Текст книги "Моя жизнь с русскими. Или Свой среди чужих"

Автор книги: Гвейн Гамильтон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

Фотография

Я его видел только на фотографии – снимали в кабаке. Сидит он, темно-волосый, худой, на вид немножко интеллигентный, и пьет молоко через трубочку. Рядом с ним сидит девушка, русская, тоже темноватая, с немножко отчаянными глазами, на четвертом месяце беременности – пиво хлестает. Встретились они вдруг, как обычно встречаются, и все как по маслу. Сам он – канадец из Квебека. То есть когда спрашивают, типа, «О, ты из Канады?» Он всегда отвечал: «Нет, я из Квебека». Все туземцы уважали его за непредсказуемость – любил он употреблять выражения, которые не ожидали услышать от иностранца. Ну, называет кого-то вдруг ласково «парнишкой» или пословицу выговаривает в тему.

Много было у него любимых таких слов, но самое-самое – слово «блат». И все делал «по блату», от самых важных до самых незначительных вещей. Нашел себе работу в Москве по блату. Работал личным помощником какого-то знакомого директора. Купил себе машину «Ниву» и по блату получил президентские номера. Милиция постоянно тормозила его, не могли понять, чего это «Нива» с президентскими номерами. Подходили к машине, и он как начинал кричать – сразу понимали, откуда у него номера. Познакомился с девушкой по блату. То есть, он дружил с австралийкой, и у нее была подружка русская. Он ее увидел один раз и потерял сознание. Когда оклимался, попросил сразу познакомить с ней.

Австралийка по имени Вика тоже была на фотографии, сидела рядом с русской девушкой с другой стороны. С Викой я был слегка знаком, а лучше знал ее бойфренда. Вика была, так сказать, интересная. Как и многие, она не сразу могла ответить на вопрос: зачем приехала? Колебалась несколько недель, потом стремительно поняла: русского мужика найти. Когда какой-нибудь мужик проходил мимо, она выходила из себя и чем бы ни занималась, сразу бросала дело, глазки начинала строить, с волосами начинала играть, и не переставала, пока не пропадет мужик из вида. Учила русский, но не очень получалось у нее. Во-первых, потому что она большинство времени проводила, играя с волосами. Во-вторых, потому что у нее просто не было таланта к этому делу.

Приехал примерно в одно время с ней молодой швейцарец из итальянской семьи, который на фотографии сидит рядом с молокопьющим нашим другом. Темненький и очень талантливый. Играл на аккордеоне и на трубе. Говорил по-немецки, по-французски, по-итальянски. Английского не терпел и практически ни слова не говорил. Хотел русский учить и, естественно, найти себе русскую красавицу. Когда говорил о русских красавицах, у него глаза начинали выпрыгивать из головы: «Мама миа! Какие они милые и прекрасные! Боже, как они все понимают красоту!» И все такое.

Проходили австралийка и швейцарец мимо друг друга каждый день в коридоре школы. Две противоположности. Она вся в улыбках, не смотрит куда идет, людей задевает, хохочет, и так далее. А он – тихо идет, хандрит себе, не особо улыбается. Она на него случайно смотрит, словно его нет, и даже своей сумочкой его ударяет, не замечая того. А он, как только ее слышит, английскую речь ее, весь напрягается, пытается уйти в другую сторону, иногда успевает до того, как она его заденет, иногда нет. И так каждый день в течение года. Замечали друг друга? Думаю, что да. Влюбились сразу? Это уж, не думаю. Даже когда начали встречаться, по всей видимости, делали это с некоторой неохотой.

Видно его раздражало, когда она говорила по-английски (друг с другом они говорили по-русски), и то, что она говорила по-русски с английским акцентом.

Ее, думаю, очень сильно раздражало то, что он не русский. Немецкий, французский, итальянский – ей были по фигу. То, что он хорошо говорил по-русски – помогало. Помогало и то, что играл на аккордеоне. Когда ей становилось особенно тяжело от того, что он не русский, она его просила играть какую-то русскую мелодию. И он любил играть, ради нее даже быстренько выучился играть на балалайке, и это помогало.

