Текст книги "Моя жизнь с русскими. Или Свой среди чужих"

Автор книги: Гвейн Гамильтон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

Казак

Есть у меня один дружбан – потомственный казак. Ну, мы с ним на короткой ноге. Видимся иногда после работы, пивко пьем. Разговариваем по-русски вместе и обсуждаем казацкие темы. И видеться, как бы, всегда отрадно, конечно, и обсуждать. Да вот только что-то он, бедный, последнее время всегда распаленный негодованием. Никак нормально не может ходить по улицам или там метрополитену без того, чтобы не разгневаться и не растоптаться ногами. Прямо очень обидно и тяжело с ним разговаривать вечером.

Но вот вчера, к примеру, высказывал причину вполне приличную, по-моему. Прилично достали, и он в ответ в очередной день подряд вышел из себя полностью. Но только после того, как убедился, что другого выхода, кроме как из себя, не было:

– С людьми говорить не реально. Все равно не слышат тебя, если ты не кричишь. Что-то у людей наших со слухом. Ты думаешь, у тебя есть проблемы с раздутой бюрократией – я готов уже лопнуть на части, да негде будет этим частям упасть – нации меня лишили.

Все началось одним вечером, когда мы с ним размечтались, будто по свету путешествовать – это круто, и он решил себе загранпаспорт обновить до новых стандартов. Так что, в принципе, виноват немного в очередном негодовании сам я, блин. Толкнул его, может, неладное дело совершить, разрисовав, возможно, слишком красивую картину ненужной, в конце концов, границы. И он польстился, дьявол, на искушение. Отправился в стол, где первый этап к загранице находится, и там возникли сюрпризы, на которые никак невозможно было рассчитывать.

– Зато, – говорит – узнал впоследствии очень интересные вещи. Вещи, до которых я бы никогда не догадался сам – не поверил бы. В первую очередь, что я – ничейный. Ни царя у меня, ни гражданства.

– Интересно, – говорю, – и печально. А что ты имеешь в виду, елки-палки?

– Я говорю им: «Диссертацию защитил в МГУ. Загранпаспорт у меня-то был! Дед мой был оренбургский казак!» – «Ничего, – говорят, – и не хвалитесь. Сведений о приобретении тобой гражданства РФ в УФМС нет». «Вот тебе на! То есть, как нет!?» – «Да так, – говорят, – пустяки. Таких как ты – тысячи». Вот. Я никогда бы не подозревал. Но обидно все-таки, и дышать реально тяжело. Закручинился, на здоровье. «Это же безобразие, – говорю громко, чтоб слышали. – Этого не может быть, проверьте еще раз реально, пожалуйста». – «Да вы успокойтесь, гражданин, – говорят, – Так и так, тысячи подобных исков в судах всех регионов к миграционной службе – ничего здесь оригинального нет. Так что ты не гордись, – говорят, – казачья сабля. Лишить тебя гражданства проще простого – нужна тройка подписей – и ты никто, и звать тебя никак, Мазепа». Ну, тогда я пригорюнился уже без церемонии. «Какие, – говорю, – предатели! Вы-то сами предаете страну, избавляя ее от своих хороших корней. Сами посмотрите, а то будет сейчас скандал массовых пропорций». Ну, послушали, похоже, забоялись и сказали, что проверят еще раз. Проверили. И прислали мне решение свое по почте. Открываю и вижу, что я не имею гражданства и «спасибо, что обратились к нам, до свиданья». Даже не заказное это было письмо, а самое такое, что может потеряться легко. Как тебе вот эти яблоки?

– Да, – говорю, – ужас. Мне очень жаль. А что ты будешь делать?

– Да что я могу делать? Присоединиться к народу. Я тоже подал иск в суд. Теперь буду ждать.

Вот и ждет. Мы встречаемся иногда, и говорит он только об одном, кручинится – болит, вот о том и говорит. Но друг есть друг, и осуждать его сверхмерно не надо, а жалеть и сострадать, наверное, по силе.

День такой

Не знаю, но одна особа на работе со мной просто стоять рядом не может, не то чтобы разговаривать или там сидеть вместе во время обеденного перерыва. Было время – пожалуйста, пододвигалась ко мне поближе. А теперь – ничуть нету. Перестала она, кажется, уважать меня полностью. И знаете что – признаю всю вину за собой. Не скрою. Но обстоятельства были. Любой другой на моем месте посочувствовал бы мне.

Началось с утра.

