Текст книги "Мужчины и женщины существуют"

Автор книги: Григорий Каковкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

сбилась, – она на минуту замолчала, пытаясь найти какие-то новые слова. – Я про этот Новый год. Ты знаешь, дети выросли. Я для них сделала что могла. В Москву переехала – теперь они москвичи. Но жизнь, я не пойму, она закончилась или продолжается? Я спрашиваю – ты отвечай.

Хирсанов молчал, а Людмила продолжала медленно, будто взбиралась на гору.

– Вот они ушли на тот Новый год, у них там свои компании, любовь, музыка, компьютеры. Дети – что с них взять? А я осталась одна. Одна. С телевизором. Там – все горит, они смеются в ящике, а мне не смешно. Плакать хочется. Потом соседка снизу пришла – как она почувствовала, что я одна? Не пришла – я бы, наверное, повесилась. Одиночество, наверное, как магнит притягивает. Одна. И все, и никого больше. Я все думала, весь Новый год, вот существуют мужчины и женщины, одни встречаются и находят друг друга, а другие никогда не встречаются и не находят. Ищут и не находят. Не знаешь почему? Я тоже не пойму этого. Я не хочу больше такого Нового года. Не хочу! Я ищу мужчину на Новый год. На этом сайте. Я не знаю, что в этом празднике, но я ищу мужчину на один день в году, на одну ночь, на Новый год. Он может быть женат, разведен, импотент. Полный. Которому Виагра не помогает, но Новый год он должен быть со мной! И у него все получится. Мне нужен мужчина на Новый год – вот. Поэтому я на сайте. Я хочу встретить Новый год с ним. Никогда, ни одного Нового года в жизни не встречала вдвоем с дорогим мне мужчиной, ни одного. Я хочу свечей. Много. Когда их много, они так пахнут. Шампанского. Я приготовлю утку с яблоками, ты любишь?

– Да, – ответил Кирилл, он не ожидал таких откровений и спросил: – Но неужели ты не встретила ни одного Нового года как все?

Тулупова покачала головой – нет.

– А с мужем?

– С мужем мы приехали в Москву сразу после свадьбы. Почти, – глотнув воздуха, оглянувшись по сторонам, начала объяснять Людмила. – Он – летчик, готовился к экзаменам, а я на завод устроилась. Временно, чтобы за комнату не платить. Перед Новым годом он как раз должен был сдавать летную квалификацию, но не сдал. Провалил, напился и уехал к себе на родину к матери. Тридцать первого декабря хлопнул дверью и все. Первый Новый год в своей семейной жизни я встречала на скамейке, в парке. Вдыхала морозный воздух. Знала уже, что беременна, девчонки в общежитии курили, пили, гуляли всю ночь, а у меня токсикоз первых недель…

– Давай, – сказал Хирсанов и поднял коньячную рюмку.

– Нам не много будет? Сегодня у меня почти Новый год. Спасибо тебе, Кирилл.

“Арманьяк” быстро прокатывался по горлу, потому что они пили его неправильно, быстро, по-русски. Но внутри, в животе, в руках, в теле, в сердце, расползался, как чернильное пятно на промокашке, сначала быстро, а потом с замедлением, как первый лыжник, спускавшийся с горы, оставлял свой благородный след в каждой клетке.

Все время, пока шел разговор, молоденький высокий официант с отрепетированным выражением лица стоял где-то в нескольких шагах от их стола. Он еще и года не проработал в закрытом элитном ресторане и держался за место, хотя его мучил разговор со здешним помощником повара. Тот сказал какую-то не укладывающуюся в белобрысую провинциальную голову мудрость: в жизни все наоборот: богатые – бедные, а бедные – богатые. В каком-нибудь пивном ресторане будешь белкой в колесе, но с деньгами. Сначала официант смотрел на Хирсанова и Тулупову, и внутри у него крутился тотализатор: будут ли с этого столика чаевые, хотя бы законные десять процентов? Но он краем уха слышал разговор старой пары, что-то про устриц, про Новый год, и понял, что женщина из родного ему Червонопартизанска, землячка, и в голове возникла мысль – может быть, они помогут ему не только чаевыми.

– Я тебе зачем? – вдруг спросила Тулупова. – Да – мне очень хорошо. Так красиво еще никогда не было. Но зачем тебе я?