Разговаривали между собой на русском, но очень упрощенном, поскольку она по-другому не умела. Темы разговоров у них были, соответственно, простые: как тебя зовут, какая сегодня погода, откуда ты, что ты любишь делать в свободное время, и так далее. Вскоре на все возможные темы переразговорились. Тогда пошли на улицу, с местными знакомиться. Ну, к какому-то киоску ходили «Боржоми» покупать, потом обратно домой – узнать друг у друг еще раз как зовут.

Он пытался ей помочь с русским, но очень они были разные, и способы изучения у них тоже были разные. Он любил сидеть, читать, информацию зубрить, а вот ей такое не пойдет. Не могла так долго сидеть на одном месте. Тогда пошли они на улицу опять. В живой жизни учить, на примере. Сначала он подходит к киоску, чтобы дать ей пример того, как дело делается, и спрашивает: «Будьте, любезный до конца госпожа, „Боржоми“, силь ву плэй».

Но на него всегда очень плохо реагировали, почти никогда не давали, что хотел, не понимали, а если давали, то без лишних спасибочек или пожалуйста. Ну, его не любили, морда у него такая невеселая, темная, ну, почечник что ли?

Потом ее очередь повторить по примеру, она подходит и говорит: «Ха-ха, привет, „Балтику“ дай?»

И ее всегда понимали, будто с полуслова. Не договаривала еще – и «Боржоми» уже в руке. Любили.

Полагаю, его это раздражало самую малость. То есть, акцент у него – отменный. Иногда, правда, принимали за русского из Прибалтики или же с Кавказа, но уж точно не за иностранца западного. У нее – ну, такой, сильный. Иногда принимали за американку. Грамматика у него – тоже отменная. Иногда исправлял ошибки у туземцев. «Прошу прощение, – говорит официантке, – кофе, конечно, он, а не оно», – или подобную незначительную ерунду. И анекдот на эту тему любил рассказать: «Приходят люди, и каждый там заказывает: „Одно кофе“. И начинаешь думать, будто никто не понимает ничего. Приходит мужик, на вид не самый умный, и говорит: „Один кофе“. Думаешь, типа „Ура! Наконец!“ – и все такое. И просит еще мужик: „И один булка, пожалуйста“».

Любил очень этот анекдот и смеялся.

А у нее – грамматики не было, и главное, желания ее учить – тоже. И анекдота не понимала. И хотя, казалось бы, все должно быть в его пользу, люди его не понимали и не любили, а ее – очень любили и понимали.

Вот у нее была знакомая русская красавица – Жанна. И когда наш друг из Канады, Льюи, ее увидел, то сразу забыл дышать и в обморок упал. Когда проснулся, ее не было. «Познакомь, – говорит, – поскорее, а то я в монастырь уйду».

Но не познакомили – такова судьба. Русская красавица уехала иронично со своим бойфрендом в долгое путешествие в Швейцарию. И он ушел в монастырь – иконописью заниматься. Год прожил послушником. Почти в тот день, когда она приехала, он ушел из монастыря. Четыре месяца спустя они сидели в кабаке, млеко и пивко пили.

Австралийка Вика и темно-угрюмый швейцарец начали встречаться с другими, вскоре после того как эту фотографию сняли. А у Льюи с Жанной первенец родился. Эммануил. По русскому обычаю не хотели пускать Льюи в больницу на роды. Ждал он под окном и бросал камушки в него. Медсестра злобно вышла сообщить ему, что родился мальчик, который не доживет до утра, и попросила камушки оставить в покое. «Нормально, – сказал он. – Умрет сейчас мой сын, и мне даже не дадут его увидеть в живых».