Проснулся позже нужного времени и выпрыгнул из дома на бегу. Побежал и, может, не совсем адекватно застегивал пуговички, или там ремень не полностью закрыл на замок. Да и вид немножко отчаянный, человеческий облик отсутствовал. Виноват, не скрою. Но опаздывать очень не хотел. Знал, что шеф будет сегодня, и вобщем просто не люблю являться невовремя. Слава богу, а то бы забыл и документы, не привык еще носить с собой повсюду доказательство того, что я есть, а тут взял двумя пальчиками – теми, которые должны были заниматься пуговичками. И давай быстро к метро. Шеф будет на работе сегодня. Шеф будет. Пуговички подождут. Человеческий облик потом найдем.

Но чувствуют же акулы и песики кровь и отчаяние. Успешно пробежал я мимо бездомных бедных песиков, которые уже грызли кости, подаренные им добрыми женскими гражданками пожилого возраста, но угодил прямо в руки к людям, носящим достаточно красивые фуражки. Проверили документы, сделали замечание по поводу пуговичек, еще раз внимательно посмотрели в паспорт, улыбнулись и отпустили по-доброму – спасибо до сих пор им! Чудо какое!

Прыгнул в вагон, хотя двери уже практически закрылись – чудо такое, не могу объяснить. Два чуда подряд – может, день какой-то особенный. Застегнулся и выдохнул до кольцевой. На кольцевой было сложно. То есть, на человека уже был похож, но один эскалатор не работал, и люди решили толпиться бесцеремонно. Также упорно давили вперед. Когда я уже поднялся до вершины эскалатора и оказался в свободно движущемся переходе, заметил, что пуговички умудрились распахнуться, и ребята в синем опять приостановили мое стремление.

– Ну, дорогие, говорю, вы уже один раз отпустили меня сегодня.

Но они не сказали ничего, взяли паспорт и начали читать. Читали долго, растянули дело. То ли латинские буквы изучали, то ли еще чего. Но и они в конце концов отдали честь и отпустили на четыре стороны, благодарю сердечно.

Осталось буквально очень недолго до работы. Шел я вперед и не так страшно опаздывал, чтобы надо было расстраиваться навсегда. Бежал. Осталась одна станция. Выхожу из вагона. Остался один эскалатор. Поднимаюсь. Остался один милиционер… который забирает у меня документы и даже не смотрит на них, а просит идти за ним. Указывает на ментовку. Просит садиться. Просит подождать. Все просит и ничего не осматривает. Не интересуется. Ожидание у меня начало подниматься. Холодный пот. И милиционер недоволен, видимо, мной. И шеф не доволен будет. Кого еще можно разочаровать?

Наконец интересуется и открывает паспорт. Недоумевает. Смотрит. Улыбается чуть заметно. Просит прощения и отпускает с миром.

Дошел до работы, но без чувства достижения. Там удивились даже.

– А ты что здесь делаешь?

– Да я здесь работаю, говорю.

– Работают обычно с утра, а не когда желание появляется.

Я начал объяснять, как останавливали. Ничего не сказали, говорю, долго проверяли, блин, очень долго, будто виза, что ли паршивая. Не в первый раз, между прочем. Потом еще раз. И еще раз. Три раза в один проезд! Кого так останавливают часто? Как можно так жить и приходить на работу вовремя? Мне даже стало не смешно, говорю. Ни в один момент мне не было легко и радостно. Тормозят, а никакой радости нет!

Взяла администраторша паспорт, чтоб посмотреть на визу. Посмотрела внимательно. Позвала другого сотрудника. Потом еще. Все смотрели.

– Ну че, говорю, волнуясь. Нормально?

– Нет, говорит. Не нормально.

Холодно стало.

– У тебя что, сегодня день рождения?

Все эти проверки меня начисто сбили с панталыку.

Подумал секунду. Блин.

– Ну да, говорю.

День рождения. Действительно. Как можно забыть про собственный день рождения?

– Зажал, – говорит. Страшный приговор.

Люди на меня смотрят и головами качают. Кто-то подобрее. Кто-то подходит, по плечу шлепает, говорит: – проставиться надо, старина.

Кто-то желает все-таки всяких благ. А вот она, девка та, не улыбается.

– Да ты, – говорит с выражением презрения, – тьфу.

И правда, трудно с этим спорить. Надо было об этом подумать. На работе как будто каждый день пью шампанское и ем тортик «Киевский» или там «Наполеон». А к своему совсем не подготовился.