– Отвечать не буду.

Тулупова пожала плечами:

– Почему?

– Ты мне нужна, чтоб задавать такие вопросы.

– Какие?

– Все. Я расплачусь? – спросил Хирсанов и жестом объяснил официанту, что ему нужен счет.

Официант пошел на кухню, неотступно думая, как бы половчее сказать, что они из одного с ней города, оформил счет и через несколько минут положил на стол. Хирсанов приоткрыл его, посмотрел итоговую сумму.

– Сколько? – машинально, будто расплачиваться надо было ей, спросила Людмила.

– Ничего, – ответил Хирсанов и сунул клубную карту в счет.

Ему действительно это не стоило ничего. В начале года Хирсанов встретился со своим старым проверенным приятелем, который терся в бизнес-кругах и как бы случайно, в проброс сказал, что к нему попала бумага про некую крупную компанию, которую собираются прибрать к рукам через раскручивание против них уголовного дела.

– У них есть две-три недели, не больше, – сказал тогда Хирсанов. – Тучи сгущаются.

Приятель намек понял и быстро нашел тех, кто в этой информации нуждался, несколько сотен миллионов долларов удалось спасти. Приятель заработал, а Хирсанову в качестве подарка открыл именную годовую карту в клубе на пятьдесят тысяч долларов, которая давала возможность проведения деловых переговоров в специально оборудованных комнатах, где можно было включать антипрослушивающую аппаратуру, и ресторан на двоих с неограниченным числом посещений. Год заканчивался, а он был в клубе всего несколько раз, в защищенные переговорные комнаты не верил и предпочитал тонкого свойства разговоры вести, гуляя на воздухе или в шумных городских кафе.

– Принеси еще нам бутылку коньяка с собой, – сказал Хирсанов официанту, когда тот забирал счет.

– У вас клубная карта – это не входит.

Хирсанов посмотрел на официанта с вопросом: кому ты это говоришь?

– Я попробую, – сказал официант и очень скоро пришел с бутылкой, завернутой в пакет, и картой, с которой списали сумму за этот вечер.

Отодвигая стул, когда Тулупова поднималась из-за стола, официант спросил:

– Извините, вы из Червонопартизанска?

– Да, – сказала Людмила.

– Я тоже.

Людмила взглянула на молоденькое наивно-нагловатое лицо двадцатилетнего парня, и оно показалось ей очень знакомым.

– Ты из какого района?

– С “зоны”, – ответил парень.

Зоной в городе назывался район, примыкавший к угольной шахте, к огромным горам из шлака. В ветреную погоду с них, как мелкий дождь, летела черная пыль, оседавшая на крышах, окнах домов и лопухах, растущих вдоль улиц.

– Твоя фамилия…

– Сковородников, – еще до того, как она хотела произнести ее, представился официант.

– Твой отец Андрей Сковородников, – сказала Тулупова, который раз в жизни удивляясь тому, как тесен мир. – Передавай ему привет.

– Это невозможно. Он умер.

– Как! Когда? – спросила Тулупова.

– Пять лет назад, их в шахте завалило. В газетах писали, по радио – не знали?

– Нет.

Хирсанов услышал этот разговор и достал визитную карточку. Он часто доставал ее, как бы намекая на возможность своего участия в судьбах получающих ее людей. Он знал, как человек бывает доволен, прочитывая его фамилию и громкую должность по нескольку раз, ему кажется, что номера совпали – он выиграл в лотерею, но, полежав в дальнем кармане пиджака или портмоне всего несколько дней, визитная карточка превращалась просто в бумагу с фамилией и телефоном. Дистанция между получателем и обладателем ее увеличивалась со скоростью самого быстрого экспресса.

– Обращайся, парень, – сказал он и направился к выходу, подхватив под локоть Людмилу.

Они вышли на улицу.

– Какое метро тут близко? – спросила Людмила.

– Какое метро, о чем ты говоришь?!

Хирсанов обнял Людмилу и страстно поцеловал в губы. Он еще сделал какое-то движение языком, ему казалось приятное – старался быть мачо и вроде получалось. Людмиле было хорошо, пьяно и не страшно с таким мужчиной, сильным и богатым. С поцелуями он опустился ниже, приник к груди, водил руками по спине, но она не испытывала ничего более, чем при сеансе массажа. И еще чувство благодарности.

