как обычно, через неделю, в среду, будут обсуждаться рассказы товарища Плотниковой.

И все разойдутся, потому что время уже позднее, а завтра к шести на работу.

«МОРЯК», ИЛИ ОДЕССА

«Моряк» существует на самом деле. Тот самый, о котором Паустовский говорит в книге «Повесть о жизни», тот, в котором Бабель печатал свои первые одесские рассказы. Который вошел в литературу и в легенду.

Костя позвонил

В двадцатые годы «Моряк» был одной из самых интересных газет. Печатали его – по причине отсутствия бумаги – на цветных чайных акцизных бандеролях. По понедельникам и средам – на кремовых, по четвергам – на розовых, а по вторникам – на сиреневых. Гонорары – по причине отсутствия денег – выплачивали перламутровыми пуговицами, синькой для белья, иногда табаком.

Из постоянных сотрудников тогдашнего «Моряка» жив Яков Кравцов, последняя его должность – заместитель главного редактора, сейчас на пенсии. Кравцов вспоминает, как однажды на пляже встретились Иванов[11]11
  Технический редактор «Моряка» Евгений Иванов.


[Закрыть], Паустовский и он и как Иванов сказал: «Мы завинтим такую газету, что перед ней померкнут романы Дюма-отца…» Работали вместе: он – Кравцов, и они – Изя Бабель, Костя Паустовский; Верка Инбер захаживала со своими стихами, Валька Катаев в турецкой феске… – коллеги по редакции. Когда в январе 1963 года во время кампании по ликвидации нерентабельных многотиражек «Моряк» закрыли, Кравцов поехал в Москву. «Яша, – сказал Паустовский, – для вас я это сделаю». Через несколько дней позвонил: там, где надо, ему сказали, что пускай «Моряк» выходит и дальше. Сразу после этого звонка они выпустили номер; газета благополучно существует и по сей день. Да, Паустовский до конца оставался другом «Моряка» и Одессы, но в город больше никогда не вернулся. После Костиной смерти приехала сиделка с его последней просьбой: отыскать Кравцова, передать привет «Моряку», поклониться Пушкину и Черному морю.

И Бабель в Одессу не вернулся. Он уехал в 1925 году, и провожал его всего один человек – как раз Кравцов. Честно говоря, он и сам уже не помнит почему. То ли никто из знакомых не знал даты отъезда, то ли никого в этот момент в Одессе не было… Впрочем, тогда это казалось не важным. Изя Бабель уезжает, ну и что, вернется ведь. Кравцов помнит только, что чемодан у Бабеля был тяжелый и он, как младший товарищ, помогал этот чемодан нести. Потом они прогуливались по перрону, и Бабель сказал: «Мне бы хотелось оставить тебе что-нибудь на память». – «Ты же вернешься…» – «Нет, – ответил Бабель, – не вернусь». И достал из кармана трубку в футляре: львиная лапа с когтями и янтарный мундштук, а футляр из сафьяна, снаружи красный, внутри синяя бархатная подкладка. Еще он дал Кравцову записку, на вырванном из блокнота листке. Сказал: «Может, тебе когда-нибудь пригодится» (он ведь уже тогда был БАБЕЛЕМ). В записке значилось: «Настоящим горячо рекомендую Кравцова как талантливого репортера, с которым я несколько лет работал в газете „Моряк“. И. Бабель». «Эту рекомендацию Бабеля – так уж вышло, – говорит Кравцов, – я никогда никому не показывал»[12]12
  Кравцов никому не показывал эту рекомендацию, потому что Бабель был арестован по обвинению в шпионаже, посажен в тюрьму на Лубянке и в 1940 г. расстрелян. (Примеч. автора.)


[Закрыть].

Адреса Бени Крика

Первый одесский рассказ Бабеля «Король» был напечатан 23 июня 1921 года в «Моряке». В качестве главного действующего лица там фигурировал Беня Крик. На страницы газеты ворвались новые герои с сочным языком, своеобразными нравами и насквозь гротескной жизнью. Все они имели реальных прототипов и жили на Молдаванке, возле товарной железнодорожной станции. Я их, разумеется, не найду, но хотя бы увижу Молдаванку (Саша Кноп – репортер из «Моряка», молодой, шустрый, разбирающийся в политэкономии, – объясняет, что прежней Молдаванки уже нет, она, видите ли, могла существовать только при прежнем строе. Люди, подобные Бене Крику, – порождение тогдашней экономической ситуации.)