– А я-то просто подумал, говорю, что не хотят работать, и поэтому каждый день пьют шампанское, я как-то недопонял сам, что надо, серьезно. А если бы…

Но было уже поздно. Она уже ушла. И больше со мной не разговаривала.

С кем поведешься

Нас увезли в специальную комнату, похожую на ванную. Либо нам хотели сделать приятно, типа – во как нас ценят, дали собственную столовую – либо не хотели, чтоб мы заразили их детей нашим присутствием. Я склонен думать что все-таки первое.

Ну, это было начало – много, много непонятных дружеских жестов, теряющих свои значения в море культурных недопониманий.

Мы реагировали, как любые англосаксоны бы реагировали – мы улыбались и делали вид, будто понимаем.

Местные реагировали по разному.

Дети, отдыхаюшие в лагере, сидящие в общем зале, радостно кричали, что все слова им понятны по-англиски. Обычно понимали только одно, такое общеизвестное, на букву «ф». Вроде рады были нас видеть и хотели нас приветствовать.

Взрослые, работающие на кухне, невнятно реагировали сначала, потом решительно возненавидели. Мы это немножко сами обострили нечаяно. Ведь впервые знакомились с русской кухней вживую. Много чего там видели впервые, вещи, которые впоследствии и по истечению многого времени я дико полюбил и без которых жить уже не могу. Но тогда это все было впервые. И видать никогда не видал. И на глаз странно, и на вкус непонято, и в кишечках вроде сидеть спокойно не хотело. Гречка, везде лук, и огурчики, и укроп, будь здоров. Даже чай непонятно готовили. Я очень просил, чтоб мне принесли молоко, но меня сначала не поняли и принесли какой-то молочный продукт по имени «кефирчик». Мой друг, англичанин, очень переживал без своего чая и решил, что, раз молочный продукт, можно пробовать. Плеснули в чай. На вкус интересно, но не то. А когда наконец допоняли, что мы хотели с молоком сделать, напросто запретили: «Нееет, что вы, совсем что ли? Это некрасиво».

Солдаты, отслуживаюшие свой срок, тоже присутствовали. Лагерь был такой, для детей военнослужащих, или что-то похожее. Сначала этот фактик насторожил немножко. Бывало, идет какой-то солдатик или командующий с автоматом, подбегают все дети толпой и просят, чтоб дали пострелять. И начальник дает. И дети стреляют в воздух. Нас тоже позвали и дали шанс. Все по-настоящему, стреляешь – и плечу больновато, такая отдача у ружья.

Вот солдаты нас приняли радушно. Дали покурить. Очень любезно со мной обменивались сигаретами. За мои скучные «Мальборо» дали какие-то классно вонючие без фильтра. И научили говорить по-русски. Благодаря им я впервые начал лепить какие-то фразы, чтоб меня как-то могли воспринимать.

Каждый день мы приходили в частную свою столовую и присаживались. Вскоре приходили два солдатика, чья работа была нас обслуживать. С ними еда – огурчики и помидорчики в сметане с укропом; гречку или макарошки с котлетами; чай с лимончиком. Классно. Вижу эту еду во сне – теперь, когда окружен гамбургерами. А тогда это было трудное испытание: что с этим делать? Где булочки и кетчуп?! Был, конечно, черный хлеб на столе всегда, и мы с ним делали себе гамбургеры, но было не то.

Солдатики приносили еду, подавали и садились за стол. Смотрели на нас. Аппетиту это не помогало. Волновались мы: они так сидят здесь, потому что не доедаем?

Через пару дней немного расслабились. Научились есть котлеты без булок и под призором. Начали и с солдатиками разговаривать. Оказывается, они тоже хотели разговаривать. Научили нас говорить по-русски, как настоящие мужики. И попросили научить их говорить по-англиски, как настоящие мужики. Короче, классно.

С ними дружили и, как в настоящой дружбе, начали просить об одолжениях. Попросили, чтоб еду нормальную приносили.

– Ви што, – говорят – еда афигитильная. Солдати так не кушают нигде.

И мы в свою очередь пытались принести им подарочки – сигареты и так далее, но они отказывались их принять. Душевные такие ребята. Мои первые русские друзья. Я так горд был, каждое утро просыпался с чувстом своей собственной значимости – у меня настоящие русские друзья. Я уверен был, что теперь все у меня в жизни получится.

Когда воротился в Москву на меня люди начали совсем странно смотреть. Спросил, как куда-то проехать, отвечают: «Сам найдешь дорогу». В ресторане пытался заказать еду – только кивают головой и отходят. Я не мог понять. Спросил у знакомой канадки – хорошо говорила по-русски, хорошо понимала аборигенов.