– Кирилл, ты мне нравишься, но не все в один день. Так нельзя сразу. Я думаю, это неправильно. Мы же не дети, ну…

– Вот именно.

Хирсанов шмыгал носом, сопел, бормотал бессмысленный мужской набор: “хочу”, “не могу”, “давай” и много раз повторял ее имя, восторгался грудью. Она гладила по седой голове своего нового мужчину, а думала о Сковородникове. Он, умирая в шахте, мучился, задыхался, ждал подмоги и, может быть, напоследок, среди прочего произошедшего в жизни, вспоминал и ее, свою первую любовь – Людмилу Тулупову. Она подумала, что, наверное, зря тогда так переживала, теперь насилие смотрелось как неудачное стечение обстоятельств, не найденное вовремя слово: вот та же ночь, только осень и город другой, ей уже не семнадцать, а все так похоже. Она – с мужчиной. Таким же теплым вечером. И не знает, чем все закончится. И не только этот день, эта ночь. Она не знает самого простого – чем он должен бы закончиться? Что хочется ей? Может быть, насилие – это спасение от глупых вопросов? Где-то в глубине, в своих чувствах, как старьевщик, она искала что-то адресованное именно ему, этому красивому мужчине, правильному и богатому, облеченному невиданной ей властью – Кириллу Леонардовичу Хирсанову. Искала в прошлом и настоящем, но ничего, кроме коньяка, чувства благодарности за икру, устриц с лимоном, лобстеров и блюз, не находила. Она не видела, но чувствовала его вспыхнувшее красное лицо, его желание и произнесла непонятную фразу, соединяющую все ее разрозненные мысли в одну:

– Кирилл, а ты этому парню, правда, поможешь?

– Какому? – он забыл об отданной визитной карточке и продолжал ее обнимать и целовать в мочку уха.

– Этому официанту, моему земляку.

– Мне надо всем твоим землякам помогать или есть какой-то критерий отбора?

– Есть, – сказала Тулупова. – Его отец меня изнасиловал в парке после выпускного.

Хирсанов опешил, отстранил Тулупову от себя и посмотрел ей в глаза.

– Как?! Его сыну?! Ты сумасшедшая, ты должна лезть на стенку от одного только упоминания его фамилии!

– Я лезла. Раньше. Я знаю, ты можешь все, без тебя президент, наверное, ни одной бумаги не подписывает, – сказала она, понимая, что Хирсанов обожал, когда его о чем-нибудь просили, намекая на его всемогущество. Даже в первом отделе, когда давно-давно он проходил тестирование, его предупредили, что похвала женщин коварна и он по баллам на краю нормы: “учитывая ваш опыт, мы понимаем, но знайте о себе”.

– Ну, пообещай мне, что, если он к тебе обратится, ты ему поможешь.

– Чем?! Он – официант, чем ему можно помочь?

– Не знаю.

– И я не знаю.

– У президента есть, кто чай приносит? Пусть он носит.

– Не дай бог такую работу – там у чая одни офицеры.

– Ну, пусть он тебе носит. Тебе нужен чай в кабинет? – сказала она, будто прожила с Хирсановым всю жизнь.

– Мне не носят – я сам наливаю.

– Какая я пьяная. Твой “Арманьяк”…

– Мила, – сказал Хирсанов. – Мы могли бы поехать ко мне, но ко мне нельзя…

– …и ко мне, у меня дети, значит, мы едем на метро в разные стороны. Мне этот вариант очень даже нравится. Можно я тебя поцелую, Кирилл?

Тулупова наклонила голову Хирсанова, поцеловала и только в эту минуту вдруг нащупала в себе что-то теплое, похожее на любовь к этому мужчине.

– Такого чудесного вечера у меня еще не было!

– Подожди, – сказал Хирсанов, у него давно был свой план. – Ко мне нельзя…

– …у тебя жена, я поняла.

– Нет. Просто у меня дом такой, там незамеченным не пройдешь, каждый гость регистрируется.

– Зачем ты в таком доме живешь?

– У тебя есть фантазии? – спросил Хирсанов, продолжая гнуть свою линию.