Тогда не задумаваясь он помчался домой, одел рясу, которую еще хранил со времен монастыря. Вернулся в больницу и спрятался за дверью, пока медсестра, которая злобно говорила, не вышла куда-то. Тогда подошел к другой медсестре и сообщил, что его вызвали младенца несчастного крестить поскорее. Его подвели, и он ребенка крестил своим чином. Дал ему имя Эммануил. «Потому что должен был умереть», – сказал он потом, таинственно. Но Эммануил выжил. Тогда и Льюи с Жанной расстались.

Смотрю на эту фотографию и думаю философически: какой все-таки смешной и бессмысленной иногда кажется жизнь…

Дословный перевод

Переводить дословно, кажется, никто уже не переводит. Нет, студенты теперешные уже более утонченные, по тем старым граблям больше не ходят. Поумнел народ. А по сравнению с новыми людьми, мы-то, елки-палки, какие были невежды. Прямо неловко признаться. Ошибались вокруг да около. Какие устаревшие ошибки мы только не совершали в своем научном невежестве. Но всего больше – грешили в дословном переводе. Думали по-своему, переводили по словам, не подозревая о собственной грубости. Говорили своими словами на другом языке.

Так, кто-то может тут подумать невольно, по старой привычке: ну и что ж тут такого? И даже может тайно недоумевать. А в том-то все и дело, что такая ошибка приводит прямо к недоумениям, путем недопонимания и его сестры – негодования. Уж такая она вещь злоопасная и тонкая. Кто-то говорит, кто-то слушает, и тот, который слушает, думает: вот и высказал собеседник, старый хрен, слова совершено четко на моем языке, правда с каким-то хрупким акцентом. Все понятно, а смысл-то совершено неожиданный, то есть: чего он пытается добиться? И чаще всего кажется тому, кто слушает, будто говорящий то ли над ним издевается, то ли просто тормоз какой-то. И после любого из этих выводов, сердится, блин.

Ну, возьмем пример из чистосердечных ошибок прошлого.

Кушать надо всем. И в гости ходить тоже, особенно когда зовут. Бывает и обратное – к себе привлекаешь, ну, захотелось стряпать вдруг, и зарплату получил, есть что поесть, кроме картошки. А вот если гостей принимать и переводить дословно, продолжая думать по своему западному образцу, будут недоумения. Будут, может, слезы и обиды. Рассердятся и покажут, где раки зимуют.

Начнется с приветствия, самого обыкновеного и вежливого. Откроешь дверь и скажешь по-английски, только на русском: «Сделай себя дома (make yourself at home)». Услышат гости и не поймут сразу. Подумают, может, показалось, может, не так услышали. И так как вечер только начинается, и настроение еще вот какое, всё же войдут и разденутся. Ботинки снимут. Оденут тапки, если с собой принесли. Немножко посидят, встанут, выйдут на балкон покурить.

Когда придут, ужин уже будет стоять на плите, и вокруг нее – куча тарелок. И стукнет гостей тогда второе самое что ни на есть вежливое и уважительное выражение английской культуры. Скажешь тогда гостям: «Помоги себе (help yourself)». И не дожидаясь, пока гости себе помогут, сразу возмешь тарелку и начнешь себе накладывать, а потом пойдешь в другую комнату. И гости могут очень серьезно ошибиться в понимании того, что только что произошло. Могут подумать, будто что-то плохое. Не берусь даже представить, какие могут прийти темные мысли. Сказал бы только, что не просто так, а от избытка уважения все сделано было. От избытка уважения предоставил дом в распоряжение гостей. Честь такая, на самом деле. Честь и дословный перевод.

Скорее всего, гости еще тут. Потому что кушать еще не начали, да и еще раз подумали: может, не так поняли. Может, галлюцинации. Ну, непонятно. Но если не начнут быстро класть себе еду, если будут стоять и думать, смогут услышать еще одно заботливое выражение, переживание за гостей. Переживая, что гости стесняются, подойдешь и скажешь несколько раз: «Идите вперед (go ahead)». Улыбнешься и скажешь это. И подумаешь, что гости понимают: ты хочешь, чтобы всем было свободно и вкусно. И если они перетерпят это сложное начало, не скажут открыто о своих недоумениях, то почти все уладится. Потому что больше вежливых выражений не осталось. Пришло время жрать. Что и сделаешь. И не будешь отвлекаться, потому что не любишь, когда отвлекают от жратвы.