Миша Глед, фотокорреспондент, утверждает, что настоящий Беня, то есть реальный король одесских бандитов Мишка Винницкий по прозвищу Япончик, жил на углу Прохоровской и Глухой, в доме Пименова. (Глед известен тем, что, получив от редактора задание: «Сгоняй на Пересыпь, экватор сломался», – кинулся искать сломанный экватор; кроме того, Миша был свидетелем всех важных одесских событий и дружил со всеми одесскими знаменитостями. Он видел легендарную Марусю – как она шла со своей бандой. А прямо за ней комдив Котовский на белом коне – и спрашивает: мальчик, где Маруся? И не кто иной, как он, Миша, показал комдиву, в какую сторону направилась Маруся.) Глед тоже жил на Прохоровской, только в доме 28, и конечно же Мишку Япончика знал лично и до сих пор прекрасно помнит: «Раскосые глаза, нос с горбинкой и челка на лбу, вот тут, нет, не тут – правее…»

Итак…

Первый адрес

Угол Хворостина и Запорожской (названия улиц изменились). Дома Пименова уже нет. На этом месте выстроили жилой корпус для сотрудников Завода медицинского оборудования № 2, однако прежние жильцы пименовского дома по-прежнему здесь. В двадцать седьмой квартире – Корентьев, токарь. Нет, Мишку Корентьев не помнит, он работает на заводе медборудования – что у него могло быть общего с Япончиком, здесь проживают только приличные люди. Однако его дочка Люда, студентка, Бабеля читала, ей любопытство гостей понятно: пойдемте к соседям, может, Инна из шестнадцатой квартиры что-нибудь знает.

Люда учится на четвертом курсе Педагогического института. Через год заканчивает, впереди – работа в школе. Всем бы хотелось работать в Одессе, но оставят только тех, у кого здесь супруг с высшим образованием, так что Людины подруги уже на третьем курсе норовят выйти замуж. Ясное дело, по любви, но каждая старается, как говорится, совместить приятное с полезным. Чтобы и любовь, и удачное распределение. Самые завидные женихи – моряки. С нынешним моряком и о Рождественском можно поговорить, и об Антониони, и как стирать нейлоновую рубашку, к тому же моряк ходит в плаванье, привозит потрясные шмотки, да и работа в городе гарантирована – моряка ведь в провинцию не пошлешь. На один корабль требуется в среднем пятьдесят человек. «Вы, наверно, представляете, сколько новых судов ежегодно спускают на воду. Наш флот растет неслыханными темпами», – подчеркивает Люда.

Соседка Инна (квартира номер 16), в свою очередь, мечтает поступить на историю искусств. Пока она работает в химчистке. Отпарывает пуговицы и выдает квитанции. Какая связь между химчисткой и историей искусств? Самая прямая. На дневном отделении конкурс двадцать человек на место, а на заочном – всего пятнадцать. Но чтобы поступить на заочное, нужно работать, вот она и работает в химчистке. А если не поступит? Будет сдавать снова. И снова. Ничего страшного, здесь, в Одессе, если надо, и по пять, и по шесть раз сдают. Одна ее подруга поступила в медицинский с восьмого раза.

Инна с Людой пытаются мне помочь. Снимают с полки книгу Лукина и Поляновского «„Тихая“ Одесса». И у нас появляется новый адрес Мишки Япончика: Госпитальная, 11.

Итак…

Второй адрес

Седая старушка с миндалевидными глазами.

– Говорят, в этом доме жил Мишка Япончик. Вы его, случайно, не знали?

Старушка снисходительно улыбается:

– Я не знала Мишку Япончика? Как же я могла не знать Мишку, если я шила свадебное платье его невесте?