– Сколько хочешь, – ответила Тулупова. – У меня вообще одни фантазии в голове и ничего больше. Всю жизнь одни фантазии.

– У меня тоже. Поехали к тебе в библиотеку.

– Книжки читать?

– Я хочу тебя в библиотеке.

– То есть как? Как ты это представляешь… там охрана, там Олег на входе… Там книжная пыль – у меня не гостиница с диванами. Ты что-то путаешь…

– Мила, – Хирсанов обнял свою новую подругу так, как будто между ними были десятки прожитых вместе лет. – Я скоро уезжаю с президентом по регионам, и у меня нет времени на длительные ухаживания. Мы – не дети. Ты волшебная женщина…

– …с большим бюстом, прошу заметить.

– Да, и это тоже.

– …что значит тоже?! – сказала она с новой для себя нотой в голосе. – На сайте считают, что это главное. А ты нет?

В Тулуповой просыпалась какая-то новая женщина, которую она не знала, выпестованная в бутиках и ювелирных магазинах, объевшаяся лобстерами и разного цвета икрой, исключая, на сей раз, кабачковую и баклажанную, которую готовила дома сама.

– Нет, я считаю, что главное душа.

– Чуткие люди работают у президента. Вот это подбор кадров! Но я не девушка по вызову…

– Я страстно… Я безумно…

– Не умно, – поправила его Тулупова. – Просто не умно.

– Я все беру на себя.

В ближайшем сквере они сели на лавочке, она была грязной и потому пристроились на ребре спинки. Было около двенадцати, прохожих немного, в основном прогуливались одинокие люди с собаками. Хирсанов открыл бутылку, продолжая все время говорить о себе, о том, что он делает сейчас очень важную, секретную работу, от которой зависит ни больше ни меньше – судьба страны, и поэтому сегодня у него тот единственный вечер, когда он свободен. Они встретились – и все не случайно, он мечтает, чтобы это произошло в библиотеке, среди книг, и она должна бы понять, потому что наверняка сама чувствует эротическую заряженность, исходящую от книжных стеллажей. Он захлебывался в похвалах, отпивал из горлышка коньяк и давал отхлебнуть ей.

– Со студенческих лет не сидел так на лавочке и не пил из горла, – сказал Хирсанов, когда запас слов подошел к концу.

– А я вообще никогда не сидела на лавочке и не пила из горла. Оказывается, это очень здорово.

– По приколу, – сказал Хирсанов. – По приколу.

Людмила посмотрела на седого пьяного мужчину – с вопросом: откуда такие слова?

– Моя дочь так говорит. Она на втором курсе иняза.

– Моя тоже говорит так. А сын говорит – “по чесноку”.

– За детей, – предложил Хирсанов, отпил из бутылки и отдал ее Тулуповой.

Два молоденьких милиционера появились внезапно, как из-под земли. Дальше все пошло по отработанному сценарию. Попросили предъявить документы. Хирсанов показал свою замечательную бордовую книжечку с черным штампом вездехода по президентским этажам, но она не произвела на милиционеров никакого эффекта, только раззадорила, обожгла скрытой под козырьками социальной ненавистью.

– Тогда вы должны знать, что распивать спиртные напитки в общественных местах запрещено. Вы разве этого не знаете, – холодно произнес один из них и прочитал по слогам незнакомую фамилию, имя и отчество: – Хирсанов Кирилл Леонардович?

У Тулуповой попросили “паспорт или заменяющий его документ”, но в сумке его не было, она поискала, не зная зачем, и сказала:

– У меня нет.

– Тогда, тем более, пройдемте, я вызываю машину.

И один из милиционеров по рации стал сообщать патрульной машине место, где они находились:

– …Тут в нетрезвом виде, распитие и сомнительная гражданка без документов.

Хирсанов моментально отрезвел. Он знал немало случаев, еще с советских времен, когда так, на пустом месте, ломались карьеры, просто от того, что из милиции в партком организации приходила бумага, и в постоянно идущей подковерной борьбе у одной из сторон появлялся неожиданный козырь. Он поискал в кармане деньги и, решив, что три тысячи хватит, предложил одному из милиционеров. Как будто с записанной на одной звуковой дорожке в одной невозмутимой интонации, как в метро объявляют станции, милиционер произнес:

– Дача взятки должностному лицу, при свидетелях.