– Да, – говорит, – ты странно по-русски говоришь, с каким-то кавказким акцентом. Еще и материшься, как солдат.

– Чего!? – недоумевал я, – не понял, на фиг.

– Ты с кем общался все это время? – спрашивает.

– Да, со своими друзьями русскими из Дагестана. – ответил я.

– Понятно, понятно. Ну классно. Так держать.

Только потом я узнал, что лезгин – это не совсем русский, а Дагестан – это не совсем Россия, и что говорю с канадско-кавказским акцентом.

Во как – круто.

Долгое время я ходил на рынок и пытался сохранить свое достояние – с торговцами беседовал об огурчиках и помидорчиках, но потом их выгнали по приказу государственному, очищать начали столицу, и я потерял свою связь с Кавказом навсегда. И акцент свой классный потерял, и остался у меня лишь канадско-глупый акцент. Единственное, что я мог, так это «Боржоми» пить, но потом и «Боржоми» пить стало поздно – запретили и это. Тут и сказке конец.

Банк

Не жалуюсь! Нет, не жалуюсь. У каждого своя сложная работа, каждый работает, как говорится, на износ, не жалея себя. И если каждый случайно задетый, недовольный тип будет все время жаловаться – в будущее двигаться вперед уж никак не успеем. И будущее у нас такое, что нельзя, к сожалению, всю жизнь хранить деньги в носочке под кроватью – приходится с банками сталкиваться. И с банкиршами. И банкирши не исключение. Тоже работают. Тоже двигаются вперед не жалея себя.

Присел на дорожку.

Вздохнул, встал и пошел.

В банке было на удивление мало людей, и я обрадовался – стареть в очереди не придется. Пошел прямо к кассе. Это была моя первая ошибка. Оказывается, там номер надо взять и подождать – ну, правила такие. А не будешь следить за правилами – обидятся. Охранник пальцами разными помашет тебе перед глазами. Вобщем, нормально. Без правил сложно, я согласен. Взял номер и начал ждать, пока девушка на кассе не освободится от охранника, ради которого глазки строила.

Стою, жду, но потом устал – ну, не интересно маяться одному весь день.

– Гражданка, – говорю, наконец, – будьте добры, можно у вас спросить, в конце концов?

Тут она ко мне с глазами поворачивается, ресницами удивляется:

– Чего, – говорит, – надо? – Так, ласково, скорее, из удивления.

– Счетчик открыть, – говорю, – будь ласка.

Тут удивление заканчивается, и вместо него начинаются вопросы:

– Зачем, – говорит, – надо? Какая фамилия? Год рождения? Место проживания? – И тому подобное, и очень быстро задает вопросы, чтоб не было времени лгать, наверное. И не записывает ответы, а, похоже, просто так спрашивает, искушает меня. Сначала мне не жалко, ну, хорошая практика, в принципе, но путаться начинаю, когда вопросы доходят до веса и роста – с числами и цифрами всегда тяжело на чужом языке.

– Не, – говорит тогда, – путайся тут! Иди туда, вон. Касса где, другая, вон, вишь, желтенькая юбка? Счета – это ее.

Отправляюсь туда и вижу: у желтенькой тоже глаза и ресницы. Тоже вот – старается вовсю. Каверзные вопросы задает. Бумаги вынимает. И главное – придирается.

– Не так пишется, – говорит, – а так, без мягкого знака. Не такими крупными детскими буквами, а так, нормальными. Да что за почерк у тебя? Кто тебя научил писать? – Ну, вопросы такие, сложные. И тоже не записывает ответы, а, похоже, просто так задает, чтоб человек потом засиживаться не захотел, а сразу ушел.

В конце концов, когда все возможные ошибки уже были сделаны, доходим до сущности дела – до долларов.

– То есть откуда мне было знать, что именно доллары мне нужны, мы же в России, – говорю, уже полностью вешая нос. – Ну, это же издевательство.

– Будешь знать, – говорит, – когда над тобою издеваются, а вот это – правила наши. Хочешь открыть счет здесь – первый вклад должен сделать в долларах, понял?

Правила так правила. Я понял, и меня отправили в другую кассу, к другой девушке, с глазами. Чтоб с числами работать. Хорошенькое дело. Но когда я на нее посмотрел, я подумал, что все-таки споемся – глаза у нее такие. Красивые. Красивыми глазами спрашивает, сколько я хочу купить рублей.