Из окна высовывается дочка: какие-то незнакомцы пристают к матери. Чего им надо? Уж наверняка добра от них не жди.

– Ма-ма! Иди домой!

– Понимаете, – мечтательно говорит старушка, – когда-то я была самой модной портнихой на всей Молдаванке. Кого хотите спросите: Соня Калика. Да, это я. Так кого же еще Мишка мог попросить сшить свадебное платье? Ах, что это было за платье… И кружева, и оборки, и гипюр…

– Ма-а-ма!

На следующее утро мы приходим вместе с Мишей Гледом, чтобы сфотографировать Соню Калику. Квартира заперта, соседка показывает ключ.

– Ясно, – мигом соображает старожил Молдаванки Миша. – Дочка ей вчера сказала: «Мама, вот увидишь, завтра они снова придут. Сиди тихо и никому не открывай».

– Бедная тетя Соня, – вздыхает Глед. – Интересно, эта соседка хоть ее кормит?..

В любом случае, теперь мы знаем, что по этому адресу Мишка Япончик не жил – за это тетя Соня ручается. «Но, – сказала она, – рядом, в доме двадцать три, жили его сестры».

Третий адрес

Госпитальная, 23. Напротив дома, в котором играли свадьбу Двойры, сестры Бени Крика. Типичный молдаванский двор одноэтажного дома. Крохотные палисадники, обнесенные штакетником, в каждом – столик и лавочка, на каждой лавочке – семья. Болтают, едят сушеную тараньку и маслины, запивая «Московской».

– Чего ей?

– К Японцу приехала.

– Отойдите, – кто-то ревниво оттесняет моментально собравшуюся толпу. – Это мой свояк или ваш? Вы мне вопросы задавайте. Мишкина жена и моя – родные сестры. Мы с Мишкой свояки.

Свояк Сема рассказывает: все погибли в Одессе во время оккупации (ни за что не захотели эвакуироваться). Жива только дочь Бени Крика, Аделя Винницкая, она живет в Баку. А Бенина внучка – заслуженная учительница. Сын Семы, кстати, тоже учитель. Воспитывает ребятишек в детском доме, на конкурсе современного танца получил вторую премию за хали-гали. «Детский дом – очень ответственная работа. Дети там, понимаете, иной раз хулиганистые, из не очень приличных семей…» Что же касается Мишки, так на Мясоедовской, 22, квартира 2, первая комната налево была его спальня…

Четвертый адрес

Мясоедовская, 22, квартира 2, первая комната налево.

Инженер Валентина Гаморина, специалист по холодильному оборудованию. Их предприятие экспортирует это оборудование в восемнадцать стран. Задача Гамориной – проверять, нет ли в какой-нибудь из этих стран патента на тот вид продукции, который предприятие туда поставляет. Если патент имеется, заводские инженеры немедленно меняют конструкцию изделия.

Про патенты мы говорим шепотом, потому что дочка спит. Устала очень: учится музыке, частным образом, тут, через дорогу, недавно вернулась с урока. На Молдаванке теперь все учатся музыке. Потому что современная Молдаванка – уже не тот старый нищенский район. Люди работают, неплохо зарабатывают, а когда у человека появляются деньги, ему хочется иметь то, что всегда имели те, кому хорошо жилось. Например, пианино. Так что покупается инструмент, желательно немецкий, за тысячу двести, в кредит. Не какая-нибудь там молодежная гитара. Серьезная музыка, фортепиано или скрипка. Как Давид Ойстрах, Эмиль Гилельс, Яша Хейфец, Яков Зак. Все они, чтоб вы знали, с Молдаванки.

Средняя специальная музыкальная школа имени Столярского – самая популярная в городе. Двадцать пять человек на место, всесоюзный рекорд. Попасть в эту школу – великая удача. Вот мама Олега Дьяченко, фармацевт, – она бросила работу, чтобы воспитывать талантливого сына. Олег в этом году сдал вступительный экзамен в школу Столярского лучше всех и в первый день учебного года будет перерезать ленточку. Ленточка должна быть непременно красной и атласной, так что бедная мама Дьяченко уже неделю бегает по магазинам.