Конечно, и тогда небезопасно. Гости могут подумать: «Странно, что никто не желает приятного аппетита». Могут не понять, что те, кто пригласил, не желают ничего, потому что желание, так сказать, прямо у всех на глазах. Это может показаться странным и немножко несовременным. Ну, что я скажу в ответ на это? Ничего не скажу. Понимаю, понимаю, как это выглядит, но опять – выражения нет такого у них, у чужеземцев. Можно, конечно, как французы: бон аппитит синьер. Но это другой язык. Можно перевести, но и это уже будет дословный перевод, потому что понятие отсутствует. Да и ладно.

Вот если гости пройдут через это, и никто еще не скажет ничего, то можно уже расслабиться и, буквально говоря, наслаждаться собой (enjoy yourself). Если, конечно, не захотят гости еще раз пожрать, в случае чего им повторно скажут: «Идите вперед, помогите себе (go ahead, help yourself)». Но предположим, все прошло хорошо, и все уже начали наслаждаться собой, тогда можно и расслабиться.

Хотя осталось еще одно выражение, не подлежащее переводу. Но оно применяется, когда сам в гостях, а не когда гости к тебе пришли. Поэтому его не услышат. Ну, по крайне мере, пока не пригласили в гости чужеземца, чтобы показать, какое на самом деле должно быть гостеприимство. Тогда услышат. Но только после долгого и прекрасного вечера. И каким бы выражение не было сильным и непереводимым, сможет ли оно разбить такой хороший вечер, который без каких-нибудь приключении приключился? Ну, может, гость еще, конечно, по-своему поступит, может, будет упорно отказываться водку пить, не понимая, что надо, или возьмет еду и начнет сам себе на тарелку накладывать, а потом хавать до того, как те, чей дом, даже присели. Но это все, так сказать, может быть, а может и нет. От обстоятельств зависит.

А вот выражение под конец. Ну, проводят до двери, скажут спасибо, что пришел, и тут чужеземец ответит, очень вежливо, но дословно: «Спасибо, что поимели меня за ужин (thank you for having me for dinner)». И что хозяева подумают? Не знаю. Могу только головой качать. Не знаю я, не знаю, что подумают, и знать не хочу. Скажу только, что гость не это хотел сказать, а другое – то, что звучит очень нормально и безобидно. Вот.

Should I stay or should I go…

Совесть не дает мне покоя, считаю своим долгом всех предупредить: не приезжайте в Канаду, вам не понравиться здесь, если вы русские. И среди русских люди есть разные, конечно, но даже те, кому нравится, не нравится. Жалуются, а потом говорят: нет, Канада прекрасная страна, мы не жалеем, что уехали, хотя здесь полный отстой во всех отношениях. Но особенно в том, что касается людей. И медицины. И культуры. И языка.

Поэтому не могу больше молчать, хочу всех предупредить: не приезжайте в Канаду, не понравится вам.

Каждый, за исключением может двух-трех человек за всю историю, доходит до момента, когда его новый язык и культура становятся ему ненавистны. Когда я только вернулся в Канаду и работу искал, в «Обществе для Новых Иммигрантов» («ОНИ») в Ванкувере говорили об этой ненависти приезжих, связанной с канадской культурой. Существует пять, говорили «ОНИ», стадий, и ненависть эта, по их мнению, обычно начинает проявляться на третьей стадии.

Правильно говорят, конечно, знают свое дело, но все же я хочу выдвинуть альтернативную схему для рассмотрения в «ОНИ», потому что им не приходилось часто иметь дело с русскими. В одном я согласен: ненависть в полной мере не проявляется до третьей стадии, в этом «ОНИ» совершенно правы.