– Не хочу, – говорю, – купить рублей, они у меня уже есть. Мне нужны доллары.

Тогда и наши отношения скисли. Ей, похоже, за державу стало обидно.

– Но это ваши же правила, – говорю.

Но не важно было. Обида есть обида. Цифры разные начали летать туда и сюда, и я засомневался в том, что споемся.

– Я вас умоляю! – говорю я, уже готов упасть от усталости.

– Нет, это я умоляю! – говорит.

– Вы мне разменяете или нет?! – говорю.

– Да, – говорит, – но ты не поднимай на меня твой иностранный акцент, а то сейчас получишь, понял.

– Если, – говорю, – вы доллары имеете в виду, то ради Бога, получить и очень даже желаю. А если, впрочем, и что-то другое имели в виду, простите, я не понимаю, но я надеюсь, что мы сможем наладить отношения.

Похоже, она умилилась немножко, вздыхала. И спрашивает

– Курс, – говорит, – не знаешь, какой сейчас?

Но я не знал, и она отправилась узнавать, снова в обидном настроении. Когда вернулась и дала мне, наконец, баксы, я вышел из кассы весь мокрый от пота. На другой кассе желтенькая дама обрадовалась моему возвращению. Смотрела на часы. Полчаса до закрытия, может, его отправить домой, чтоб он вернулся закончить завтра? Я ничего не сказал. Может, мой унылый вид её растрогал, и она тоже умилилась.

После не слишком долгих разборок положили деньги на счет, и я вышел из банка и больше не возвращался – слишком боюсь.

Не знаю, можно ли было бы как-то улучшить процесс, не берусь учить – не банкирша я, или там кассирша пивной лавки, не знаю. Знаю только, что придираться очень легко со стороны, а вот найти реальные ответы – не легко. Я лучше деньги буду хранить под кроватью.

Рюкзак

Было время, летишь – пожалуйста, возьми с собой что хочешь на самолет, хоть козла. А теперь – какие-то жалкие 20 килограммов. Нужно было мне очень внимательно выбирать, что с собой взять. Задача не простая, ведь накопилось столько хлама. Чемоданы набил книжками, остался только рюкзак, но в рюкзаке место на два-три вещи.

ЛДПРовская майка

Одно время каждый день начинал с рассказа, типа, сосед у меня Владимир Вольфович, звонил он в дверь вчера, хотел немножко муки (кажется, что-то пек) и заодно рассказал про существительные. Хочу и вам рассказать. Или: мы с Владимиром Вольфовичом вчера чай пили. Он мне рассказал кое-что интерессное, хочу с вами поделиться. Он мне рассказал про третью форму глагола. И так занятия проходили. Студентам было интересно, сначала даже вроде поверили, будто он у меня сосед, и мне было смешно (просто думаю о Владимире Вольфовиче и сразу на душе комично – любимый он мой русский комик).

Вот приближались новогодние каникулы, время отдыха – две недели перерыв. Все счастливы – от этого поганного английского хочется отдохнуть, каким бы ни был смешным Владимир Вольфович, но устали.

Одна девушка такая, красивая, не очень любила меня, наверное, и Владимира Вольфовича тоже, встает и говорит перед всеми:

– Мы все знаем, как ты любишь Владимира Вольфовича, наслушались мы твои рассказы-сказки.

У меня в сердце стало холодно, предчувствие будто: наверное, переговорил, и она, может, ему сказала и теперь… ну не знаю чего, но ничего хорошего.

– Вот, – продолжает, – у меня подруга на Чистых прудах в офисе с ним работает.

«Да, – думаю, – труба».

– Я ее попросила и она кое-какие вещички в качестве подарка взяла, даже автограф.

Смотрю – и действительно написанно: «Гвейну, С новым годом». И про фиг даже не напомнил. Класс. Там и майка, и кепка, видео, и диск. Я сразу надел майку. Классно. По дороге домой еду в майке, в метро жарковато, и я растегнулся. Увидел майку мужик (похожий такой на этих самых – молодых фашистов) и подходит.

– Ты че, не за Путина?! – и вид у него такой, и главное – мускулы. Я думал сначала, как ответить, и решил – правду говорить всегда лучше.

– Неа, – говорю, – Владимир Вольфович у меня сосед.

И показываю автограф. Мужик стоял, стоял и погнал прочь. Я с облегчением дышал и думал: майка классная, но, наверное, надену в следующий раз только в Канаде. Вот и уложил за два года до отъезда, и она так и ждала. Теперь ношу по возможности, если выхожу гулять или чай пью.