– Ладно, ребята, кончайте шутить, – примиряюще сказал Хирсанов.

– Какие шутки, – отрезал милиционер тем же ледяным голосом. – Часть 2, статья 290. Должны знать, раз в администрации президента работаете.

– Женщина, вы гражданка России или Украины, у вас есть регистрация?

– Ладно, сколько вы хотите? – оборвал Хирсанов.

– Мы ничего не хотим, это вы хотите безнаказанно распивать в общественных местах. А мы ничего не хотим. Машина идет, поедем в отделение разбираться.

Хирсанов просчитывал варианты. Можно позвонить в президентскую службу охраны, но это если они не отнимут мобильный телефон, и все равно потом будет зафиксировано происшествие на компьютере федеральной службы. Можно позвонить водителю, чтобы он приехал, помог, но и это опять – сор из избы и быть обязанным, тем более что водитель хоть и свой человек, но, сто процентов, отчеты пишет куда следует. Ехать в отделение можно, но последствия неизвестны, в кармане было двадцать тысяч наличными и кредитная карточка. Хирсанов отозвал в сторону милиционера, которого чуть лучше рассмотрел: рыжеватый, прыщавый, с большими оттопыренными ушами.

– У меня есть только двадцать тысяч, и мы расходимся, – шепотом произнес он. – Это все. Мы погорячились – вы погорячились.

Ушастый ничего не ответил, подошел к напарнику, шепнул ему о сумме, названной Хирсановым. Второй, выдержав длинную театральную паузу, взглядом дал понять, что предложение принимается. Ушастый отвел Хирсанова в сторону и буркнул – “ну”.

Кирилл протянул пачку денег.

Через минуту милиционер вернул удостоверение Хирсанова и сказал по рации:

– Разобрались на месте. Отбой.

– Больше не нарушайте. Это центр все-таки, – по-отечески сказал один из милиционеров, и они растворились в ночной Москве так же быстро, как появились.

На лавочке стояла початая бутылка “Арманьяка”.

Хирсанова колотило от унижения. Такого не было никогда. Он чувствовал и понимал, что за порогом его кабинета, его круга начинается другая страна, он ее знал, анализировал, писал докладные записки, но вот несколько случайных шагов в сторону от привычной колеи и слезы накатываются от обиды и беспомощности. Какие-то нелепые и неверные планы мести возникали у него в голове, но он понимал, что бессмысленно искать этих милиционеров, хотя найти было совсем несложно, достаточно только позвонить, описать внешность, и их разыщут и накажут. Но он, с кем он тут был? Почему в сквере на лавочке? Кто эта женщина… и планы мести отступали.

– Хорошо, что тепло, – сказал Хирсанов, пытаясь сбить свой непрекращающийся поток расчетов вариантов и отыскать хоть что-нибудь хорошее в этой ситуации. – Тепло. Теплая ночь.

– А мне холодно. Иди ко мне. Обними меня, – сказала Людмила.

“Кто эта женщина? Что я с ней делаю? – подумал Хирсанов. – Зачем мне все это нужно? Все эти приключения? Я ее не знаю. Совсем. Какая-то баба с сайта”.

Он взглянул на нее в желтом свете уличных фонарей.

– Иди, – повторила Людмила. – Иди. Я тебя пожалею.

“У нее удивительное лицо”, – подумал Хирсанов и послушно сел рядом.

Людмила обняла Хирсанова, прижала к себе, и почти весь седой, немолодой Хирсанов превратился в маленького обиженного мальчика, которого приласкала взрослая тетя после дворовой драки, и больше ему ничего не надо объяснять, можно только всхлипывать и слушать, что до свадьбы все заживет.

“Мы им еще покажем”, – хотела сказать Тулупова, но не сказала.

22

– Мы им покажем! – со слезой в голосе говорила Юлия Смирнова, сжимая кулак и потрясая им в воздухе.

Они втроем, Марина Исааковна Шапиро, Юлия Львовна Смирнова и Людмила Тулупова сидели поздним вечером, запершись в заводской библиотеке над большим белым дефицитным тортом с названием “Полет”, сделанным из безе с орехами, и бутылками молдавского коньяка и шампанского.