Вот. По данным «ОНИ» на первой стадии люди испытывают что-то вроде эйфории. Все в новой стране проживания кажется блестящим, красивым, прекрасным, культурным. Возможно, так действительно бывает и у китайцев, филиппинцев, гаитян и т. д. А по моим данным русские в Канаде, как правило, испытывают почти мгновенное разочарование. На первой стадии они видят грязь, бездомных людей, которых часто называют «шпаной», местных людей, которых тоже называют «шпаной» и путают с бездомными, и полное отсутствие какой бы то ни было культуры. Это еще не ненависть, это всего лишь глубокое презрение. Ну, мгновенное разочарование.

Видят, конечно, и пару хороших вещей. Во-первых, цветочки везде. По бульварам, в парках. И конечно, никто, кроме новых иммигрантов, не крадет их. И еще видят, что все так расслаблены, и поэтому местные одеваются как бомжи. И нравится, действительно, расслабленность, нравится отсутствие стресса, нравится тишина. Но это более или менее все. Это первая стадия.

По мнению «ОНИ», вторая стадия включает в себе то, что называют «культурный шок». У кого он сильнее, у кого слабее, обычно, зависит от того, насколько сильную испытывали эйфорию. Так как русские, по нашему мнению, испытывают шок сразу под видом разочарования, вторая стадия бывает всего лишь продлением первой. Но так как она длится достаточно долго, она отличается все-таки от шока, испытываемого на первой стадии. Бывает она более утонченная, более открытая. Если на первой стадии боялись открыто признаться в недоумении, то на второй уже переходят на бранные слова.

И тогда, по мнению «ОНИ», начинается третья стадия, с полной ненавистью и разочарованием. Хочется домой. «Какого черта мы здесь торчим? Нас не любят, мы их не любим, и т. д…. Безумные они все. Ходят в кедах без носков. Об утюгах никогда не слышали. Бабы не знают свое место, феминисты какие-то разъяренные правят балом. Мужиков настоящих нет, все какие-то геи. Не стригутся, не бреются. Штаны не могут правильно поднять, все висит возле колен, как у черных. Это явные признаки безумия. Избалованные эти западные люди. Шашлыки не делают, только гамбургеры да гамбургеры. Избалованные. Да и сколько здесь китайцев».

И все это, уверяют в «ОНИ», вполне обычное дело. Это не только неизбежно, это нужно и закономерно. Бывает это у всех. У самих китайцев, у корейцев, у египтян, у всех. Ничего для науки здесь нового нет. Об этой третьей стадии давно знают. Только не знают о ней новые иммигранты. Приезжают и не подозревают. Об этом никто не говорит заранее. И это, я считаю, стыд и срам для канадского государства. Они просто обязаны предупреждать. Поэтому я и пишу. Будьте подготовленными к третьей стадии. И будьте готовы на ней буксовать.

Да говорят, что часто буксуют на ней. Что значительная часть иммигрантов не может ее проехать до самой смерти. Только маленькая, заветная часть достигает четвертой стадии – стадии смирения. Чаще всего совсем не могут смириться с участью. И до пятой стадии, до тихого довольствия, уж точно не доходят. И почему – плечами пожимают, хмурятся. Не знают точно. Ну, трудно привыкнуть к новой культуре. Где родился, там и пригодился. Если в детстве ели манную кашу и любите часто об этом говорить с другими, кто тоже ел манную кашу, чего вам делать в стране, где едят бекон с кленовым сиропом на завтрак и по настоящему любят только гамбургеры? Где крокодила Гену не знают и смотрят только плохие мультики Дизни? Но самое обидное, на мой взгляд, это то, что канадское государство молчит. Вроде знают, что не понравится никому, но молчит. Может, потому, что, как ни странно, учитывая все обстоятельства, никто не уезжает. Остаются мучиться, бедные страдальцы. И решает государство, что все довольны, раз не уезжают. Но это не так. Хотя действительно хотелось бы знать: почему не уезжают?