– Мы им еще покажем, этим мужчинам, пусть только попробуют нас, замечательных красавиц, не любить! Пусть только попробуют!

– Юличка Львовна, не преувеличивай, что мы им можем показать, что они не видели? – сказала Марина Исааковна таким голосом, будто лично присутствовала при передаче Адаму пресловутого яблока.

– Что-нибудь да покажем, – вставила Тулупова.

– Что-нибудь им показывать вообще нельзя, – сказала Шапиро. – Что-нибудь надо беречь.

Каждая из женщин вспомнила о своей любовной истории, они были будто списаны, как школьные типовые контрольные работы, друг у друга. Шапиро – о поэте и художнике Сашке Куперстайне, о своем давнем институтском романе, он жил у нее два с лишним года, ради этого она пошла на разрыв с матерью. Потом все так долго, мучительно заживало, а он исчез в один день без следа, без записки, растаял, как лед на реке, и ничего не осталось. Не видела никогда, не слышала о нем. Вспоминала – да, даже скорее не вспоминала, а постоянно натыкалась, как на неверно вколоченный гвоздь. Копается в бумагах и вдруг его почерком записка: “Машка, “в траве лежал умерший дождь, остекленевшими глазами глядя в небо” [1]1
  Строка принадлежит моему другу, врачу и писателю Ивану Алексееву


[Закрыть]– это законченное стихотворение или просто строчка”?

Люда Тулупова который год мучилась с Сергеем Авдеевым и думала о нем постоянно. Ей то хотелось показать, как она его любит, как сильно, как самозабвенно, глубоко, жертвенно, то хотелось ему втолковать, что нельзя так с ней поступать, надо решиться, или он женится, или “уходит на все четыре”, и он соглашался – “хорошо, давай поговорим”, но приходил к ней с бутылкой. Она ее забирала, прятала, готовила вкусную еду, дети уже знали дядю Сережу как маминого жениха и даже, кажется, любили, а он вымаливал сто грамм “к такой закуске полагается…”. Она уступала, и он почти всю бутылку допивал сам, рассказывая до четырех часов утра о перипетиях российской военной истории. О том, что английские самолеты, приходившие в Отечественную по лэндлизу, были совсем не новые, на пределе своего моторесурса, что они уступали “мессершмитам”, а по углу атаки могли эффективно нападать только с высоты вниз. Он показывал это руками, увлекался деталями и высыпал на голову десятки цифр боевых и тактических характеристик. Набарражировав, он засыпал на кухонном диванчике.

Юля Смирнова тоже хотела вспомнить что-то такое, похожее на обиду от них, “от проклятых мужиков”, но вспоминала только своего Мирона с цветами, купленными на последние деньги, его голос, такой приятный баритон, с легкой хрипотцой, и слезы подкатывали к горлу. Но теперь не только слезы, а благодарность Мирону, который послал ей Николая Николаевича. Оттуда, с небес, вот так вот взял и послал, как пиццу с доставкой на дом. Пришла к заместителю министра брать интервью для заводской многотиражки, записала все, как полагается. Он попросил, чтобы, как только будет готово, Юлия Львовна показала ему текст – он привык, чтобы все, что идет за его подписью, было точно выверено. Она прислала с курьером расшифрованное и выправленное интервью. Он узнал ее телефон и позвонил – обсуждал с Юлей чуть ли не каждую строчку. И сказал, когда работа была закончена, что она высокий профессионал, что людей с таким чувством слова он не встречал и что только теперь понял, из каких бесчисленных возможностей языка приходится выбирать. А потом прислал билеты в театр – два билета, сказал, для вас и вашего мужа. Она ответила, что мужа похоронила почти шесть лет назад, и тогда он сказал, что хотел бы пойти с ней, если она не решит взять с собой подругу.

Вся эта медленная любовная история разворачивалась и читалась по складам вслух в небольшом пространстве заводской библиотеки. Марина Исааковна смотрела на крепнувшую любовь как на создававшуюся на глазах могучую фреску, расписанную под самым потолком храма, и еврейские шуточки были на время забыты. Они с Людмилой знали о каждой их встрече, о походах в театр, консерваторию, ресторан, на вечер поэзии, на торжественное собрание с концертом, посвященное юбилею ленинского плана ГОЭЛРО, но не представляли, как после этих походов, возвышенных обсуждений влюбленные взрослые люди окажутся голыми друг перед другом. Как достигнутый накал духовности спустится на низкие этажи физической страсти, близости, как приземлится, перестанет летать, воплотится в реальную жизнь, которая имеет простые слова и неумолимые смыслы.

Тулупова и Шапиро понимали, что Юлия Львовна может соединять эти две стороны с рукодельной виртуозностью, она владела редкой техникой вышивания любовной ткани – обращаясь друг к другу всю жизнь на “вы”, они могут заниматься этим каждый день и иметь детей.

– Существуют мужчины и …мужчины, – ответила как-то Смирнова на вопрос Людмилы Тулуповой о том, почему одни особи мужского пола ищут брака, а другие – избегают и страшатся.

“Есть женщины и …женщины”, – произнесла про себя тогда Людмила и в очередной раз посмотрела на Юлию Львовну Смирнову как на неземное чудо, от которого ничему научиться нельзя, которое есть и есть, как сок в стволе деревьев.

И вот теперь они сидели втроем за накрытым столом, в библиотеке, и пили отходную. Юля через месяц выходила замуж за Николая Николаевича, а сейчас увольнялась и переходила на работу в информационный отдел министерства. Сам Николай Николаевич переходил на работу в Совет Министров, начальником департамента, он считал, что вместе работать они не должны, но и оставаться на заводе редактором многотиражки с ее чувством слова и ответственностью – тоже не дело.

Юлия Львовна принесла торт и бутылку коньяка на обмывку своего ухода. Мила испекла пирогов с капустой и мясом – ей всегда удавалось дрожжевое тесто и друзья удивлялись, как с таким кулинарным талантом она до сих пор не замужем. Шапиро ничего не приготовила, она этого не любила, просто купила по дороге бутылку красного шампанского и все.

– Азохн вей, я не мишуге, чтобы прощаться, как на похоронах, – сказала Марина Исааковна, специально вворачивая еврейские словечки, чтобы не рассупониться и напомнить себе, что принадлежит к великому, истерзанному народу, который не слезоточит по пустякам.

Тулупова спросила, что такое “мишуге”, и получила ответ: “помешанный”.

Никто ничего не ел. Попробовали одно, другое, выпили крепко и говорили, и смеялись, и вспоминали читателя – поклонника женских форм Людмилы Тулуповой Савельева. Затем, когда неподдельным родством и любовью прониклась каждая клетка, Смирнова разлила остатки коньяка по рюмкам и сказала:

– Во мне рождаются стихи. Я их прямо сейчас зачитаю. Стихи про нас.

Женщины замерли – Смирнова должна бы писать что-то такое, у нее слог, она такой человек. Юлия Львовна смотрела на родные, раскрасневшиеся лица жаждущих ее творчества. Она медленно начала говорить, останавливаясь в поиске точных слов.

– Стихи будут белые. Белые-белые. Белее не бывает. Как снег или еще белее. Милые. Милые вы мои женщины. Моя лодка. Моя подводная лодка с парусом. Лодка, не всплывающая на поверхность. Я ухожу. Я ухожу от вас. Мы столько держались вместе. Мы воспитали детей. Наших детей – Сережу и Кларку. Вы, дорогие мои, вы со мной похоронили Мирона. И не дали умереть мне. Вы удержали меня. Мы выжили вместе. Выжили, выжили, выжили. Вы стали теми, кто не покинет мое сердце. Никогда. Не покинет. Мариночка, ты моя, Шапирочка. Как мне без тебя, азохн вей, кто это знает. Кто? Милочка. Тулупчик, ты мой, теплый. Мой нежный. Пусть у тебя на груди твоей греются тысячи. Тысячи мужчин. Пусть припадают к твоей груди. Пусть им чудится лес. Поле. Пьяная наша родина. Я люблю вас. И все. Как я без вас буду…

Больше ничего говорить не могла Юлия Львовна, голос дрожал, слезы полились ручьем и были подхвачены, будто реки вдруг в одном месте слились, Тулуповой и Шапиро. Марина Исааковна сквозь рыдания и поцелуи сказала:

– Мы сейчас станем как заливная рыба. Это все – коньяк и шампанское.