Рабби Бернс и Вечное Шотландство

25 января. Саскатчеван, место нашего изгнания. Мне десять лет. Падает снег крупными снежинками. Солнце садится. Стоит мороз крещенский. Я весь трясусь но не от холода. Сидит отец мой возле камина и улыбается.

– Паренек, – говорит, улыбаясь еще пуще – поздравляю, черт возьми! Сегодня ты станешь мужиком. Первый раз сыграешь на Бернс Дай. Играй на славу. Не забудь клан Макаули, да и Камбел. Ну, и для этих негодяев из Клана Камрэн тоже сыграй разок, на фиг. Шотландию не забудь.

А как. Забыть-то я конечно не собирался, если бы и мог. С детства меня поднимает отец в четыре часа ночи, дышась тяжело со сильным запахом односолодовой шотландской гордости, и выводя на кухню заставляет меня петь песни Клана Макаули и Клана Камбел. И заканчивалось всегда тем что заставляет меня клясться умереть ради Шотландии, что и всегда охотно делал. Умереть-то ради страны которую никогда не видел я готов был, даже в десять лет. А сыграть на вечер Роберта Бернса – куда страшнее. Потому что если паршиво сыграешь – захочешь сдохнуть, да тебя не возмут в рай и придется тебе всю жизнь ходить с башкой опушенной от понимания того что изгадил день памяти вечного поэта.

Приехали на место. Через окна видны мужики в кильтах. Волынщыки курят и разминаются. Мы входим в зал, где накуренно и в тоже время как-то свежо. Легкий запах потрохи смешается с тем самым односолодовым виски. Запах счастливого канадско-шотландского детства. Запах вечного поэта Рабби. Запах сразу выбил из меня страха. Клин клином. Я сыграл на славу. Для Клана Макаули. Для Клана Камбел. Даже для тех негодяев из Клана Камрен которые, как уверял отец, всегда спирали наши овечки и коровы зимой. Но паче всего сыграл для Рабби, бедного да честного шотландца, как мы все, черт возьми. «Был честный фермер мой отец, он не имел достатка…»

Пятнацать лет прошли с того дня, и много изменилось в моем понимании жизни и самого вечного поэта. Вот, 25 января. Стою я в подъезде на второй балтийской улице в москве, пиво пью с пацанами и пытаюсь объяснить суть этого изменения Кольке и Грише. Ване по барабану, ему можно и не объяснить.

– Да я не говорю, – говорю, – что Маршак плохо перевел стишки, просто другой дух получился, понимаешь? Ну, вкус-то другой. В оригинале он не серьезный, он вообще шут, понимаешь, издевается, а вот у Маршака получился какой-то пафосный образ патриота. Это непременно есть, есть. Но настоящий шотландский патриот – издевается над пафосом, понимаешь?

Но Колька не впечатлен. Он вобще не верить что Бернс шотландец, и думает, кажется что писал на русском языке.

– Да че ты гонишь!? Бернс – поэт Советского Союза, Бернс наш, – говорит, и убегает в киоск за бутылкой портвейна как бы слыша слова самого Рабби «Вина мне пинту раздобудь…»

– Да, – хочу сказать, – Россия родина слонов, я понимаю, – но Гриша меня перебивает. – А ну-ка, стишок какой-нибудь помнишь в оригинале, раз он не наш?

– Ей Богу!– говорю, – сейчас получишь в оригинале, блин. – И начинаю я читать первое что приходит в голову. – Fair fa» your honest, sonsie face, great chieftain o» the pudding race! Aboon them a» yet tak your place, painch, tripe, or thairm…

– Че-че?! Че это значит?!

– Да пес его знает. Не на английском же он писал, а на смесь шотландского с английским. Вот. Да знаешь, Маршак молодец, но мне кажется что для того чтобы правильно передать всю глубину путаницу, он должен был перевести на смесь русского с украинским.

– То есть, если бы он не был советским писателем и не писал на русском в оригинале…

– Ну да, конечно.